In A Melancholy Hour

В конце концов шарлатан то ли имитирует автокатастрофу, то ли объебался чем-то и правда въехал на ровном месте в дерево: Не было возможности спросить моего мужа, что произошло, но ученик сказал мне, что, по счастливому случаю, жандарм на велосипеде увидел возле дерева вдребезги разбитую машину со сломанным рулевым колесом. Он обнаружил г-на Гурджиева, лежащего без сознания на земле, его голова лежала на двойной подушке, взятой из машины. Кто мог достать эту подушку и подложить её под голову г-на Гурджиева? Вокруг никого не было. Этот повод естестественно моментально превращается в плацдарм для эмоциональных манипуляций. Придя в себя, Гурджиев объявляет о закрытии открытого всего год назад Института, потому что ученики не отходившие от него все эти недели и выносившие за ним горшки… его не любят и не понимают: …Причина [закрытия] в том, что мне раскрыли глаза люди, которые после всего, что я для них сделал, показали, как «хорошо» они мне платят за это. Сейчас, внутри меня всё пусто. Последующий внутренний монолог Ольги Гартман также наглядно демонстрирует, насколько в свою нервную систему ученики Гурджиева интегрировали этого ебаного вампира: Сейчас я по-настоящему пережила для себя смысл и значение жизни с г-ном Гурджиевым и поняла важность его личности для всех нас. Мне казалось, будто без него все жизненные силы иссякнут, и если он умрёт, то всё живое тоже умрёт. Он мучает родителей учеников, пожилых людей, переживших войну и революцию, объясняя свои действия классическим абьюзерским: see what you made me do:  Однажды г-н Гурджиев сидел с моим отцом на скамейке в саду. Мне нужно было задать г-ну Гурджиеву довольно простой вопрос; в ответ он ужасно закричал на меня, и я увидела, что мой бедный отец готов был уйти. Но г-н Гурджиев повернулся к нему и сказал: «Вы видите, отец, что вы заставляете меня делать? Вы никогда не кричали на вашу дочь, поэтому у неё нет такого опыта, а людям необходимы все виды впечатлений. Поэтому теперь я должен это делать вместо вас…» Отношение моего отца изменилось, и я смогла увидеть по выражению его лица, что он понял, как всё, что делал для нас г-н Гурджиев, давало нам новый опыт. …Мы сделали кофе, и я спокойно сидела с моими родителями. Но неожиданно г-н Гурджиев сказал им: «Слушайте, поехали обратно в Приоре. Оставьте этот дом; это будет для вас намного лучше». Моя мать сказала: «Нет, мы уже устроились здесь, и здесь всё сделано для нас. Мы уже старые, и для нас очень сложно войти в жизнь Приоре». Тогда, не изменяя тона, г-н Гурджиев сказал: «Хорошо, если вы не приедете в недельный срок, в этой комнате будет гроб, и в нём будет лежать ваша дочь». Манипуляция в какой-то момент заходит слишком далеко, и ученики действительно откалываются от гуру: Но мы не могли поверить в то, что г-н Гурджиев на самом деле хочет, чтобы мы уехали, поскольку мы так долго следовали за ним, несмотря на всякого рода трудности. Наконец, он сделал условия невозможными, и однажды в июне, после очень напряжённой и тяжёлой беседы, мы ничего не могли сделать, кроме как уйти. Я была очень несчастна и расстроена, а г-н де Гартман, который был намного более чувствителен и индивидуалистичен по натуре, не мог вынести этого и был на грани нервного срыва. Cохраняя впрочем до конца жизни к нему рабскую эмоциональную привязанность (Фому де Гартмана очевидно все это преждевременно свело в могилу: В 1933 году продав Приоре, г-н Гурджиев переехал в Париж. Несколько раз он посылал кого-то, чтобы попросить нас вернуться, но, как и у моего мужа, у меня было очень сильное ощущение, что я не могу и не должна этого делать, не имеет значения, как сильно я этого хочу. Несмотря на это, ни я, ни мой муж не изменили своего отношения к г-ну Гурджиеву. Он всегда оставался нашим учителем, и мы всегда были преданы его учению. Омерзительное, но очень познавательное и важное чтение.