Издательство «Иллюминатор»

Эпистолярная культура XVIII столетия Согласитесь, писать официальные письма — не самая простая задача. Но только представьте, каково было пишущим в XVIII веке: совсем недавно введена петровская Табель о рангах, буквально все сферы жизни зарегламентированы, особого порядка в оформлении требовали и послания. В «Беседах о русской культуре» Юрий Лотман приводит цитату из книги Якова Толмачева «Военное красноречие», которая объясняет, чем отличались письма от «младшего» к «старшему» и от «старшего» к «младшему» по чину: «Когда старший пишет к младшему, то обыкновенно при означении звания, чина и фамилии он подписывает собственноручно только свою фамилию; когда младший пишет к старшему, то сам подписывает звание, чин и фамилию». Подписать письмо к старшему по званию лишь своей фамилией считалось грубым нарушением правил и даже оскорблением. Как отмечает Лотман, «значимым было место, где должна ставиться дата письма: начальник ставил число сверху, подчиненный — внизу, и в случае нарушения подчиненным этого правила ему грозили неприятности». Вообще, этикет в письмах должен был соблюдаться с большой точностью, но случались и комические ситуации. «Известен случай, когда сенатор, приехавший с ревизией, в обращении к губернатору (а губернатор был из графов Мамоновых и славился своей гордостью) вместо положенного: “Милостивый государь!” — написал: “Милостивый государь мой!” Обиженный губернатор ответное письмо начал словами: “Милостивый государь мой, мой, мой!” — сердито подчеркнув неуместность притяжательного местоимения “мой” в официальном обращении».

Секреты голландской гравюры XVII века Наряду с живописью, к сокровищам голландского искусства XVII столетия принадлежат гравюры мастеров этой эпохи. Тем не менее, как отмечает Йохан Хёйзинга в книге «Культура Нидерландов в XVII веке», «занятие гравюрой подчинялось иным законам <…> и в гораздо большей степени было делом ремесленников». «Художник-гравер имел многостороннее поле деятельности. Главным образом он выполнял заказы того или иного издателя, печатал листы календаря или изготовлял серии сельских и городских ведут, виды гор, кораблей, костюмов и всего чего угодно. Он делал книжные иллюстрации, репродуцировал живописные портреты, поставлял эмблемы и виньетки. В основном темы гравюр касались непосредственного окружения мастера; он брался за изображение того, что знал и что видел. И изображал так же, как видел? Здесь требуется маленькая оговорка. Ибо сколь бы точным он ни был по отношению к своей модели при выполнении портрета, или к архитектуре при выполнении определенного городского пейзажа, как только ему предоставляется некоторая свобода, как, например, в цикле двенадцати месяцев Яна ван де Велде, он тут же ко всей своей верности натуре добавляет немного фантазии и романтики и портит порой свои лучшие листы, вводя в типично голландский ландшафт горизонт с горной грядой. В своем искусстве художник-гравер следовал ряду условностей, которые предписывали, например, изображать плотную группу деревьев слева на переднем плане и светлую даль справа; были и другие правила композиции; но несмотря ни на что, он придерживался при этом той благотворной свободы, которая нередко приводила к самому счастливому результату». Сегодня предлагаем рассмотреть январскую гравюру Яна ван де Велде из серии «Двенадцать месяцев». 1618

Этот книжный год уходит Он был непростым, но мы провожаем его с благодарностью. Наши издания побывали на книжных фестивалях Костромы, Новосибирска и Воронежа. Трижды мы виделись с вами на ярмарках в Москве, наши дорогие читатели! Мы с удовольствием проводили для вас встречи с нашими авторами. Вместе с вами мы отметили наше трехлетие. И надеемся, каждый наш день рождения будет и вашим праздником! Благодарим вас за поддержку, за ваши добрые слова и пожелания, которые всегда нас вдохновляют. С надеждой смотрим в новый, 2025 год. Ваш «Иллюминатор»

​​Троцкистская елка Времена не выбирают… Детство Нелли Морозовой совпало с эпохой репрессий. В 1937 году вместе с матерью Верой Морозовой они отбывали ссылку в далеком башкирском селе Бакалы как «члены семьи врага народа». Перед отъездом в Уфу, довольствуясь лишь подручными средствами, Вера Морозова устроила новогодний праздник, о котором многие годы спустя как о небывалом чуде вспоминали те, кто в тот вечер оказался на елке у «добрых троцкистов» Морозовых. «...Первые гости долго вытирали лапти в сенях, осторожно ступали на свежевымытый пол и обходили вокруг наряженной елки, цокая языками. <…> Ради праздника по углам были расставлены фитили, плавающие в масле. Изба скоро наполнилась, но гости продолжали все прибывать. Откуда-то появился старенький скрипач со скрипкой об одной струне. Он запиликал на ней, и дети повели вокруг елки хоровод. <…> Ближе к одиннадцати мать зажгла на елке свечи. Пиликанье оборвалось, голоса смолкли. В благоговейной тишине дети и взрослые смотрели на язычки пламени, многоцветно отраженные в стеклянных шарах и мишуре. Я застыла перед другим чудом: повторением колеблющихся огней в ясных немигающих детских глазах. Мать шепнула скрипачу, и он лихо ударил по своей струне. Враз все ожило, заговорило, засмеялось, закружилось. Старичок приходил все в больший раж. Теперь дети не вели хоровод, а плясали, высоко вскидывая новые лапти. Разрумянившиеся щеки, росинки пота на верхней губе, съехавшие платки, черные, русые, льняные пряди, сияющие глаза и смех, смех... Вот это веселье! Краешком мелькнула мысль: нет ли здесь моих «врагов» из палисадника на углу? А не все ли равно! Бабы у стен вытягивали шеи, стараясь увидеть своих, и вытирали глаза концами платков и шалей. Мужчины пели то татарские, то русские песни. Все желающие не могли войти, теснились в сенях и на дворе. В разгоряченную избу то и дело врывались клубы морозного пара. <...> Пока еще не погасли свечи, началась раздача игрушек. Под конец елка стояла обобранная, зато каждый уносил вещественную память о ней. <…> Вскоре догорели фитили. Стали расходиться. Каждый, уходя, низко кланялся матери. <…> Лет двадцать спустя, в одной поездке попутчиком матери по купе окажется инженер-строитель, возвращающийся в родную Бугульму из Бакалов. Узнав, что мать бывала в тех краях, молодой человек полюбопытствует: — А вы ничего не знаете о “добрых троцкистах”? Те, дескать, какую-то волшебную елку устроили. Не слыхали? Когда это было, троцкисты! А вот, поди, из поколения в поколение передается легенда о троцкистской елке, на которой будто всякие чудеса творились. Народная фантастика... — “Добрые троцкисты”, говорите? — переспросит мать. — Забавно! Впрочем, нет. А елку устраивала я.»

26 декабря (14 декабря по старому стилю) 1825 года в Санкт-Петербурге на Сенатской площади произошло восстание декабристов Среди мятежников было много друзей и знакомых Пушкина. Как пишет Юрий Лотман в книге «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя», для поэта, который в то время находился в ссылке в Михайловском, настали «дни тревоги и неизвестности. Письма почти перестали приходить. Газеты скупо сообщали об арестах. В списках арестованных Пушкин с тревогой читал имена друзей <…>. Собственное положение Пушкина весьма сомнительно: он не знает, что и насколько известно правительству, и живет в тревожном ожидании». В сентябре 1826 года, когда пятеро декабристов были казнены, а многие из заговорщиков, в том числе ближайший друг Пушкина Иван Пущин, отправлены на каторгу, Николай I вызвал Пушкина в Москву для личной беседы. Разговор императора с поэтом был продолжительным. «Видимо, беседа коснулась широкого круга политических проблем. Николай I сумел убедить Пушкина в том, что перед ним — царь-реформатор, новый Петр I. Можно предполагать, что какие-то туманные заверения о прощении “братьев, друзей, товарищей” Пушкин получил. Поэт не отрекся от дружеских связей с декабристами, напротив, он, видимо, умолчал относительно своих глубоких сомнений в декабристской тактике». Как отмечает Лотман, царь был обеспокоен картиной «всеобщего недовольства, которую вскрыло следствие над декабристами», и «чувствовал необходимость эффектного жеста, который примирил бы с ним общественность». «Прощение Пушкина открывало такую возможность. Он умело разыграл сцену прощения, обещая Пушкину свободу от обычной цензуры, которая заменялась личной цензурой царя. Пушкин был возвращен из ссылки и получил право самому выбирать место своего пребывания. Подлинная цена этих “милостей” открылась перед Пушкиным позже».

Переделкино рекомендует — 2024 Книги, которые мы советуем прочитать Осенью мы попросили резидентов, экспертов и участников программ Дома творчества назвать книги, вышедшие за последние два года на русском языке, которые произвели на них сильное впечатление. В списке нет ограничений по жанру, форме или языку – это могут быть написанные на русском или переведенные на русский книги. Документальные и художественные, проза и поэзия — главное, это должны быть книги, которыми хочется поделиться и обсудить с другими. Всего в опросе приняли участие 220 человек, среди которых — Павел Басинский, Ольга Дробот, Егор Михайлов, Константин Мильчин, Галина Юзефович, Юрий Сапрыкин, Фёкла Толстая, Оксана Якименко, Игорь Алюков, Анастасия Завозова, Екатерина Аксенова, Анна Федина, Вера Богданова, Михаил Фаустов, Анна Шипилова, Станислав Гридасов и многие другие. Обработав результаты, мы составили список из 49 книг, которые упоминались чаще других. В списке есть книги, получившие литературные премии, а также книги, которые вошли во многие рекомендательные списки. А есть книги, которые, благодаря экспертам, мы открываем для себя и, надеемся, для наших читателей.

Дарья Беглова, руководитель Дома творчества Переделкино: «Все подводят итоги, и Дом творчества Переделкино не исключение. Нам особенно интересно оглянуться на прочитанное в этом году, чтобы поделиться своими впечатлениями и открытиями. Список, который мы составляем с коллегами, экспертами и резидентами Дома творчества, получается разносторонним и внушительным. Особенно приятно обнаружить там книги, написанные в Переделкине. Но не только. Есть там и „книги-лауреаты“, и „тихие“, но важные книги. Вы сможете найти их в вашем ближайшем независимом книжном (в этом году издания помечены желтой наклейкой) и, конечно, в Доме творчества».

Узнайте все книги «Переделкино рекомендует»

Переделкино рекомендует! «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» Натальи Мавлевич вошел в список книг, которые резиденты, эксперты и участники программ Дома творчества советуют всем прочитать.

Сегодня день зимнего солнцестояния и «самый темный вечер года» А еще в это время разворачивается действие знаменитого стихотворения Роберта Фроста Stopping by Woods on a Snowy Evening. Его сюжет очень прост: путник в повозке засматривается на заснеженный лес, но потом вспоминает, что его ждут, и продолжает свой путь. Вроде бы ничего особенного. Но чем же так завораживают эти стихи практически каждого? «Может быть, тем что они поднимают со дна сознания и актуализируют целые пласты культурных мифов?» — делится своим предложением Григорий Кружков в книге «Записки переводчика-рецидивиста». Само строение стихотворения напоминает о «Божественной комедии»: усложненные фростовские терцины скреплены в цепочку по такому же принципу, что и терцины Данте. Читая о зимнем лесе, нельзя не вспомнить о «темной чаще» (selva oscura), с которой начинается книга флорентийского изгнанника, и в целом о лесе как о символе загробного мира. В западно-христианской культуре этот день знаменует смерть года и совпадает с памятью святой Люси. Не случайно в стихотворении «Ноктюрн в День святой Люси, самый короткий день года» Джон Донн оплакивает любимую и готовится «к ночи без рассвета». Для кого-то фростовские строчки — это «сон о вечной жизни, в которую мечтает уйти человек, погрузившись в красоту и спокойствие природы», а для кого-то — «мечта об уходе от людей к себе самому» (первая книга Роберта Фроста называлась «Путь к себе»). «Есть много разных истолкований “Остановки в лес”, более или менее вероятных», — заключает Григорий Кружков. «Но разгадки нет и быть не может. Есть музыка, и есть мерцающая глубина тайны. То, что влечёт и приводит в отчаянье переводчиков». В «самый темный вечер года» предлагаем остановиться в снежных сумерках и насладиться завораживающим стихотворением Роберта Фроста в переводе Григория Кружкова: ОСТАНОВИВШИСЬ НА ОПУШКЕ В СНЕЖНЫХ СУМЕРКАХ Я вожжи натянул – и встал. Чей это лес, я не гадал, Я лишь смотрел, заворожен, Как снег деревья заметал. Мой конь, заминкой удивлен, Как будто стряхивая сон, Глядит – ни дома, ни огня, Тьма да метель со всех сторон. В дорогу он зовет меня. Торопит, бубенцом звеня. В ответ – лишь ветра шепоток Да мягких хлопьев толкотня. Лес чуден, темен и глубок. Но должен я вернуться в срок; И до ночлега путь далек, И до ночлега путь далек.

Эльгенский подарок ко дню рождения 20 декабря 1904 года родилась Евгения Гинзбург. 18 долгих лет этот день она встречала либо в тюрьме, либо в лагерном заключении, либо в «бессрочной» ссылке. Несмотря на все испытания, Евгении Гинзбург удалось сохранить оптимизм, радушие и сострадание к тем, кому было еще хуже. Так, в военные годы, возвращаясь с лесозаготовок, она по вечерам работала помощником лекаря в санитарной части эльгенского лагеря, где старалась помочь всем без исключения больным. В 1941 году один из благодарных обитателей лазарета — инструментальщик Егор (или, как сам он произносил, Ёгор) — узнав о дне рождения Евгении Гинзбург, преподнес ей, пожалуй, один из самых трогательных в ее жизни подарков, о котором она потом рассказала в «Крутом маршруте»: «Двадцатого декабря он [Ёгор] долго не являлся на перевязку. Я уже составила на полочку все свое оборудование и собиралась идти в барак, как вдруг привычный запах распада сигнализировал появление Ёгора. В руках он держал большой закоптелый котелок, из которого легкой струйкой поднимался теплый пар. Лицо Ёгора было благостным, просветленным. — Вот, Евгенья Семеновна, — сказал он торжественно, ставя котелок прямо на амбулаторный топчан, — стало быть, я тебя поздравляю с ангелом, желаю доброго здоровья, а в делах рук ваших скорого и счастливого успеха… А еще сынов твоих повидать тебе… А вот, стало быть, и подарок от нас. В котелке был овсяный кисель. Это кулинарное изделие сопутствовало нам в совхозе Эльген в наиболее счастливые минуты бытия. Рецепт его изготовления был известен здесь еще задолго до нашего приезда. Он был очень сложен. Овес, которым кормят лошадей, должен был пройти ряд замысловатых химических превращений, прежде чем стать киселем. Овес замачивали, отжимали, растирали, ждали, пока начнется брожение, заквашивали, варили… Наградой всех этих трудов был густой, сытный, красивого светло-кофейного цвета студень. Все мы единогласно утверждали, что вкус его напоминает миндальное печенье. <…> — Вот спасибо-то, Ёгор Петрович! Давай вместе, держи ложку! Но он с негодованием отверг предложение. Сказал только «нет», но было ясно, что за этим скрывается. Я поняла. Он израсходовал свой последний продовольственный запас, три дня трудился над сложной технологией превращения овса в это бархатистое, дышащее теплом варево — и все разве для того, чтобы съесть самому? Нет. Этот елабужский мужик, о приближении которого узнавали по запаху тления, идущему от его «здоровой», еще не ампутированной ноги, — он хотел дать радость другому обездоленному человеку». На фото Евгения Гинзбург за чтением рукописи «Крутого маршрута». 1963

Считал схоластику за вздор И прыгал в сад через забор… Как вы думаете, что так привлекало юного Пушкина и его однокашников за забором Царскосельского лицея? В книге «Александр Сергеевич. Биография писателя» Юрий Лотман приводит жалобу императора директору Лицея Энгельгардту: «Твои воспитанники <…> снимают через забор мои наливные яблоки…» «То, что яблоки были царские, придавало им особый вкус, а походу — опасность» — иронично отмечает исследователь. Лучший друг Пушкина, товарищ по Лицею и сосед по «келье» Иван Пущин отмечал особое озорство будущего поэта, который хоть и опережал по начитанности и знаниям своих одноклассников, но все, что касалось учебы «считал ни во что и как будто желал только доказать, что [он] мастер бегать, прыгать через стулья, бросать мячик». Пущин вспоминал: «В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило. Бывало, вместе промахнемся, сам вывернешься, а он никак не сумеет этого уладить. Главное, ему недоставало того, что называется тактом…» Шестилетнее непрерывное общение с Пушкиным-лицеистом позволило ему сделать очень точное наблюдение за характером своего друга: «Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже их в друге-товарище».

Сегодня мы празднуем день рождения замечательной переводчицы франкоязычной литературы и автора книги «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» — Натальи Мавлевич Интересно, что в мир перевода Наталья Мавлевич попала благодаря сравнительной грамматике французского и русского языков! Именно так немного устрашающе назывался предмет из университетской программы, с которого и «началось главное и нерушимое счастье всей жизни» переводчицы. В день рождения Натальи Мавлевич делимся фрагментом из ее воспоминаний о первых шагах в профессии, незабываемых парах по сравнительной грамматике, удивительном преподавателе Эде Ароновне Халифман и коварных артиклях: «На первом же занятии она [Эда Ароновна Халифман] ошеломила нас — меня уж точно — вопросом: как перевести на русский язык определенный и неопределенный артикли? Господи, да мы о таком никогда и не задумывались. Переводить артикль? Несуществующую у нас фитюльку? Группа недоуменно молчала. И тогда Эда Ароновна с видом фокусника, извлекающего за уши кролика из цилиндра, произнесла две фразы. <…> “Служанка открыла дверь” и “Дверь открыла служанка”. Эта самая служанка открыла мне дверь в мир, о котором я не подозревала, тогда как он ждал меня, как яблоня или печка в сказке про гусей-лебедей. <…> Артиклями мы занимались добрый месяц. Вместо учебника, который будет издан много позже, Эда Ароновна раздавала нам на каждом занятии тонюсенькие, почти папиросные листочки с отпечатанными ею собственноручно на машинке французскими текстами (маленькими, в несколько слов, и побольше, в несколько предложений или реплик), которые мы должны были перевести, а листочки потом вернуть ей. Мы не задавались вопросом, откуда брались эти предложения и реплики, нам и в голову не приходило, что это результат титанического кропотливого труда. Год за годом, много лет подряд Эда Ароновна выписывала их из французских книг — классических и более или менее современных романов. Не будем забывать: в то время раздобыть современную зарубежную литературу в оригинале было очень и очень непросто. Главным образом Эда Ароновна черпала свои примеры из Эрве Базена, Луи Арагона, Франсуа Мориака и чуть ли не больше всего — из мемуаров Симоны де Бовуар. Позднее, читая их целиком, я то и дело вздрагивала, встречая до боли знакомые фразы».

Итоги non/fictio№26 Вот и завершилась книжная ярмарка non/fiction. Друзья, спасибо вам за эти чудесные четыре дня, за ваши добрые слова и теплые пожелания! Самыми популярными на ярмарке стали вот эти книги: «Моя летопись. Воспоминания» Надежды Тэффи «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» Юрия Лотмана «Беседы о русской культуре» Юрия Лотмана «Слово живое и мертвое» Норы Галь Homo ludens Йохана Хёйзинги «“Евгений Онегин” Александра Пушкина с “Комментарием” Юрия Лотмана» в 2-х книгах «Образы Италии. Том 1. Венеция. Путь к Флоренции. Флоренция. Города Тосканы» Павла Муратова «Морфология волшебной сказки» Владимира Проппа «Культура Нидерландов в XVII веке» Йохана Хёйзинги «Осень Средневековья» Йохана Хёйзинги А какие наши издания на этой ярмарке выбрали вы?

7 декабря 1872 года родился выдающийся историк и культуролог Йохан Хёйзинга Последователь Якоба Буркхардта, блистательный знаток самых разных эпох и мастер стиля, Йохан Хёйзинга обладал уникальным даром воссоздавать «образ прошлого». О «животрепещущей исторической сенсации» — чувстве истории, которое стремился передать Йохан Хёйзинга, прекрасно написал переводчик Дмитрий Сильвестров, благодаря которому мы с вами можем читать труды ученого: Внезапный прорыв в подлинное историческое событие, внезапное ощущение непосредственного контакта с прошлым, животрепещущая «историческая сенсация» — чувство истории, дает <…> «почти экстатическое постижение того, что сам я более не существую, что, переполненный до краев, я перетекаю в мир, находящийся вне меня; это прикосновение к сути вещей, переживание Истины посредством истории». Прямой контакт с прошлым может дать «воображение, разбуженное строкой хартии или хроники, видом гравюры, звуками старой песни». Средневековье, эпоха гуманизма, век расцвета культуры Нидерландов — выбирайте время, в которые вы бы хотели отправиться и приходите сегодня и завтра к нашему стенду F-32 на ярмарке non/fiction.

Шлём привет с ярмарки и делимся отличными новостями! «Сундук Монтеня, или Приключения переводчика» Натальи Мавлевич — в топ-листе non/fictio№26! А еще сразу две наши книги («Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» и «Сундук Монтеня или Приключения переводчика» Натальи Мавлевич) вышли в финал конкурса обложек. Эти книги, как и другие наши издания, будут ждать вас, дорогие читатели, на стенде F-32. Приходите!

Друзья, завтра встречаемся в Гостином дворе! К ярмарке всё готово: книги и подарки уже ждут вас! Ищите наш ярко-желтый стенд F-32 в секторе взрослой литературы.

Зима! Крестьянин торжествуя На дровнях обновляет путь... Начинаем первый день зимы строчкой из «Евгения Онегина», с которой многие знакомы с самого детства. Интересно, что этот пассаж из пятой главы крайне не понравился критикам пушкинского романа. Что же вызвало их недовольство? В «Комментарии» Юрий Лотман пишет, что критиков задело «столкновение церковнославянского “торжествовать” и “крестьянин”». В журнале «Атеней» за 1828 год по этому поводу появился такой нелестный отзыв: «В первый раз, я думаю, дровни в завидном соседстве с торжеством. Крестьянин торжествуя выражение неверное». Это был не первый случай, когда Пушкина бранили за «употребления поэтизмов при описании “непоэтической” реальности». От тех же критиков Пушкину доставалось за то, что он «барышен благородных и вероятно чиновных назвал девчонками (что, конечно, неучтиво), между тем как простую деревенскую девку назвал девою». Как отмечает Лотман, такое столкновение стилей и стилевых нюансов, уже не заметное для нас, но поражавшее современников Пушкина, было принципиально важно для поэта. В этом смелом отказе от привычных литературных канонов заключалось новаторство пушкинского романа, ставшего одним из первых текстов на обновленном литературном языке. #лотман_поясни

Non/fictio№ 26 приближается! Друзья, уже через неделю начнется ежегодная книжная ярмарка non/fiction в Гостином дворе. Все четыре дня с 5 по 8 декабря мы будем с нетерпением ждать вас у нашего стенда F-32. Схема расположения стендов, программа мероприятий будут доступны на официальном сайте ярмарки. Книжный праздник приближается! До встречи!

28 ноября 1906 года в Санкт-Петербурге родился выдающийся литературовед и культуролог Дмитрий Сергеевич Лихачёв Еще в юности будущий ученый проникся любовью к книге и книжной культуре благодаря частым посещениям Первой государственной типографии, в которой работал его отец. Через много лет Лихачёв написал об этом времени в своих «Воспоминаниях»: «Жизнь в типографии меня во многом воспитала. Типографии я обязан своим интересом к типографскому делу. Запах свежеотпечатанной книги для меня и сейчас — лучший из ароматов, способный поднять настроение. Я свободно ходил по типографии, знакомился с наборщиками, считавшими себя среди рабочих интеллигентами… Жизнь в типографии многому меня научила, многое раскрыла, объяснила. Но может быть, не последнюю роль сыграло и то, что на некоторое время отец получил на хранение библиотеку директора ОГИЗа — небезызвестного в тогдашних литературных кругах Ильи Ионовича Ионова. В его библиотеке были эльзевиры*, альдины**, редчайшие издания XVIII в., собрания альманахов, дворянские альбомы, Библия Пискатора, роскошнейшие юбилейные издания Данте, издания Шекспира и Диккенса на тончайшей индийской бумаге, рукописное «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, книги из библиотеки Феофана Прокоповича, множество книг с автографами современных писателей (запомнились письма-надписи на сборниках стихов Есенина, А. Ремизова, А. Н. Толстого и т. д.). Получил отец в подарок и некоторые вещи — посмертную маску, снятую Манизером с головы А. Блока новым способом — так, чтобы голова была цельной, не только лицо. В ней трудно было узнать Блока — совершенно лысый, изможденный, старый. Маска-голова эта пропала». *Книги, выпущенные в XVI–XVIII веках голландской династией типографов и издателей Эльзевиров, а также созданные ими рисунок шрифта и формат издания, которым присущи изящество, красота и изысканность. **Общее название старинных книг, отпечатанных в типографиях венецианского мастера Альдо Мануция и его потомков в XV–XVI веках. Благодаря своему изяществу, выверенным пропорциям и красоте шрифтов, альдины считаются шедеврами книгопечатания эпохи Возрождения.

Берем комплектом! Что может быть лучше увлекательной книги? Конечно, если у такой книги есть продолжение. Друзья, до 30 ноября комплекты из этой подборки можно приобрести со скидкой 45%. Быть может, кто-то из вас уже сегодня определится с новогодними подарками для самых близких людей!

«Лицейский дух», культ дружбы и поэзии По первоначальному плану Царскосельский лицей, в котором учился Александр Пушкин, создавался как место, где «в изоляции от царского двора» должны были воспитываться младшие братья Александра I. Так что Пушкин и будущий император Николай I, под чьим личным надзором впоследствии пришлось творить поэту, могли бы стать однокашниками. Как и многие другие, этот проект «дней Александровых прекрасного начала» не осуществился, но несмотря на изменение высокого статуса Лицей открыл свои двери для первых воспитанников осенью 1811 года. Как отмечает Юрий Лотман в книге «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя», «первые три года посвящались изучению языков: «российского, латинского, французского, немецкого», — математики (в объеме гимназии), словесности и риторики, истории, географии, танцам, фехтованию, верховой езде и плаванию. На старших курсах занятия велись без строгой программы — утвержденный устав определял лишь науки, подлежащие изучению: предусматривались занятия по разделам нравственных, физических, математических, исторических наук, словесности и по языкам. Разумеется, обширный план при неопределенности программ и требований, неопытности педагогов приводил к поверхностным знаниям учащихся». Так, в ноябре 1824 года в письме к брату Пушкин жаловался на «недостатки проклятого своего воспитания». «Однако в лицейских занятиях была и бесспорная положительная сторона»: это особый «лицейский дух», это культ дружбы, которую многие лицеисты первого — «пушкинского» — выпуска смогли сохранить на всю жизнь, это всеобщая тяга к литературным занятиям: именно в «студенческой келье» Пушкину явилась Муза.