Издательство «Иллюминатор»

20 ноября 1858 года родилась Сельма Лагерлёф Еще в раннем детстве, прочитав книгу Майн Рида «Оцеола, вождь семинолов», маленькая Сельма твердо решила: «когда вырасту, непременно буду писать романы». Через много лет, будучи всемирно известной писательницей, автором «Чудесного путешествия Нильса Хольгерссона с дикими гусями по Швеции», лауреатом Нобелевской премии по литературе, в «Дневнике Сельмы Оттилии Ловисы Лагерлёф» она рассказала о своей пробе пера. Опубликованные в 1932 году, эти воспоминания стали частью мемуарной трилогии об особом мире усадьбы Морбакки, где родилась и выросла будущая великая «деревенская сказочница» и где пробудилась ее любовь к слову. В день рождения Сельмы Лагерлёф делимся трогательными отрывками из ее «Дневника»: «…Элин Лаурелль подарила мне дневник! Необычайно красивую тетрадь в белом переплете, с синим корешком и золотым обрезом по краю — прямо-таки жалко делать в ней записи. Однако Элин сказала, что ничего не жалко, наоборот, я должна взять в привычку день за днем записывать происходящее со мною, ведь позднее эти записи всю жизнь будут дарить мне радость и пользу. <...> по удачному стечению обстоятельств я теперь еду в Стокгольм, вот и сунула тетрадь в сумку, взяла с собой в поездку. В поезде жутко трясет, и пальцы мерзнут, но это бы еще полбеды. Хуже всего другое — я понятия не имею, что полагается писать в дневнике. Не так давно я прочитала «Дочерей президента» Фредрики Бремер, а эта книга от начала до конца как бы дневник, только вот мне не хочется писать так по-ученому, так рассудочно. Нет, по-моему, дневник там не настоящий. Я имею в виду, не такой, какой люди ведут, когда, кроме них самих и какого-нибудь вправду близкого друга, никто его не прочтет. <…> Разумеется, Элин Лаурелль права, когда говорит, что, если хочешь стать писательницей, нужно с благодарностью и радостью принимать все происходящее. Быть довольной, даже если попадаешь в неприятное и сложное положение, ведь иначе не сумеешь описать, каково это — чувствовать себя несчастной. Вот почему я, пожалуй, должна записать как раз то, что нянька Майя говорила мне нынче утром, перед самым отъездом в Стокгольм. Быть может, пригодится, когда я вырасту и начну писать романы».

О хитросплетении образов Италии В облике многих древних итальянских городов, встретившихся Павлу Муратову в его путешествии по Италии, запечатлены движение истории, смена эпох и переплетение культур. Один из таких городов — Равенна, с ее церквями и удивительными мозаиками, о которых искусствовед писал: «Мозаики маленького мавзолея и баптистерия исполнены около 450 года и, следовательно, оказываются древнейшими в Равенне. Они говорят о том странном и темном времени, когда этот город, отрезанный болотами от остального мира, сделался столицей Западной Римской империи. <…> Связь с еще не погребенным языческим миром выражается не только в том, что на мозаике баптистерия в сцене Крещения Христова изображен бог реки Иордана. <…> Апостолы в куполе баптистерия еще напоминают немного античные барельефы плавным ходом линий, который вовсе исчезает в византийском искусстве, предпочитавшем полную неподвижность фигур или стремительный бег орнамента. В отличие от византийских мастеров Юстиниана мастера, работавшие в баптистерии и мавзолее Плацидии, очень умеренно пользовались золотом. Они сохранили классическую традицию в понимании «разноцветности» как узора на общем фоне, тогда как византийцы приближались скорее к полной пестроте восточного ковра. Итальянские мозаисты любили немногие, густые и глубокие цвета — синий, зеленый и винно‑красный».

Скоро ляжет снег, зажгутся елки в домах и витринах и всех охватит такое знакомое предпраздничное волнение! А затем начнутся долгожданные каникулы, которые так приятно провести вместе с детьми за книгой. Наши друзья подготовили большую подборку самых необычных, красивых и новогодних книг для всей семьи. Выбирайте и покупайте подарки для самых близких по праздничным ценам!

Между лагерем и «бессрочной» ссылкой Осенью 1948 года Евгения Гинзбург, будучи «временно расконвоированной» (осенью 1949 года последует повторный арест, а позже приговор — вечное поселение на Колыме), добилась воссоединения с младшим сыном Василием, которого не видела после своего ареста в 1937 году больше десяти лет. «Спустя одиннадцать лет и восемь месяцев я снова вела по улице своего второго сына, крепко держа его за руку. <…> Мы шли и молчали, не находя слов для выражения того, слишком большого, что надо было сказать». Ночью состоялась «первая беседа» матери и сына: «Мы не заснули в эту ночь. Да и не хотелось даже помыслить о сне. Мы торопились узнать друг друга и радовались, что каждый узнавал в собеседнике самого себя. <…> Я захлебывалась от радостного изумления, когда он в ту же первую ночь стал читать мне наизусть те самые стихи, с которыми я жила, погибала и снова жила все эти годы. Так же как я, он находил в поэзии опору против жестокости реального мира. Она — поэзия — была формой его сопротивления. В той первой ночной беседе с нами были и Блок, и Пастернак, и Ахматова. <…> Свет этой нашей первой магаданской беседы лег на все дальнейшие отношения с сыном. <…> ...уже ближе к рассвету, я рассказала ему устно задуманные главы “Крутого маршрута”. Он был первым слушателем…» В подготовленное нами издание включены фотографии из семейного архива, а также фотографии из собрания Государственного музея истории ГУЛАГа. Кроме того, мы снабдили книгу постраничными примечаниями и указателем имен с краткой биографической информацией о людях, которые встретились Гинзбург на ее «крутом маршруте».

Потомок прусского выходца Радши и абиссинца Интерес к истории рода не покидал Пушкина в течение жизни. В автобиографических записках Пушкин писал: «Мы ведем свой род Радши или Рачи (мужа честна, говорит летописец, т. е. знатного, благородного), выехавшего в Россию во время княжества св. Александра Ярославича Невского. От него произошли Мусины, Бобрищевы, Мятлевы, Поводовы, Каменские, Бутурлины, Кологривовы, Шерефединовы и Товарковы». «Родословная матери моей еще любопытнее. Дед ее был негр, сын владетельного князька. Русский посланник в Константинополе как‑то достал его из сераля, где содержался он аманатом <заложником>, и отослал его Петру Первому…». В биографии Пушкина Юрий Лотман, отмечает, что предок Пушкина был «эфиоп, абиссинец. Появление его при дворе Петра I, возможно, связано с более глубокими причинами, чем распространившаяся в Европе начала XVIII в. мода на пажей-арапчат: в планах сокрушения Турецкой империи, которые вынашивал Петр I, связи с Абиссинией — христианской страной, расположенной в стратегически важном районе, в тылу неспокойного египетского фланга Турции, — занимали определенное место. Однако затяжная Северная война не дала развиться этим планам». К концу XVIII века Ганнибалы «уже тесно переплелись кровными связями с русскими дворянскими родами — породнились с Ржевскими, Бутурлиными, Черкасскими, Пушкиными. Отец и мать поэта были родственники (троюродные брат и сестра)».

Еще одна радостная новость! Новый тираж двухтомника «Евгений Онегин» с «Комментарием» Юрия Лотмана тоже доступен для заказа. Надеемся, что появившиеся в нашем издании ляссе сделают параллельное чтение двух томов более удобным.

Еще одна радостная новость! Новый тираж двухтомника «Евгений Онегин» с «Комментарием» Юрия Лотмана тоже доступен для заказа. Надеемся, что появившиеся в нашем издании ляссе сделают параллельное чтение двух томов более удобным.

Друзья, долгожданное издание книги Юрия Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя» уже в продаже! Что отличает текст Лотмана от других исследований биографического жанра? Ответ на этот вопрос лучше всего проиллюстрирует цитата из письма ученого близкому другу и коллеге литературоведу Борису Егорову: «Один из смыслов замысла моей книги в том, чтобы написать биографию не как сумму внешних фактов (что и когда случилось), а как внутреннее психологическое единство, обусловленное единством личности, в том числе ее воли, интеллекта, самосознания. Я хотел показать, что, как мифологический царь Адрас, к чему ни прикасался, все обращал в золото, Пушкин все, к чему ни касался, превращал в творчество, в искусство (в этом и трагедия — Адрас умер от голода, пища становилась золотом). Пушкин — я убежден и старался это показать как в этой биографии, так и в других работах — видит в жизни черты искусства…» Подчеркнуть новаторский подход Лотмана мы решили необычным расположением знаменитого пушкинского портрета кисти Ореста Кипренского. Еще одна деталь — жемчужно-серая дизайнерская бумага на обложке — намек на непреходящее сияние бесконечно притягательной личности Пушкина. А иллюстрации из музеев, посвященных жизни и творчеству поэта, автографы и черновики из рабочих тетрадей Пушкина помогут читателю погрузиться в мир гениального поэта и мастера жизни.

Неожиданные источники волшебной сказки Среди множества сюжетообразующих источников волшебной сказки особое место занимают мифы самых разных народов мира. Разобраться в том, как устроены знакомые нам с детства истории, Владимиру Проппу помогли довольно неожиданные легенды и сказания. Вот что об этом пишет ученый в книге «Исторические корни волшебной сказки»: «Наиболее ценными и важными оказались для нас не европейские и не азиатские материалы, как можно было думать по территориальной близости, а материалы американские, отчасти океанийские и африканские. Азиатские народы в целом стоят уже на более высокой ступени культуры, чем стояли народы Америки и Океании в тот момент, когда их застали европейцы и стали собирать этнографические и фольклорные материалы; во-вторых, Азия — древнейший культурный континент, котел, в котором потоки народов переселялись, смешивались и вытесняли друг друга <…>. Поэтому в азиатских материалах мы имеем смешение, которое чрезвычайно затрудняет исследование. Якуты, например, рассказывают сказку об Илье Муромце наравне со своими, вероятно исконными, якутскими мифами. В вогульском фольклоре упоминаются лошади, которых вогулы не знают. Эти примеры показывают, как легко здесь ошибиться, принять пришедшее и чуждое за исконное. А так как нам важно изучать явление не само по себе, не тексты, а важно изучить связь мифа с той почвой, на которой он возник, то здесь кроется величайшая опасность для фольклориста. Он может принять, например, явление, пришедшее из Индии, за первобытно-охотничье, так как оно встречается у этих охотников».

Хорошие новости на этом не заканчиваются: еще один сигнал! И снова Пушкин! Всё-таки осень — время Александра Сергеевича. И с каждой осенью я расцветаю вновь; <…> И забываю мир — и в сладкой тишине Я сладко усыплен моим воображеньем, И пробуждается поэзия во мне. Скоро биография Пушкина пополнит нашу полку трудов Юрия Лотмана, которого всю жизнь занимала личность поэта — «гениального мастера жизни», «человека, которому был дан неслыханный дар быть счастливым даже в самых трагических обстоятельствах».

Гусей крикливых караван Тянулся к югу: приближалась Довольно скучная пора; Стоял ноябрь уж у двора. Друзья, сигналы долгожданной допечатки двухтомника «Евгений Онегин» с «Комментарием» Юрия Лотмана уже в редакции! А это значит, что в грядущем ноябре издание снова появится в продаже. Ноябрю уже не быть скучной порой!

​​Загадка нидерландской живописи XVII века Среди многочисленных нидерландских полотен XVII столетия мы почти не встретим картин на религиозные сюжеты. Как считает Й. Хёйзинга, тому могло быть несколько причин, но ни одну из них нельзя назвать определяющей. «Живопись на библейские сюжеты должна была бы, собственно говоря, быть представлена гораздо более широко, чем это имело место в действительности. Да и для протестантского церковного искусства было еще достаточно материала, особенно в Ветхом Завете. <…> Единственно лишь Рембрандт и его ученики нашли путь к Священному Писанию. Из-за кальвинистской ли строгости или чрезмерного подчеркивания Второй заповеди искусство воздерживалось от изображения религиозных сюжетов? Или это было все же не что иное, как недостаточная сила творческого воображения? Или, наконец, что-то вроде благочестивого страха, навязываемого верой сознания, что человек не вполне правомочен касаться подобных тем? Своего рода компенсацию художник находил, обращаясь с особой любовью к изображению церквей, к их внешнему облику — и внутри, и снаружи. Питер Санредам и Эманюел де Витте принадлежат к наиболее проникновенным живописцам этого типа». Сегодня предлагаем рассмотреть величественные своды готической церкви, запечатленной на картине Питера Санредама.

​​Перевод — дело тонкое Работа переводчика напоминает искусство живописи или музыкальной композиции, где каждая деталь имеет огромное значение: неверно подобранное слово, не та нота, не тот оттенок — и образ рассыпается, рушится аккорд, у картины совсем другое настроение. А еще перевод похож на реконструкцию, мастерство художника по костюмам: слово из другой культуры или эпохи, как неправильно подобранная шляпа, превращает образ в карикатуру. «Странно англичанину кого-то мерить на свой аршин. Получается разнобой, разностилица», — отмечает Нора Галь в книге «Слово живое и мертвое». «Конечно, говоря по-русски “он переборщил” или “я не сумел отбояриться”, мы не вспоминаем ни о борще, ни о боярах. А вот в устах француза или англичанина это может прозвучать неожиданно, вдруг вспомнится отнюдь не европейский корень слова». Плохо, если такие слова оказываются в тексте «случайно», без ведома переводчика: образ меняет свой регистр, читатель смеется там, где смеяться не следует. Но иногда перевод приходится «усмешнять» намеренно. Например, если на русский язык нужно переложить полную каламбуров и абсурда поэзию Льюиса Кэрролла. В «Записках переводчика-рецидивиста» Григорий Кружков вспоминает, что, приступив к переводу «Охоты на Снарка», он решил «держаться за оригинал, нарочно ничего не русифицировать; но если в рамках буквальности не получается достаточно остро, то прибегать к русскому ресурсу — и “усмешнять”. Только очень осторожно — взвесив все за и против». «Самое важное для меня было сохранить силу оригинала. Его афористическую и, я бы сказал, “щекотательную” силу. Задача обоюдоострая. Нужна свободная игра, — но не уводящая от стиля Кэрролла. Нужно сохранить все ключевые, цитатные формулы, — но так, чтобы они звучали естественно. И катали его, щекотали его, Растирали виски винегретом, Тормошили, будили, в себя приводили Повидлом и добрым советом. Вообще, вся суть перевода в балансировке. Шаг вправо, шаг влево. Оборваться можно в любой момент. Правильно сформулировал Аркадий Гаврилов, переводчик Эмили Дикинсон, в своих посмертно опубликованных заметках: “Хороший перевод — всегда компромисс. Бескомпромиссные переводы — всегда плохие переводы”».

​​Тэффи о причудах писателей-современников Мемуарные очерки Тэффи — это не только галерея ярких литературных портретов, где в нескольких легких штрихах передана вся суть характера, но и остроумные заметки о писательском ремесле и воспоминания о том, как творили авторы начала XX века. «Нервное напряжение во время работы у многих напоминает какое-то припадочное состояние, транс, при котором проявляются разные причуды. Один не может писать, если в комнате открыта дверь, другой — если в квартире никого нет. Третий может писать только в кафе на террасе, и чтобы мимо ходили люди. Леонид Андреев работал только ночью, шагал по большому темному кабинету и диктовал переписчице, сидевшей у крошечной лампочки. <…>. Алексей Толстой клал на голову мокрую тряпку. <…> Манера работать у Лоло была странная. Писал он почему-то в проходной комнате, на уголке стола, заваленного всякой дрянью. Тут были и старые газеты, и яблоки, и второй том «Анны Карениной», и корректурные листы “Рампы” [журнала “Рампа и жизнь”], и корсет [супруги] Веры Николаевны. Чернильницы у него не было. Перо макал в полупустой пузырек с густым чернильным отстоем и с мухами. Близоруко поднимая каждый раз пузырек к носу, щурил на него левый глаз, правый совсем закрывал и долго целился попасть пером в узенькое горлышко».

Укрощение строптивой Осень 1881 года Ван Гог провел в Эттене, где усиленно занимался рисунком. В октябрьском письме к брату живописец рассуждал о вечной борьбе природы и художника, напомнившей ему сюжет шекспировской пьесы. Природа, конечно, intangible*, однако нужно уметь взяться за нее, и взяться твердой рукой. А когда с ней вот так поспоришь и поборешься, она обязательно становится послушней и покладистей. Не скажу, что я уже добился этого — нет человека более далекого от такой мысли, чем я, — но дело все же начинает идти лучше. Борьба с натурой иногда напоминает мне то, что Шекспир называет Taming of the Shrew (то есть преодолевать сопротивление настойчивостью, bongré et malgré*). Во многих вопросах, в рисовании — особенно, я считаю, что serrer de près vaut mieux que lâcher****. Чем дальше, тем больше я чувствую, что рисовать фигуры — дело хорошее, что косвенно оно благотворно влияет и на работу над пейзажем. Если рисуешь иву так, словно она — живое существо, — а в конце концов так оно и есть, — все окружение получается само собой; нужно только сосредоточить все внимание на этом дереве и не отступать, пока оно не начнет жить. *Неприкосновенна (франц.). **Укрощением строптивой (англ.). ***Волей-неволей (франц.). ****Лучше пережать, чем недожать (франц.). #ван_гог_сегодня_написал

​​Разговоры с предметами как особая форма игры Наверное, каждый из нас время от времени обращает свой праведный гнев на разные предметы, которые по каким-то неведомым причинам перестают выполнять свои функции или исчезают в самый неподходящий момент. Сами того не сознавая, мы вступаем в особую игру, в основе которой — воображение. Вот что об этом пишет Йохан Хёйзинга в книге Homo ludens: «Как только в описании состояния или события словами окружающей жизни появляется образное выражение, мы вступаем на путь персонификации. <…> Вообразить воспринимаемое в виде живого существа и означает выразить его на самом первичном уровне. Это происходит, как только возникает потребность сообщить о воспринимаемом кому-то еще. Воображением порождается представление. <…> В любом облике, от чисто сакрального до чисто литературного <…> персонификация остается чрезвычайно важной формой выражения человеческого духа и вместе с тем одновременно игровой функцией. Да и в современной культуре персонификация ни в коем случае не сводится к чисто искусственному и произвольному занятию литературного свойства. Персонификация — это привычная форма духовной деятельности, из которой мы в нашей повседневной жизни еще вовсе не выросли. Кто не ловил себя снова и снова на том, что вслух и на полном серьезе обращается к какому-нибудь неодушевленному предмету, скажем к упрямой запонке, чисто по-человечески приписывая ей нежелание повиноваться и осыпая ее упреками за поведение, заслуживающее всяческого осуждения? Но, делая это, мы же не проникаемся верой в запонку как в некое существо или хотя бы идею. Мы всего лишь непредумышленно вступаем в игру». 🔻Фреска в Нижней церкви. Ок. 1320. Базилика Святого Франциска в Ассизи. Бедность изображена как женщина с крыльями, одетая в лохмотья. Христос обручает госпожу Бедность со святым Франциском.

Всю жизнь взгляд устремлялся в закат. Трудно представить себе что-нибудь более притягательное для взгляда, чем именно эта стена великого пожара. Так ли бедно нужно сравнивать закат? Греки видели как раз пожар, в котором гибнет Фаэтон. По всей вероятности, закат принадлежит к тем проявлениям мира, которые могут быть сравнены с чем угодно. Там громоздится город, растут башни, прокладываются длинные дороги. Иногда это Библия, видение Иезекиля с гигантской гитарой лучей, иногда птица-лир, иногда тихий воздушный флот, удаляющийся с приветом от нас в страну друзей, которые нас оставили. Юрий Олеша «Ни дня без строчки» #метафора_дня

​​Вкусы Древней Греции Один из увлекательнейших разделов науки о прошлом — история повседневности. И чем дальше от нас эпоха, тем интереснее узнать, в каких домах давным-давно жили обычные люди, какую музыку они любили, что носили, как лечились, чем угощали и что ели сами. В книге «Занимательная Греция» Михаил Гаспаров пишет о многих деталях быта древних эллинов, в том числе о кухне: «...греческий стол показался бы нам бедным и невкусным. <…> Обычно ели рыбу, овощи и плоды (особенно маслины и фиги) и, конечно, хлеб <…>. Масло было только растительное, а не сливочное; сыр был мягок и похож на творог. Тыквы и огурцы были новинкой; орехи, которые будут названы “грецкими”, были еще привозным лакомством; ни рис с гречихой, ни дыня с арбузом, ни персик с абрикосом, ни лимон с апельсином еще не пришли из Азии, ни помидор с картофелем — из Америки. Вместо сахара был мед». Особенно неразборчивыми в еде были спартанцы, которые придерживались принципа: «Ничего лишнего в жилье — ничего лишнего в еде». «Главным кушаньем была черная кровяная похлебка из свинины с чечевицей, уксусом и солью. Она была невероятно питательна и невероятно противна на вкус. Спартанцы ею гордились. Персидский царь, когда был в Греции, заставил пленного спартанца сварить ему такую похлебку, попробовал и сказал: “Теперь я понимаю, почему спартанцы так храбро идут на смерть: им милее гибель, чем такая еда”».

Настроение дня: умиленный лев, благодарный переводчикам за возможность читать зарубежных авторов. Считаем, что в День переводчика вполне допустима такая вольная трактовка популярного в иконографии сюжета о приручении льва Иеронимом Стридонским, святым покровителем переводчиков. А еще это отличный повод вспомнить беседу Натальи Мавлевич, Григория Кружкова и Виталия Нуриева о переводе и приключениях, которые случаются с переводчиками! Илл.: Мастер из Гроссгмайна. Святой Иероним в образе кардинала. 1498.