Всемирное шежіре

Сколько мы должны. Будущее, которое нас ждет На днях председатель Нацбанка Тимур Сулейменов успокаивал народ. Газета «Курсив» цитировала руководителя главного финансового института страны, который уверял, что трансферты из Нацфонда в размере 5 триллионов тенге в течение следующих трех лет не сильно скажутся на инфляции.

«Звучит достаточно много, но вместе с тем в целом объем нашей экономики по прогнозам будет более 200 триллионов тенге. Это относительно размера экономики не суперогромные цифры. Нужно никогда не забывать, что то, что кажется очень большой цифрой в абсолюте, надо сравнивать с нашей большой и растущей экономикой», — утешал журналистов Сулейменов.

Наверное, всё так, только большая и растущая у нас не экономика, а долг. Расходы государства на обслуживание правительственного долга превысят совокупные затраты на здравоохранение и образование. На выплату процентов кредиторам казна планирует направить 3,561 триллиона тенге. Финансирование здравоохранения по республиканской линии составит 2,673 триллиона тенге, а образования — 857,7 миллиарда тенге. Таким образом, обслуживание займов обойдется на 30,4 миллиарда тенге дороже, чем две основные социальные сферы вместе взятые. Хотя в этот расчет не включены расходы местных акиматов, на балансе которых находятся многие школы и больницы, тенденция красноречивая. Нагрузка на казну растет опережающими темпами. За первое полугодие 2026 года Казахстан уже потратил на обслуживание долга 2,1 триллиона тенге (плюс 26,3 процента к прошлому году). При этом сам номинальный объем государственного долга увеличился значительно медленнее — на 14,7 процента, достигнув 40,9 триллиона тенге. Сегодня на выплату процентов уходит около 11 процентов всех республиканских расходов. Обслуживание долга дорожает вдвое быстрее его номинального роста. Дело тут в изменении стоимости денег и структуры финансирования бюджетного дефицита. Долгие годы правительство закрывало кассовые разрывы за счет изъятия средств из Нацфонда. Сейчас профильные ведомства пытаются ограничить использование нефтяных сбережений для консолидации бюджета. Выпадающие доходы Министерству финансов приходится замещать выпуском государственных ценных бумаг на открытом рынке. Выход на долговой рынок происходит в условиях жесткой ДКП. Базовая ставка Нацбанка удерживается на двузначных уровнях из-за устойчивой инфляции. Институциональные инвесторы соглашаются покупать государственные облигации только с премией, покрывающей инфляционные риски. Государство регулярно гасит старые выпуски бумаг, размещенные в период низких ставок, и занимает новые средства под текущие, крайне высокие проценты, то есть происходит замещение дешевого долга дорогим. Ну и добавим глобальную конъюнктуру: внешние заимствования для развивающихся стран также подорожали из-за высоких ставок мировых центробанков. В проектах на 2028-2029 годы Минфин закладывает умеренное исправление дисбаланса. Ожидается, что расходы на социальный блок вновь превысят стоимость кредитов (3,93 триллиона против 3,67 триллиона тенге в 2028 году). Ведомству удалось несколько улучшить первоначальные прогнозы: в предыдущей версии бюджета на 2027 год разрыв в пользу долга и вовсе превышал триллион тенге. Сам факт того, что страну ожидает период, когда на проценты будет уходить больше средств, чем на лечение и обучение граждан, свидетельствует о смене макроэкономического режима. Дорогой долг связывает руки, и средства, которые могли бы направляться на инфраструктурные проекты, теперь ежегодно изымаются из экономики для расчетов с внутренними и внешними кредиторами. Об этом у нас не говорят. По понятным причинам.

Где собрать больше налогов. И при чем тут пшеница Издание National Business вновь обнаружило невероятное — оказывается, повышение НДС не решило всех проблем с недобором налогов в бюджет.

«Налоговую реформу проводили под предлогом снижения зависимости от трансфертов из Нацфонда, однако недавно правительство увеличило объем запланированных изъятий из НФ на 5 триллионов тенге. Так что возникает вопрос, насколько оправданным было повышение ставки НДС, которая держалась на уровне 12 процентов в течение 17 лет», — пишут нам.

Плюс цитируется советник председателя правления Halyk Finance Мурат Темирханов, который уже с цифрами показал, что с собираемостью таки есть проблемы.

«План по КПН к концу июля выполнили только на 96,7 процента, а НДС собрали почти на 10 процентов меньше, чем рассчитывали (90,3 процента от плана). Но под боком у правительства всё еще есть Нацфонд, который привычно используют как "спасательный круг", когда плохо продуманные планы идут насмарку», — негодует эксперт.

Теперь новость из другой отрасли. Экономический блок правительства вновь реанимировал идею введения экспортных таможенных пошлин (ЭТП) на ключевые позиции агропромышленного комплекса. По информации главы комитета аналитики Зернового союза Евгения Карабанова, под фискальный удар могут попасть пшеница, ячмень, а также семена рапса и масличного льна. Предыдущая попытка продавить эту меру предпринималась Министерством финансов весной текущего года. Тогда ведомство предлагало установить пошлину на зерновые на уровне 30 долларов за тонну, а на масличные — 20 процентов от таможенной стоимости (но не менее 50 евро за тонну). Официальная аргументация чиновников строилась на необходимости стимулировать внутреннюю переработку и, что более важно, пополнить доходную часть бюджета. Аграрные союзы тогда выступили резко против, и инициативу поставили на паузу. Если посмотреть на ретроспективу последних лет, введение прямой экспортной пошлины (налога) именно на пшеницу является для Казахстана нетипичным шагом. Исторически профильные ведомства (Минсельхоз и Минторговли) предпочитали регулировать рынок нефинансовыми, количественными методами. К примеру, во время пандемии весной 2020 года, а затем весной-летом 2022 года на фоне страхов перед глобальным дефицитом продовольствия Казахстан вводил жесткие квоты на экспорт пшеницы и муки. Государство физически ограничивало объем вывоза, чтобы не допустить взлета цен на хлеб внутри страны, но не облагало разрешенные объемы дополнительным налогом. К тому же в последние пару лет главной проблемой Казахстана стал не дефицит собственного зерна, а переизбыток дешевой контрабандной и легальной пшеницы из России, которая обрушивала внутренние цены. Боролись с этим обычно через запреты на ввоз российского зерна автотранспортом, а затем и железнодорожным транспортом. Сейчас возвращение к этой теме происходит в максимально неблагоприятный для фермеров момент. Старт уборочной кампании и поступление нового урожая уже давят на внутренний рынок: только за минувшую неделю пшеница 3, 4 и 5 классов подешевела в среднем на 2–3 тысячи тенге за тонну в зависимости от показателей клейковины. Складывается ощущение, что инициатива по введению экспортной пошлины на пшеницу — не защита от дефицита (зерна в стране достаточно), а чисто фискальный инструмент. Столкнувшись с серьезным недобором налогов и дефицитом республиканского бюджета, Минфин ищет любые доступные источники пополнения казны. Осталось теперь понять, где еще пытливая мысль чиновников найдет способы пополнения бюджета. Забыли добавить: надо только обязательно запретить использовать слово «кризис», чтобы никто ничего не заметил.

Экономика бетонного роста. Правительство поставило на стройку до 2029 года В связи с тем, что Олжас Бектенов единогласно переназначен премьером, вспомним о работе правительства. Ведь одобрены прогноз социально-экономического развития и проект республиканского бюджета на 2027-2029 годы. Макроэкономические параметры солидные и оптимистичные — реальный рост ВВП намерены удерживать на уровне выше 5 процентов в год, номинальный объем экономики нарастить со 199,3 триллиона тенге в 2027 году до 245 триллионов тенге к 2029-му. Локомотив, которому Миннацэкономики Серика Жумангарина отводит роль главного драйвера, — строительный сектор с феноменальными прогнозными темпами в +16 процентов в 2027 году, +16,1 процента — в 2028-м и +17,3 процента — в 2029-м. Для сравнения: обрабатывающая промышленность, по расчетам кабмина, будет расти на скромные 5,8-6 процентов в год, а сельское хозяйство — на 5,1-5,3 процента. То есть стройкам предстоит расти втрое быстрее остальных отраслей. Экономист Айдархан Кусаинов отреагировал на план с привычной долей сарказма, отметив «филигранность» выбора ключевой отрасли. Анализируя статистику за прошлые годы, он обратил внимание на феномен: строительство остается практически единственной отраслью, где бурный рост объемов физических работ не просто не приводит к росту благосостояния работников, а скорее наоборот — в секторе наблюдается одновременно падение и реальных зарплат, и официальной численности занятых. Отсюда вытекает серьезная проблема — государственные деньги, закачиваемые в крупные инфраструктурные проекты, создают желаемый прирост показателя ВВП только на табло, не растекаясь по экономике в виде потребительского спроса. Они не формируют того инфляционного давления, которое обычно создает массовый рост зарплат в производственных секторах. Главным финансовым топливом для строительного бума вновь становится Нацфонд. И это, несмотря на многолетние декларации о необходимости снижения зависимости бюджета от нефтяных накоплений и соблюдении бюджетных правил. Проект на 2027-2029 годы предусматривает масштабный забор средств через механизм целевых трансфертов: в 2027-м — 2,4 триллиона тенге (гарантированный) + 2 триллиона тенге (целевой); в 2028-м — 2,4 триллиона тенге (гарантированный) + 1,5 триллиона тенге (целевой); в 2029-м — 2 триллиона тенге (гарантированный) + 1,5 триллиона тенге (целевой). Итого аж 5 триллиона целевых трансфертов за три года. Официально эти деньги, конечно же, направляются на «критически важные объекты инфраструктуры и проекты общестранового значения». Мы вообще ни разу не против, учитывая, что износ инфраструктуры в стране действительно критичен, и стройка необходима. Но с точки зрения макроэкономической модели возникают глубокие системные противоречия. Строительство — это одноразовый инструмент создания ВВП. Мост, школа или отремонтированная тепломагистраль добавляют миллиарды в статистику ВВП непосредственно в момент постройки. А после ввода в эксплуатацию эти объекты не генерируют постоянного экспортного дохода и не создают высокопроизводительных рабочих мест, требуя при этом регулярных затрат на содержание из того же бюджета. В отличие от машиностроения, IT или глубокой переработки сырья, масштабная стройка не создает самоподдерживающегося экономического импульса. Ну кроме варианта с извлечением прибыли от сдачи помещений в аренду или рождения в новых домах новых налогоплательщиков. Заинтересовал нас и феномен падения официальных зарплат и занятости на бурном строительном росте. Мы предполагаем, конечно, что дело в высокой доле серого найма, субподрядных цепочках и нестабильном сезонном характере работ. Закачивание триллионов из Нацфонда в среду с такой непрозрачностью создает высокие риски раздувания смет и низкой отдачи от каждого затраченного тенге. Сбудутся ли в таком случае призывы Бектенова усилить финансовую дисциплину? А может оно и к лучшем, что одна из самых непрозрачных отраслей остается ведущим строителем экономики? В ней всегда будут рабочие места, даже если они серые. Но они хотя бы будут.

Блэкаут блэкаутом, а бонусы по расписанию. Логика KEGOC Недавно мы снова поняли, как важно обстоятельно выбирать имя для АЭС и слушать мнение финансируемых из-за рубежа блогеров о том, какие поставщики правильные, а какие — нет. Да-да, мы про энергетические проекты, которые дали бы югу страны хоть сколько-нибудь независимости. Мы же помним первую официальную версию блэкаута 14 августа — на Токтогульской ГЭС в Кыргызстане произошло отключение гидрогенераторов, спровоцировавшее резкий наброс мощности, азиатский переток скакнул, противоаварийная автоматика в Казахстане отработала, «спасая систему», и в итоге отключила потребителей. Пазл складывался идеально — виноваты соседи. Но попытки спихнуть всю ответственность на Кыргызстан встретили там естественное недоумение. В Бишкеке призвали провести независимое расследование и не спешить с выводами, ведь единое энергокольцо — штука сложная, и кто в ней стал первой костяшкой домино, вопрос спорный. Как это вяжется с регулярными веерными и плановыми отключениями электроэнергии в крупных городах? В том же Алматы летом 2026-го выключение целых районов «в связи с ремонтом» или «аварийным нарушением баланса» превратилось в обыденность. В регионах отключения давно стали частью быта. И на этом фоне выходит новость о том, что в KEGOC более чем полмиллиарда тенге выплатили сотрудникам, в том числе в качестве премий. Председатель правления акционерного общества Наби Айтжанов на резонный вопрос об оправданности многомиллионных выплат после блэкаута и систематического обесточивания городов ответил с олимпийской выдержкой.

«Наша энергосистема стабильна. Вот этот блэкаут, который произошел, он произошел… именно энергосистема, она сработала полностью правильно», — сказал он.

Речь идет о выплатах руководству и сотрудникам в размере 587 миллионов тенге, из которых около 83 миллиона ушло именно на премии. С точки зрения KEGOC, выключение света у тысяч граждан в самую жару — не провал, а победа автоматики! Раз система не сгорела полностью, а просто отключила людей, значит, всё сработало как часы. Более того, финансовые показатели компании растут — чистая прибыль KEGOC выросла с 43 миллиардов тенге в 2023 году до запланированных 77 миллиардов тенге в 2025-2026 годах. А раз финансовый план и корпоративные КПД исполняются, значит, и премии абсолютно обоснованы.

«Правление и совет директоров те задачи, которые перед ними поставлены именно в финансовом плане, они полностью исполняют. И мы считаем, что премия обоснована», — заявил Наби Айтжанов.

Логика, конечно, есть. Стабильность, которую мы заслужили. А есть ли среди этих KPI, на которые ориентируется руководство нацкомпании, показатель, отражающий масштаб и социальную цену регулярного отключения потребителей? Нам почему-то видится, что нет, раз финансовая эффективность и надежность энергоснабжения существуют параллельно, но не единым целым. Что еще любопытно. Если в какой-нибудь обычной коммерческой компании рост прибыли — вполне естественное основание для бонусов, то KEGOC (просто напоминаем об этом Наби Айтжанову) — не обычная контора, а инфраструктурный оператор, от которого зависит функционирование огромной части экономики. Так что и функции у нацкомпании значительно шире, чем просто «заработать прибыль». Справедливости ради отметим, что оператор не только собирает «сливки», но и прилично тратит. В 2025 году KEGOC освоил 99,5 миллиарда тенге инвестиционной программы, а до конца 2026-го запланировал уже 181,9 миллиарда тенге инвестиций. Отдельной статьей идет проект усиления Южной зоны. Той самой, что погрузилась в темноту 14 августа. Тогда у нас простой вопрос — если в систему из года в год вкладываются десятки и сотни миллиардов, то... премии будут! А электричество? Как пойдет.

Рассказ об успехах. Какие драйверы остались у нашей экономики Пока СМИ обсасывают важные новости, которые не окажут никакого влияния на будущее (например, состав Курултая), поговорим о малозаметных вещах, которые затронут всех. Портал zakon.kz радует бодрыми новостями. «Доля ненаблюдаемой (не регистрируемой статистикой) экономики в Казахстане снижается практически непрерывно. По данным БНС АСПиР РК, в 2021 году она составляла 19,75  процента ВВП, в 2022 году — 18,78 процента, в 2023-м — 17,58 процента. В 2025 году показатель достиг 15,69 процента», — пишет издание. Есть и интересные детали —  самый большой вклад в так называемый ненаблюдаемый сектор вносят Алматы, Астана и Туркестанская область, наиболее населенные регионы. И в них за последние годы отмечалось некоторое снижение. Если посмотреть на некоторую странность в методике учета «тени», то есть, над чем задуматься. Высшая аудиторская палата (ВАП) в свое время обращала на это внимание. Так, у нас лихо учитывается в качестве показателя «обеления» коэффициент безналичного оборота — соотношение безналичных платежей физлиц за товары и услуги к ВВП.

«Но доля таких платежей и так растет каждый год, что автоматически "снижает" уровень теневой экономики. Поэтому обоснованность этого коэффициента вызывает сомнения», — цитировало релиз ВАП the tenge.

Там еще много претензий у аудиторов к методикам подсчета. Не будем выстраивать долгих причинно-следственных связей. Смело выдвинем гипотезу — в условиях, когда к официальной «белой» статистике есть вопросы, показатели «тени» могут служить своеобразным индексом деловой активности. Настоящей. И, рапортуя о снижении ненаблюдаемой экономики, госорганы говорят об усыхании реального сектора. Тем временем замедление активности на потребительском рынке видно невооруженным глазом, что может подтверждать нашу гипотезу. Сектор внутренней торговли, формирующий около 17 процентов ВВП, теряет динамику. По данным Halyk Finance, по итогам первых семи месяцев 2026 года общий рост отрасли составил 5,9 процента в годовом выражении, что уступает показателю аналогичного периода прошлого года (8,6 процента). Наиболее четко тенденция охлаждения прослеживается в рознице, которая служит прямым индикатором финансового самочувствия населения. За январь–июль она выросла всего на 4,1 процента. Для сравнения: в те же месяцы двух предыдущих лет этот показатель составлял 5,9 процента и 6,6 процента соответственно. Фактически речь идет о снижении реальных располагаемых доходов. Основным драйвером розницы выступают продовольственные товары, реализация которых увеличилась на 10 процентов год к году (логично, с учетом инфляции, особенно продовольственной). В то же время продажи непродовольственных товаров показали околонулевую динамику — рост составил скромные 1,4 процента. Эти цифры свидетельствуют о вынужденной смене модели поведения граждан: потребитель переходит в режим жесткой экономии. Расходы концентрируются на базовом продовольственном обеспечении, а покупка бытовой техники, одежды и других товаров длительного пользования откладывается. Торможение потребительского спроса обусловлено комбинацией трех факторов. Во-первых, сказывается исчерпание кредитного стимула. Целенаправленные макропруденциальные меры регулятора по охлаждению рынка розничного кредитования ограничили доступ населения к заемным средствам. Во-вторых, сохраняющийся инфляционный фон продолжает обесценивать зарплату. В-третьих, на ценах в ритейле отражается адаптация малого бизнеса к ужесточению налогового регулирования. Спад активности транслируется и в корпоративный сектор. Темпы роста оптовой торговли снизились до 6,7 процента (против 9,5 процента годом ранее). Эксперты связывают просадку с трудностями в ряде смежных отраслей, вызванными, помимо прочего, спадом объемов добычи и экспорта нефти в начале года. По сути, кроме экспорта (зависимого от сырья, с которым всё неоднозначно) других драйверов у казахстанской экономики сейчас нет. Так что новый парламент, Курултай будет работать в очень интересных условиях. Когда надо рассказывать об успехах на фоне проблемной экономики.

Привычный путь. Кто виноват в проблемах внедрения латиницы Миннауки и высшего образования обратилось к центральным государственным органам и региональным акиматам с рекомендацией «приостановить размещение новой визуальной и наружной информации на латинской графике для организаций всех форм собственности». Как говорится , а что случилось. Формальная причина выглядит максимально благородно и убедительно — уберечь госбюджет, квазигоссектор и частных предпринимателей от бессмысленных трат. Ведь пока ученые Института языкознания им. Байтурсынова и Национального научно-практического центра «Тіл-Қазына» продолжают «дорабатывать и усовершенствовать» окончательный вариант алфавита, вывешивать новые баннеры бессмысленно — их снова придется переделывать за свой счет. Регулятор в лице ведомства Саясата Нурбека признал то, о чем и так говорят почти десятилетие — госмашина запустила масштабный процесс впереди паровоза, породив хаос на улицах. История перехода на латиницу уже давно напоминает затянувшийся комедийный сериал, где сценаристы меняют правила игры прямо во время съемок: • 2017 год — вариант с апострофами. Подписанный указ установил жесткий дедлайн перехода на латиницу к 2025 году. Алфавит с апострофами (Á, Ń) вызвал шок у лингвистов и IT-специалистов. Слова на баннерах дробились, визуальный код городов превратился в набор запятых, поисковые алгоритмы отказывались корректно индексировать тексты; • 2018 год — вариант с акутами. Поспешное исправление ошибок привело к введению надстрочных штрихов (Á, Ǵ). Госорганы и патриотично настроенный бизнес бросились переписывать фасады. Тогда чиновники на местах, старательно выслуживаясь о «100-процентной готовности», начали массово менять вывески акиматов, поликлиник и школ; • 2021 год — умлауты и седили. Касым-Жомарт Токаев справедливо признал, что в спешке были допущены серьезные изъяны. Взамен выкатили версию из 31 буквы (Ä, Ö, Ş), приближенную к общетюркскому стандарту. Старые вывески моментально превратились в памятники прежней чиновничьей спешке; • 2022-2026 год — бесконечный финиш. Сроки полного перехода официально подвинули на 2031 год, дав ученым время на глубокую проработку орфографии. Но инерция административного угождения уже закрутила маховик. Кстати, научная языковая интеллигенция «подсобила» в его дальнейшей раскрутке.

«На уличных вывесках сейчас используют неподтвержденную латинскую графику... Но пока мы не будем писать и читать на латинском, мы не поймем, где допускаем ошибки... Пусть народ постепенно привыкнет», — вот, например, слова экспертов из ННПЦ «Тіл-Қазына» на одном из брифингов в СЦК в 2019 году.

Доходило до абсурдных аргументов о том, что вывески «и так меняют каждые шесть месяцев, они выцветают», а значит, бюджетных и частных денег на эксперименты не жалко. В результате этого «эксперимента на живом городе» улицы Алматы, Астаны и областных центров заполнились полнейшим визуальным каламбуром. Владельцы заведений путали английскую транслитерацию с казахской орфографией, превращая «Асхана» в «Ashana», что иностранцами читалось как «Ашана». Вместо того чтобы сначала провести фундаментальные лингвистические академические исследования без навязывания массам, создать академический словарь, разработать клавиатурные раскладки, оттестировать IT-конвертеры, и лишь затем единым указом ввести стандарт в визуальную среду... Так, чего это мы? Ведь потом на девятом году реформы можно включить задний ход и попросить «пока ничего не писать». Если у Нурбека и его команды расчет на исполнительность казахстанцев по малейшему распоряжению, то у нас для него две новости — обе хорошие. Начнем со второй. Или с первой. В Казахстане некоторые законы, принимаемые парламентом, массово начинают исполняться через 2-3 года с момента принятия — люди не успевают за гиперактивными законодателями. Про какое-то внутреннее министерское распоряжение уж точно не слышал никто. Так что придется Миннауки (если будет сильно бесить) инициировать какие-нибудь штрафы для тех, кто в танке. Это вторая или первая новость. Зато понятно, кто виноват в провале латиницы. Опять это население...

Год самоликвидации бизнеса. Как мы очутились в будущем Пока считают правильно голоса, поговорим о более приземленных вещах. Стресс для казахстанского малого и среднего бизнеса спустя восемь месяцев после вступления в силу нового налогового кодекса всё сложнее игнорировать. Хотя игнорировать будут и дальше. А когда это станет невозможным, тактично умолчат, кто всё это устроил, и станут бороться. Главное, не задавать ненужных вопросов. А помните, что обещало правительство? Конечно, нет, но мы всё же освежим память. Не так уж и давно глава Миннацэка Серик Жумангарин декларировал, что год дискуссий вокруг новых норм привел «к сближению позиций налоговых органов и бизнеса».

«Регулирование с чистого листа для микро- и малого бизнеса, переход к сервисной модели сопровождения на всех этапах жизненного цикла компании, оперативное реагирование на обращения в соцсетях, постоянное взаимодействие с частными налоговыми консультантами и позитивная обратная связь от налогоплательщиков — всё это свидетельствует об изменении самой модели взаимоотношений между государством и бизнесом», — заливался соловьем министр.

Теперь вернемся из прекрасного прошлого, в унылое настоящее. Усиление контроля и рост фискальной нагрузки приводят к массовому закрытию предпринятий. И текущая тенденция — не более чем прелюдия к масштабному кризису неплатежей, который накроет реальный сектор в начале 2027 года. По оценкам предпринимателя и эксперта Максима Барышева, ссудный портфель МСБ резко ухудшается: объем «плохих» кредитов в секторе вырос на 40 процентов. Падение объемов продаж на фоне общей экономической стагнации лишает компании возможности обслуживать долги. Еще большая проблема для балансов сектора — налоговое администрирование. Речь о запрете на вычеты по B2B-сделкам между предприятиями на общеустановленном режиме (ОУР) и контрагентами на «упрощенке». Весной 2027 года, когда придет время сдавать годовую отчетность, компании на ОУР не смогут отнести эти сделки на вычеты. Им придется выплатить 20 процентов КПН с сумм, которые ранее считались законными расходами. Предприятия, не заложившие это в финансовую модель, ждет кассовый разрыв и с высокой вероятностью банкротство. Сегодня в Казахстане официально приостановили деятельность или закрылись более 150 тысяч ИП и около 200 тысяч юрлиц. К концу года число таких предприятий может достичь 300 тысяч. При этом официальная статистика профильных министерств не отражает реальности: многие владельцы бизнеса предпочитают не проходить процедуру ликвидации, а просто бросают компании, сдавая «нулевки» или игнорируя отчетность. Отсюда искажения и на рынке труда. Официальная нагрузка на фонд оплаты труда превышает 41 процент. Для сравнения, режим самозанятых предполагает нагрузку всего в 4 процента. Разница в десять раз приводит к тому, что работодатели массово переводят штатных сотрудников в статус самозанятых. В результате из всего трудоспособного населения Казахстана лишь 2,5 миллиона человек имеют стабильную официальную занятость. Дополнительное давление на покупательную способность населения и рентабельность бизнеса оказывает ставка НДС, повышенная до 16 процентов. Апелляции регуляторов к опыту стран ОЭСР (где средняя ставка составляет 20 процентов) выглядят некорректно, учитывая, что ВВП на душу населения в Казахстане вдвое ниже. В экономически сопоставимых юрисдикциях ставки лояльнее: в Китае — 13 процентов, в Швейцарии — 9 процентов. На макроэкономическом уровне всё это сопряжено с бегством капитала. Тенденция 2025 года, когда отток прямых иностранных инвестиций превысил их приток, в 2026 году рискует усугубиться. Деловой дискурс казахстанского бизнеса сейчас сводится не к стратегиям роста или выхода на экспорт, а к поиску способов закрыть кассовые разрывы и сохранить дело. 2027-й может стать годом массовой самоликвидации казахстанского МСБ. Кто за это будет отвечать? Спойлер: никто. Максимум, используют как предлог, чтобы кого-то завалить в аппаратной борьбе. Тем более, что в сентябре нас ждет новое правительство, в котором многих лиц точно не будет, а значит и вопросы задавать будет некому.

Диплом для курьера. К чему реформы Саясата Нурбека готовят молодежь Пока все озабочены настоящим, то есть выборами, поговорим о будущем. Тем более, что всё равно понятно, кто победит. Высшее образование в Казахстане переживает очередную масштабную оптимизацию, чему мы нисколько не удивлены. Заявления министра науки и высшего образования Саясата Нурбека о сокращении сроков обучения в вузах до 2,5-3 лет, искусственном сдерживании цен и внедрении «прикладного бакалавриата» преподносятся чиновниками как прогрессивный прорыв и адаптация к эпохе искусственного интеллекта. Действительно , какая разница, сколько лет учиться в вузе, если рынок труда всё еще не рад дипломированным специалистам без опыта? Регулярно появляются исследования, по которым сферы торговли, общественного питания, доставки и услуг являются одними из главных работодателей для молодых людей. Сотни тысяч с дипломами бакалавров работают курьерами, официантами, водителями и продавцами-консультантами. Когда молодой выпускник после четырех лет учебы в университете выходит на рынок труда с медианной зарплатой начинающего специалиста около 200 тысяч тенге, а курьер доставки, как уже известно, может заработать в полтора-два раза больше без особого перенапряжения, сам смысл получения классического высшего образования теряется. Что ж, логично, если образование не нужно, то есть смысл сократить и удешевить путь к диплому. Правда, сокращение учебного процесса на год или полтора неизбежно приведет к выхолащиванию университетских программ. Скорее всего, под нож попадут теоретические дисциплины, а акценты оставят на узкоприкладных навыках. Вернее, как — студенты поймут, что от фундаментных знаний мало толку. И вот выпускник трехлетнего бакалавриата получит поверхностный набор компетенций, который устареет через пару лет, а фундаментальной базы для переобучения у него просто не будет. А тут еще параллельно в Миннауки закручивают гайки университетам. Объявленное ограничение маржинальности и наценки на обучение на уровне 10-15 процентов в условиях высокой инфляции и подорожания оборудования серьезно ударит по финансовой стабильности университетов. Чтобы давать современное образование, нужны огромные инвестиции — от покупки лабораторий до дорогого программного обеспечения. Принудительное сдерживание стоимости обучения ставит вузы перед тяжелым выбором — либо работать в убыток, либо экономить на преподавателях, инфраструктуре и материально-технической базе. Подозреваем, что выбор будет сделан в пользу «либо». На выходе получим коммерчески успешные конторы со статусом «университетов» по штампованию картонок. Есть некоторые ощущения, что реформаторский зуд, с которым действует министр науки, является ничем иным, как попыткой подогнать образование под деградирующий рынок труда, вместо того чтобы тянуть экономику вверх за счет науки и квалификаций. И правда, если рынку нужны только курьеры, официанты и сотрудники сервиса, то зачем государству тратить миллиарды ежегодно на протирание студенческих штанов в аудиториях? Жаңа Қазақстан он такой, практичный очень. В чем нельзя упрекнуть господина Нурбека, министра науки и высшего образования, так это в отсутствии реалистичного взгляда на вещи. Правда, своим детям он, скорее всего, даст не ускоренное казахстанское образование со скидкой на распродаже, а нормальное, классическое. Но тут уже кто в какой семье родился.

Генераторы обещаний. Спишут ли системный энергокризис на Токтогул Недавний блэкаут стране объяснили тем, что что-то там произошло из-за отключения двух гидрогенераторов Токтогульской ГЭС при последующей перегрузке транзита «Север-Восток-Юг» и срабатывании противоаварийной автоматики. То есть дело не в остром энергодефиците, как можно было подумать. Но накопительный эффект энергопроблем всё же есть. Казахстан десятилетиями одновременно пытался решить две разные задачи — построить достаточно и мощностей, и сетевой инфраструктуры для доставки энергии потребителю. Еще в проекте транзита 500 кВ «Север-Восток-Юг», рассчитанном на 2011-2018 год, предусматривалось увеличение допустимого перетока между севером и югом примерно до 2100 МВт. То есть государство заранее знало, что юг — уязвимая зона и что одной лишь генерации недостаточно. Не можем не вспомнить самый показательный провалившийся проект, на который возлагалась основная роль в ликвидации энергодефицита на юге, — Балхашская ТЭС мощностью 1320 МВт. В госпрограмме форсированного индустриально-инновационного развития 2010-2014 годов прямо предусматривалось ее строительство со сроком реализации 2010-2018. Если бы эти 1320 МВт появились в южной зоне, у Казахстана было бы больше собственной генерации рядом с потребителем, меньше зависимости от перетоков и больше возможностей удержать баланс после внешних ЧП. Это не равно тому, что благодаря Балхашской ТЭС не случилось бы блэкаута, но вот существенно изменить условия, в которых развивалась авария, эта станция могла. Другой показательный пример — третий блок Экибастузской ГРЭС-2, который должны были ввести до 2025 года. Теперь его ожидают только в октябре 2028 года, а четвертый блок вообще в 2030-м. Один нюанс — Экибастуз находится севернее, поэтому наличие этой генерации само по себе не означает, что 14 августа южная зона автоматически получила бы оттуда мегаватты. Всё дело в пропускной способности сети. А это уже к перетоку «Север-Восток-Юг». То есть сильнейшая энергоавария показала, что Казахстану не хватает не отдельных объектов, которым многие годы отдается приоритет, а устойчивости всей энергосистемы — генерации, сетей, резервов и способности южной зоны переживать резкие изменения внешних перетоков. В Концепции развития электроэнергетики на 2023-2029 год прямо указано, что ряд запланированных проектов по вводу новых мощностей реализовывался с отставанием более пяти лет либо был приостановлен, а также подчеркивается необходимость усиления национальной сети при вводе новых генерирующих мощностей. Но в казахстанских реалиях подчеркнуть и сделать, как мы помним. По состоянию на июль 2026 года правительство заявляло, что Казахстан только с начала 2027 года сможет полностью покрыть потребность экономики в электроэнергии, а к концу 2027-го рассчитывает получить профицит примерно 1,3 миллиардов кВт/ч. До 2029 года планируется ввести 7,3 ГВт генерации стоимостью 6,2 триллиона тенге. Но это снова не про надежность энергосистемы. Потому что можно производить достаточно энергии в течение года суммарно, но если разбалансировка связана с неоднородным потреблением и сжатыми возможностями по передаче из одного региона в другой, достаточно аварии одного элемента всей энергоцепи, чтобы погрузить в темноту гигантские территории. Если бы резерв пропускной способности транзита «Север-Восток-Юг» был выше, изменение перетока могло и не включить режим антиаварийной защиты 14 августа. Конечно же, дополнительная генерация на самом энергодефицитном юге страны тоже снизила бы его зависимость от перетока. Остался один интересный вопрос, но он пока без ответа. Если Балхашская ТЭС мощностью 1320 МВт должна была решить энергетические проблемы юга еще к 2018 году, если транзит «Север–Восток–Юг» должен был обеспечить до 2100 МВт перетока, если ГРЭС-2 должна была получить новый блок до 2025 года, то какой именно резерв устойчивости должна была иметь система Казахстана к августу 2026 года, и почему аварийный сценарий с отключением двух генераторов в соседней стране оказался способен оставить без света сразу восемь регионов?

Великий исход из степи. Урбанизация завела демографию в тупик Умение выдавать данные так, чтобы ничего из них не было понятно, у нас очень развито. Взять хоть недавний релиз Бюро национальной статистики о том, сколько нас. Ничего особо нового, интересующиеся могут сами прочитать, сколько у нас урбанизированного и сельского населения, сколько мужчин, женщин и т.д. Ответа на вопрос, в какой стране мы будем жить Бюро национальной статистики дать не может.

«Население мегаполисов продолжит расти: в Астане к 2050-му будут жить свыше 4 миллиона человек (рост в 2,7 раза), в Алматы — свыше 3,6 миллиона (+62 процента), в Шымкенте — свыше 2 миллионов (+66 процентов)», — фиксируют эксперты видимые тенденции.

Несмотря на все госпрограммы люди стихийно едут в мегаполисы, и у нас идет урбанизация по латиноамериканскому типу (хорошо, что пока не африканскому). Население с периферии стремительно вымывается в города, оставляя за собой умирающие аулы, деградирующую инфраструктуру и легальный повод заинтересованным ведомствам списывать миллиарды на развитие регионов. В последние 15-20 лет ни одному из правительств Казахстана еще не удалось привязать граждан к сельским территориям, да даже удержать от побега тех, кто там еще остается. Программы развития регионов сменяют одна другую. Каждая новая инициатива заявляется как спасительный круг, под нее осваиваются миллиарды из бюджета и Нацфонда, а затем под какой-нибудь политический инфоповод типа выборов или смены правительства запускается новый документ. К примеру, «Агробизнес-2020», «С дипломом в село», «Ауыл – Ел бесігі» или «Ауыл аманаты» — есть очевидные улучшения на селе благодаря этому комплекту? В селах как не было нормальной работы, так и нет, как был дефицит врачей, так и есть, как текла из водопровода ржавая или «будущая» вода, так и течет. Парадокс госполитики заключается в том, что с одной стороны, чиновники декларируют заботу о селе, с другой — официально стимулируют переселение в мегаполисы. Например, на круглом столе Demographic Futures Survey 2026 руководитель Центра анализа и прогнозирования демографических процессов Агентства по стратегическому планированию и реформам (АСПиР) Аяулым Сагынбаева так и сказала, что в стране продвигается политика высокой урбанизации, согласно которой к 2050 году 70 процентов населения должно жить в городах при сегодняшних 63 процентах. По ее же словам, урбанизация ведет к неизбежному падению рождаемости, поскольку в условиях мегаполиса физически и экономически невозможно содержать многодетные семьи. По данным АСПиР, если в 2025 году коэффициент суммарной рождаемости составлял 2,5 ребенка на женщину, то впереди маячит проявление «демографической ямы» конца 1990-х годов.

«Это историческая возрастная структура: в конце 90-х у нас был самый низкий уровень рождаемости — 1,8 ребенка на одну женщину. Сегодня же эти дети находятся в активном репродуктивном и брачном возрасте. Их мало, и они не могут перепрыгнуть физические возможности человека. Поэтому снижение рождаемости в нашей стране — это вполне закономерный процесс», — сказала Сагынбаева.

В условиях нарастающего старения, дефицита рабочей силы и оттока населения из сел в города падение рождаемости добавляет критического реализма в популярные сейчас рассуждения о светлом будущем. Мы вполне рискуем стать «старыми» раньше, чем «богатыми». Можно, конечно, зацепиться за вариант возвращения людей в села, но явно не традиционными методами. А вдруг это будут какие-то шоковые решения типа техно-аулов или криптовалютных оазисов? Қалжың! Как вариант, можно объявить сельские территории зонами полного исключения всех налогов для любых IT-специалистов, фрилансеров и технологических стартапов. Выделить бесплатные участки с высокоскоростным спутниковым интернетом и льготным электричеством от зеленых источников под майнинг и дата-центры при условии обучения и найма местных жителей. Вместо тяпки и ручного труда можно переориентировать сельское хозяйство на полностью автоматизированные комплексы и дрон-фермы. А потом... Потом мы проснемся.

Ипотечный тупик. Всплыли факты коррупции в «Отбасы банке» На последнем заседании правительства вдруг обнаружилось (причем источником информации был сам «Отбасы банк»), что в 2025 году работники банка совсем не бесплатно помогали людям двигаться в очереди к заветной цели — приобретению жилья. Кто бы мог подумать, ага-ага. Цена квадратного метра, подогреваемого инфляцией, растет непрерывно, а с коммерческими ипотечными ставками на уровне 18-22 процентов и ограниченным предложением доступной недвижимости, базовая потребность каждой семьи превратилась в недосягаемую роскошь. Институты льготного жилищного строительства и система жилстройсбережений остались единственным реальным мостиком между среднестатистическим казахстанцем и собственным жильем. «Отбасы банк» годами позиционировал себя как оплот социальной справедливости и декларировал «нулевую терпимость» к коррупции. На официальном уровне руководство регулярно заявляло о жестком комплаенс-контроле, ежегодных аудитах внутренних документов и массовом обучении сотрудников антикоррупционным стандартам. И тут как гром среди ясного неба годовой отчет банка за 2025 год на KASE, согласно которому выявлен целый комплекс коррупционных случаев. Сотрудников банка «подогревали» за лоббирование интересов клиентов, сторонних риелторов, частных судебных исполнителей и нотариусов. В региональных филиалах отлаживались схемы подделки документов о доходах для подтверждения искусственной кредитоспособности граждан. Фиксировались факты ручного продвижения в очереди на льготное жилье.

«По конкретному вопросу это был единичный случай, он был в апреле-мае 2025 года. Человек стоял в очереди. Но чтобы попасть в более льготную категорию, он поменял категорию на "семьи, воспитывающие детей с инвалидностью"», — рассказала глава «Отбасы банка» Ляззат Ибрагимова на брифинге в правительстве.

Она уточнила, что схемы проворачивались до августа 2025 года, когда заработала новая информационная система. Значит, до этого в информационной архитектуре банка сохранялись банальные дыры, позволявшие вмешиваться в бизнес-процессы. Но мы верим, что случай был единичный. Разве что был еще единичный случай, когда коррупцию разоблачал бывший сотрудник банка Максим Илешев, рассказавший о поборах. И еще один единичный случай — банк выдавал кредиты в жилом комплексе, предназначенном под снос. Что-то ведь заставляет обычных граждан подделывать справки о доходах, платить взятки консультантам и выдавать себя за семьи с детьми-инвалидами, а сотрудников банка идти на преступления. Спойлер: деньги, вернее, их острая нехватка. Разница между рыночными и социальными условиями получения жилья настолько колоссальна, что право на льготный кредит превращается в сверхценный ресурс. Учитывая, что в очереди на социальное жилье состоят десятки, если не сотни тысяч казахстанцев, ожидание растягивается на десятилетия. И все эти очередники видят, с какой скоростью растет стоимость жилья. Конечно же, имеет место эффект паники — все понимают, что если не получить квартиру здесь и сейчас, завтра она станет дороже еще на пару десятков процентов, и падающих доходов перестанет хватать даже на первоначальный взнос. Да, и в конечном счете, у нас всегда был спрос на обмен административного ресурса на ақша. Тем более, что вопрос жилья это один из основных стрессов для наших граждан. По официальным данным Бюро национальной статистики, ежегодно в Казахстане фиксируется свыше 40 тысяч разводов, причем треть из них приходится на молодые семьи, прожившие в браке от 1 до 4 лет. В социологических опросах, например, Казахстанского института общественного развития, финансово-бытовые трудности и отсутствие собственного угла стабильно входят в топ-3 причин распада казахстанских семей. То есть административный ресурс в сотрудников «Отбасы банка» дефицитный, и оттого дорогой. В этой связи вопрос — почему только сейчас нам говорят, что очереди на льготное кредитования могут двигать за деньги? Ах да, просто «единичный случай». Раньше такого не было.

Кто кого будет учить ИИ. Уроки успешного успеха от Минпросвещения Министерство просвещения под руководством будущего депутата Курултая Жулдыз Сулейменовой (во всяком случае, она кандидат) никак не остановится в своих реформах. Анонсировано внедрение искусственного интеллекта в школьную программу. Предметы «Цифровая грамотность» и «Информатика» с 1 по 11 класс пополняются 43 новыми целями обучения, охватывающими основы ИИ, машинного обучения, нейросетей и анализа данных. Интересно, а учебники нового формата и учителя с новыми скилами уже тоже готовы? Решили все базовые проблемы среднего образования? А проблемы есть, и довольно серьезные. Например, качество знаний школьников. Самый последний опубликованный официальный отчет международной программы оценки учебных достижений учащихся PISA-2022 гласит, что уровень функциональной грамотности 15-летних казахстанских учеников остается удручающе низким по сравнению со средними показателями стран ОЭСР. В частности, по математике лишь 50 процентов казахстанских детей достигли базового 2-го уровня подготовки, в то время как средний показатель по странам ОЭСР составляет 69 процентов. Высоких результатов 5 и 6 уровня смогли добиться всего 2 процента (!) наших школьников против 9 процентов в ОЭСР. С чтением в Казахстане вообще швах. Только 36 процентов 15-летних казахстанцев достигли минимального базового уровня грамотности. Средний показатель по ОЭСР — 74 процента. Почти две трети детей не способны выявить основную мысль текста средней длины или сопоставить факты. Топовых результатов в чтении достиг символический 1 процент учащихся при 7 процентах в ОЭСР. По научному профилю порог базовой грамотности преодолели 55 процентов школьников у нас, тогда как среднее значение в странах ОЭСР — 76 процентов. Иными словами, значительная часть казахстанских подростков выпускается из школ без умения элементарно анализировать прочитанное и применять базовые математические модели на практике. Трудности с тем, чтобы писать и читать, но мы будем тратить время на изучение промпт-инжиниринга и алгоритмов нейросетей. Как у нас нередко бывает, «потрясающие» результаты достигнуты при кратном увеличении финансирования. Если в 2019 году бюджет системы среднего образования составлял 1,3 триллиона тенге, то к 2024 году эта цифра взлетела до 4,8 триллиона тенге. Количество школ за этот период превысило 7,8 тысячи, а число учащихся и педагогов растет непрерывно. Но и даже не это ключевой пожиратель бюджетов.

«Стратегическое планирование в образовательной сфере характеризуется частыми изменениями государственных программ и концепций. Регулярная смена стратегических документов приводит к прерыванию ранее начатых инициатив, из-за чего отсутствует преемственность и стабильность в образовательной политике», — говорил в 2025 году после аудита системы среднего образования член Высшей аудиторской палаты Нурлан Нуржанов.

Это ж до какого невероятного уровня нужно было довести систему образования, чтобы при тратах в 4,8 триллиона тенге отнюдь не некоторые школьники не могли пройти базовые тесты по чтению и математике? Специальное разъяснение для Жулдыз Сулейменовой — сегодняшние дети сами могут преподавать урок училкам, как правильно использовать языковые модели для учебы или личной жизни. Потому что училка перегружена рутиной и бюрократией и новинками хай-тека обычно не интересуется. Нет, понятно, что Минпросвещения хочет оседлать хайповую тему, но, может, сначала научат детей читать и писать? А с ИИ школьники как-то сами разберутся.

Наши открытия. Казахстанская наука осваивает миллиарды Сколько бы нам ни говорили из Астаны, что в Новом Казахстане и подходы новые, есть вещи, которые остаются неизменными. Одна из них — искренняя убежденность государства в том, что если заливать проблему деньгами, она непременно решится. Вот свежая радость — бюджет на науку в Казахстане с 2023 года вырос более чем в два раза, со 121,5 миллиарда до 260 миллиардов тенге. Мы уже гордимся. Но есть вопросы.  Что нам обещают на эти 260 миллиардов? Пресс-служба премьер-министра сообщает о целой армии из 28,3 тысячи ученых. Половина из них — молодежь. А еще кабмин говорит о 241 инновационном проекте и более 30 разработках на международных рынках. 32 филиала зарубежных вузов и 20 казахстанских университетов в QS Rankings! Грантов аж 93 тысячи.  Но как только профильное ведомство и академики начинают открывать шампанское, в двери стучит Высшая аудиторская палата с вопросом — а где эффект от бюджетных вливаний?  Вот, что интересно: ровно год назад, в августе 2025-го, госаудит науки выявил серьезные нарушения на 68 миллиардов тенге. Из них неэффективное использование составило 42,5 миллиарда, неэффективное планирование — 24,2 миллиарда тенге, прямые нецелевые расходы — 1,7 миллиарда тенге. Ключевая претензия аудиторов — катастрофический разрыв между наукой и реальным сектором экономики. Разработки ведутся сами по себе, бюджетные деньги осваиваются, но отечественной промышленности от этого ни холодно, ни жарко. На выходе государство получает сотни толстых отчетов и монографий, но не получает работающих технологий и налоговых отчислений. Также, напоминаем, выяснилось, что отдельные члены научных советов, распределяющие государственные миллиарды, не стеснялись сами же участвовать в нескольких параллельно финансируемых проектах. При этом юридической ответственности за одобрение «пустышек» или игнорирование экспертных заключений члены ННС практически не несли. ВАП зафиксировала анекдотичные факты, когда конкурсы научных проектов объявлялись с задержкой более чем на 500 дней! Ученые буквально годами ждали возможности начать работу, пока бумажная машина министерства согласовывала регламенты. А проверка создания инжиниринговых центров и технопарков при ведущих вузах показала классический букет нарушений с завышением стоимости закупаемого оборудования, фиктивными показателями и банальным нецелевым использованием средств. Система мониторинга проектов оказалась настолько лояльной, что государственные деньги продолжали исправно поступать даже на те исследования, к которым у экспертов накопилась масса критических замечаний. Сразу скажем — не все ученые и не по всем направлениям сплошь формалисты и бюджетопожиратели.  Например, профессор из КазНУ Дос Сарбасов вместе с командой изобрел противораковый препарат, уже прошедший  доклинические испытания и перешедший к фазе клинических на базе Казахского НИИ онкологии и радиологии. Другой пример — команда профессора Жумабая Бакенова из «Назарбаев Университета» придумала углеродные наноструктуры для литий-ионных и натрий-ионных аккумуляторов из рисовой шелухи, скорлупы грецких орехов и косточек. Испытания показали, что такие катоды заряжают аккумуляторы за считанные минуты и держат на 30-40 процентов больше циклов разряда, чем классические графитовые аналоги. Изобретение запатентовано в нескольких странах, технология активно покупается и тестируется зарубежными производителями систем хранения энергии. Институт ядерной физики вместе с Восточно-Казахстанским НИИ цветной металлургии решили главную проблему эндопротезирования — частое отторжение организмом металлических имплантов. Они разработали технологию нанесения тантала на титановые импланты, сертифицировали изобретение, и эта технология успешно применяется в протезировании казахстанскими ортопедами и травматологами. Это единичные случаи, которыми можно гордиться. А в остальном наша наука напоминает все остальные явления нашей же реальности — всё крутится вокруг освоения бюджета. Вот бы за схемы по правильному канализированию бабла Нобелевки давали — мы бы точно премию отхватили.

Триллионы на трубы. Ждет ли нас шок от модернизации ЖКХ На днях на заседании правительства в честь ЖКХ звучали обсуждался ход реализации Нацпроекта «Модернизация энергетического и коммунального секторов», которому в декабре исполнится два года. Ключевой посыл оптимистичен, как и задумывалось — финансирование идет без дополнительной нагрузки на республиканский бюджет. Если кто-то еще не знает или не понимает, кто и как будет эти деньги «Байтереку» возвращать, то рассказываем — конечными донорами этой ЖКХ-истерии являются потребители. Они же, оплачивая налоги в бюджет, в последние 20 лет финансировали похожие стратегические программы, также обещавшие полное решение всех коммунальных проблем. На программу «Питьевые воды» с 2002 по 2010 год израсходованы свыше 195 миллиардов тенге, а в итоге страна получила сотни заброшенных и непригодных водоводов и громкие заявления ВАП о расследованных уголовных делах по этому поводу. Нет, и положительные результаты были, но итоги всё же оставили вопросы. Программа модернизации ЖКХ на 2011-2020 год и «Ак бұлақ» на тот же период суммарно съели более 1,2 триллиона тенге. Планировалось снизить износ сетей до 40 процентов, однако под занавес реализации износ инфраструктуры по-прежнему превышал 53-65 процентов. «Нұрлы жол» и «Нұрлы жер» с 2015 по 2022 год предусматривали реконструкцию сетей тепло-, водоснабжения и водоотведения также на сотни миллиардов через целевые трансферты и бюджетные кредиты акиматам. Как там с этим хозяйством в регионах обстоят дела, мы уже знаем из сводок правительственных заседаний. Первая программа «Тариф в обмен на инвестиции» 2009-2015 принесла энергопроизводящим организациям свыше триллиона тенге дополнительной выручки, но деньги в основном ушли на латание дыр и поддержание текущей операционной деятельности. Такие вот инвестиции. В таком непрерывном потоке стратегий на такие внушительные суммы подразумевался адекватный результат. И вот он — реальный износ сетей к 2022 году достиг жутких 60-80 процентов в отдельных моногородах и областных центрах. Так что же, коллапс теплоснабжения в Экибастузе зимой 2022 года, тяжелейшие аварии в Риддере, Кентау, Рудном, а также регулярные сбои в Сарани и Темиртау — закономерная расплата за годы бумагомарательства? По официальным данным Миннацэка, совокупная потребность в инвестициях на модернизацию энергетического и коммунального секторов Казахстана на 2025-2029 год составляет 13 триллионов тенге — 6,8 триллиона тенге на тепло-, водоснабжение и водоотведение и 6,2 триллиона тенге в энергетический сектор. Этих денег должно хватить на ремонт 84 тысяч километров сетей, ввод 7,3 ГВт новых мощностей и реконструкцию 27 объектов генерации. Цель — снизить износ сетевой инфраструктуры по стране с текущих критических показателей до 40 процентов к 2029 году. В текущей модели финансирования правительство Олжаса Бектенова пытается применить схему внебюджетного заемного финансирования. Главным финансовым оператором Нацпроекта выступает холдинг «Байтерек». На заседании 28 июля доложили о 318 проектах на 625 миллиардов тенге под 13 процентов годовых. Нам импонирует оптимизм премьер-министра в его взгляде на реализацию Нацпроекта без дополнительной нагрузки на республиканский бюджет, но кроме бюджетной комиссии этому, кажется, в стране больше никто не рад. Потому что все 13 триллионов тенге с процентами по кредитам будут заложены в коммунальные тарифы. Работающая программа «Тариф в обмен на инвестиции 2.0» прямо указывает, что субъекты естественных монополий будут возвращать привлеченные заемные деньги за счет коммунальных платежей населения и бизнеса. Это ж на сколько должны подорожать коммунальные услуги, чтобы работы по Нацпроекту хотя бы отбились в ноль? Как переживет всю эту заварушку население с падающими второй год подряд доходами? Они итак с привычных 5-8 процентов от совокупного дохода подросли до 10-12 процентов, а если вырастут до 20 процентов, и это, скорее всего, будет не предел? Может, задача в том, чтобы вернуть благословенные 90-е, когда все были настолько заняты выживанием, что было совсем не до политики?

Без хороших решений. Какое экономическое будущее нас ждет После решения Нацбанка понизить базовую ставку снижается и доходность по депозитам. Впрочем, это цветочки, хотя и ягодки уже заметны. Недельной примерно давности решение смягчить ДКП спровоцировало немедленную реакцию валютного рынка. Ставку снизили до 16,75 процента годовых, что стало триггером для заметного ослабления нацвалюты: на биржевых торгах курс доллара показал резкий скачок, зафиксировав уверенный рост по отношению к тенге. Снижение стоимости денег — давно ожидаемый шаг со стороны реального сектора, страдающего от дорогих кредитов. Для валютной биржи смягчение риторики НБ является прямым сигналом к пересмотру позиций. Привлекательность депозитов в тенге и гособлигаций снижается, что охлаждает интерес иностранных инвесторов к рублевым и тенговым активам. Давление на курс усиливается и государством: отмена нормы об обязательной продаже половины валютной выручки квазигосударственными компаниями и плановое сокращение трансфертов из Нацфонда лишили тенге привычной поддержки. Учитывая зависимость от импорта, ослабление валюты означает гарантированный импорт инфляции. Закупка зарубежного промышленного оборудования, сельскохозяйственной техники, медикаментов и значительной доли товаров повседневного спроса теперь обойдется дороже. Курсовая разница будет заложена в конечную стоимость продукции на полках супермаркетов. Ситуация усугубляется неблагоприятной глобальной конъюнктурой, поскольку мировые цены на сырье и транспортировку остаются высокими из-за блокировки Ормузского пролива. Падение тенге умножает эти издержки при пересечении таможенной границы Казахстана. Получается своего рода цугцванг. Дальнейшее снижение ставки выглядит крайне опасным шагом. Если Национальный банк продолжит цикл смягчения, девальвационные ожидания бизнеса и населения резко усилятся. Это спровоцирует переток сбережений в твердую валюту и ускорит отток капитала, что чревато потерей контроля над курсообразованием. Вероятно, регулятору придется взять длительную паузу. Ближайшие месяцы уйдут на оценку того, с какой скоростью текущий девальвация перенесется в показатели официальной инфляции. Закрепление базовой ставки на отметке 16,75 процента до конца текущего года представляется наиболее логичным сценарием, который позволит оценить последствия летней волатильности на рынках. Текущее ослабление тенге объективно играет на руку Минфину. Конвертация долларовой выручки сырьевых экспортеров по более высокому курсу увеличивает поступления в республиканский бюджет, помогая сократить дефицит казны. Компенсировать эту выгоду придется рядовому потребителю. Инфляция вновь становится главным экономическим риском. И о том, что девальвация тенге уже не за горами, давно говорят не только эксперты. Сейчас наша валюта опирается на относительно дорогую нефть. Дополнительную страховку обеспечивает приток капитала: иностранные инвесторы продолжают скупать гособлигации, привлеченные высокими ставками. Однако серия атак беспилотников на терминал КТК привела к временной остановке отгрузки нефти. Если продать нефть нельзя, то не очень важно, сколько она стоит. Но в первую очередь дело в решениях финансового блока. Правительство планомерно сворачивает механизмы искусственного удержания курса. «Управляемое» ослабление валюты запустит два противоположных процесса. Главным негативным эффектом станет новая волна импортируемой инфляции. Наша экономика зависит от импорта, и ценники придется переписывать из-за девальвации. Это аннулирует предыдущие усилия Нацбанка по сдерживанию цен и лишит регулятор пространства для маневра. При этом базовую ставку придется держать высокой, что оставит реальный сектор без доступных кредитов. Вырастут затраты на обслуживание корпоративного долга в иностранной валюте. Для правительства же слабый тенге — удобный фискальный инструмент. Экспортно-ориентированные отрасли получат большую массу тенге за свою долларовую выручку. Это пропорционально, как мы уже говорили, увеличит налоговые отчисления в казну. Хороших решений нет, вопрос только в том, как это преподнесут населению.

Хороший аппетит. Стоят ли реформы АРРФР потраченных миллиардов Немного об аппетитах. В 2025 году расходы Нацбанка на финансирование Агентства по регулированию и развитию финансового рынка (АРРФР) подскочили с 8,6 до 17,5 миллиарда тенге. С мая 2024-го АРРФР финансируется напрямую из средств Нацбанка, а не из республиканского бюджета. То есть теперь решения о новых миллиардах на содержание государственного финансового блока принимаются междусобойчиком. Выглядит как «пир во время чумы» или нет? Масла в огонь подливает и тот факт, что в конце 2025 года Высшая аудиторская палата (ВАП) вынесла предписание по итогам аудита Нацбанка за последние 5 лет, которое уполномоченные органы даже не смогли выполнить в срок. То есть финансовая прозрачность самого Нацбанка оставляет желать лучшего. А теперь еще и содержание АРРФР на его плечах, и чтобы хоть как-то оправдать рост расходов в два раза, нужна, мы считаем, прямо гиперактивность. Есть подозрения, что допрасходы АРРФР потребовались на реализацию масштабной реформы поведенческого надзора и регулирования розничного кредитования. Агентство отходит от формального контроля за соблюдением финсектором законов и пытается перейти к модели предупреждения вреда для потребителей. Но это так, придирки. Так-то у нас финсектор красавчики. Но они вводят контроль за финансовыми продуктами на всех этапах — от разработки до снятия с продаж, внедряют новые правила для службы финансового омбудсмана, расширяют цифровую платформу Finkelisim.kz для коллективного урегулирования долгов. Кроме того, как мы знаем, АРРФР активно продвигает борьбу с закредитованностью населения. Есть что отметить, кстати. Предельная ставка по беззалоговым займам снижена с 56 процентов до 46 процентов, ограничены максимальные суммы кредитов — 9,5 миллиона тенге в банках и 4,8 миллиона в МФО. Запрещена выдача новых займов людям с просрочкой более 30 дней, а банкам серьезно повысили требования к капиталу за рискованные выдачи. В отчетах результаты выглядят впечатляюще — темпы роста беззалогового потребительского кредитования обвалились с 32 процентов (в 2021-2024 годах) до минимальных 3,1 процента в первом полугодии 2026 года. А объем проблемных долгов у коллекторов сократился на 61 процента благодаря мораторию на передачу займов. И вот, кажется, что регулятор работает, не покладая рук. Но если взглянуть на эту картину глазами рядового озлобленного казахстанца, замедление кредитования — не столько заслуга АРРФР, сколько следствие отсутствия денег у населения. Чтобы брать кредиты, деньги тоже нужны. Когда люди обвешаны долгами, а базовые продукты и услуги дорожают на двузначные числа, снижение темпов выдачи новых кредитов — процесс естественный, а не административный. Хвастаться тем, что люди стали брать меньше кредитов под 46 процентов годовых, выглядит как издевательство. Можно сколько угодно создавать новые реестры, цифровые платформы, институты омбудсменов и писать сотни подзаконных актов, а рядовой заемщик всё еще боится коллекторов, скрытых комиссий и банковских аппетитов. В АРРФР серьезно думают, что финсектор послушно исполняет новые ужесточения, а не находит в них лазейки, чтобы традиционно переложить свои издержки по выполнению жестких нормативов АРРФР на плечи тех же клиентов через повышенные тарифы и сопутствующие услуги? Вопрос эффективности затрат на содержание АРРФР, мы полагаем, остается открытым. Зачем увеличивать финансирование агентства ровно в два раза за год? Неужели для разработки нормативных актов и запуска онлайн-платформ потребовалось дополнительно почти 9 миллиардов тенге? Регуляторы слишком искусно научились камуфлировать свои растущие аппетиты под мегаэффективность, поздравим их с этим.

Спасибо Нацбанку. Кого заботят наши пенсии Шумиха по поводу отмены госгарантии по инфляции для пенсионных активов с 2027 года не стихает. Вот очередной комментарий от Нацбанка — главного управленца деньгами пенсионеров с 2014 года.

«С 2014 года накопленная доходность ЕНПФ составила 213,7 процентов при инфляции 202,5 процента, что обеспечивает реальный прирост накоплений в долгосрочной перспективе (несмотря на временное проседание доходности в I полугодии)», — пишут в СМИ.

Финансовые аналитики Нацбанка наверняка скоро сопьются постоянно открывать шампанское по поводу победы доходности пенсионных денег над инфляцией. В плюсе же, почему бы и нет. Во всяком случае трагических лиц у сотрудников Нацбанка при разговорах об «эффективности» управления пенсиями мы не видели ни разу. Если вычесть из накопленной доходности (213,7 процента) накопленную инфляцию (202,5 процента), то чистый реальный прирост пенсионных накоплений казахстанцев за 12 лет составил всего 11,2 процента. Менее 1 процента реального прироста в год. В тенге, заметим, который относительно доллара с 2014 года просел в 2,5-3 раза. Оперируя триллионами тенге, за 12 лет нарастить реальную покупательскую способность денег будущих пенсионеров всего на одну десятую часть — это повод для гордости? И это при условии, что мы безоговорочно верим официальным цифрам инфляции. Только вот Бюро национальной статистики высчитывает индекс потребительских цен по сложной, усредненной корзине. В ней стоимость новой иномарки, квадратного метра в новостройке или нового смартфона смешивается с ценой на хлеб, молоко, картофель и коммуналку. А на что тратит деньги среднестатистический казахстанский пенсионер? На покупку очередного кроссовера? На инвестиционные квартиры? Основные статьи расходов пенсионера — еда, лекарства, коммуналка, где инфляция такова, что правительство Нацплан по повышению доходов населения приняло в июне. Мы специально нашли статистику цен на основные продукты питания в декабре 2014 года, чтобы наглядно убедиться в том, что основное продовольствие из социально значимой корзины подорожало никак не на 11,2 процента. Кто-то из казахстанцев помнит, что 12 лет назад говядина стоила 1359 за кг, десяток яиц 262 тенге, а килограмм курятины — 747? Изучить весь список можно здесь. Теперешние пенсионеры на свои накопления сегодня не могут купить и половину той продовольственной корзины, которую они могли бы позволить себе тогда, в 2014-м. Особенно вдохновляюще эта математика выглядит на фоне реформы 2027 года по отмене компенсации из бюджета разницы между инфляцией и накоплений. Это сейчас у Нацбанка чистый реальный прирост пенсионных активов в 11,2 процента за 12 лет, поэтому формально у пенсионеров 2027-го будут выплаты сверх накопленной инфляции. Но ведь были годы, когда инвестдоход был ниже инфляции: 2014-й — 6,3 процента (инфляция 7,4), 2022-й — 6,55 (20,3) и 2025-й — 7,43 (12,3). Так что риски у пенсионеров в 2035-2040 годах получить обесцененные суммы вообще не призрачны. Не можем грамотно управлять пенсиями — отменим госгарантию, такая логика? Нет проблемы — нет претензий? Да и когда ситуация коснется большинства вкладчиков ЕНПФ году эдак в 2040-м, никого из людей, принимающих решения сегодня, это волновать не будет.

Начальство превыше всего. Сулейменова приготовила детям сюрпризы Ни для кого не новость, что казахстанские школьники в рейтингах PISA знаниями не блещут. У нас только половина достигла минимального уровня по математике, например. Что на фоне этого позора делает Минпросвещения? С нового учебного года в школы волевым решением впихивают три новых обязательных курса — «Основы Конституции», «Закон и порядок» и «Личная безопасность». А помните в ноябре 2025 года глава Минпросвещения Жулдыз Сулейменова придумала изменения в типовые педагогические квалификации с такой формулировкой: «предоставляют возможность лицам, работавшим в правоохранительных и судебных органах, а также имеющим образование по другим специальностям и прошедшим педагогическую переподготовку, трудоустроиться в организации образования на должности учителя предмета "Основы права" и педагога-профориентатора». А то решение пристроить ментов в школы приняли, а сам предмет не появился. Наконец-то под личиной красивых названий «Закон и порядок» и «Личная безопасность» Минпросвещения подготовило идеальную «посадочную площадку» для тех, кому в органах больше не рады? А что? Профильное педагогическое образование для проведения «тренингов и интерактивных игр» (именно в таком формате Институт «Өркен» предлагает вести «Личную безопасность») чиновникам, судя по всему, не требуется. Зато идеологическая отработка и воспитание строя будут обеспечены с самых малых лет. Самое любопытное в этой истории с новыми дисциплинами — как Минпросвещения пытается протянуть свои «инновации» через учебную сетку. Увеличивать общую нагрузку на детей нельзя — родители и так в трансе. Исключать какие-то предметы — тоже такое себе при сомнительной успеваемости. Что остается? Урезать часы действующих предметов. На прямой и естественный вопрос журналистов о том, за счет каких именно предметов втиснут новые курсы, министерство привычно включило режим «алло, вас не слышно». Детальная сетка, видите ли, «находится на стадии финального утверждения», указывает ведомство в ответе на журналистский запрос. До начала учебного года остается месяц, учителям нужно готовиться к урокам, а чиновники всё еще утверждаются. Но давайте назовем вещи своими именами. Чтобы дать 5-7 классам «Основы Конституции», а 8-11 классам «Закон и порядок», придется забрать часы у математики, физики, химии, языков или биологии. Или нет? Логика Минпросвещения, у которого, напомним, первый руководитель уже одной ногой в Курултае, гениальна — пусть ребенок не умеет решать базовые уравнения, не знает, как устроена клетка, и безграмотно пишет, зато он с пятого класса будет знать кодексы и слушать лекции о «законе и порядке». А вот еще один, как нам кажется, очень разумный вопрос — зачем детям в 11-13 лет «Основы Конституции» как отдельный предмет? Все базовые понятия о государстве, правах и обязанностях гражданина прекрасно и органично укладываются в курсы по истории и «Человек и общество». Зачем создавать отдельные предметы-пустышки, под которые даже нет нормальной литературы? Нет, мы понимаем, что политическая конъюнктура превыше всего, надо срочно показать, что новая конституция это самое классное, что есть на свете, а дети подождут. Тем более, что дети, судя по PISA, и видимо, по мнению Сулейменлвой, в Казахстане так себе: не могут нормально читать и задачки решать, а начальство всегда прекрасное, мудрое и полное гениальных идей.

Добро пожаловать отсюда. В Алматы появятся районы для экомашин Не прошло и 10 лет (а то и 20 лет), как депутатам маслихата Алматы удалось дожать тему с запретом на свободное передвижение старого транспорта по территории мегаполиса. То, что было основным камнем преткновения много лет — конституционные права людей и запрет на дискриминацию — перестало играть существенную роль. Тем более, что конституцию поменяли, и права человека просрочены, бұл қалжың, если что, шутка. Маслихат утвердил План по охране окружающей среды на 2026-2028 годы. Он предусматривает введение зон с низким уровнем выбросов, куда в перспективе — в 2027-м — намереваются ограничить въезд неэкологичных автомобилей. Так называемые Low Emission Zones (зоны низких выбросов), усиление контроля за техническим состоянием транспорта, ежедневные замеры токсичности — вот такая у алматинских законодателей логика в борьбе за чистый воздух. И она вроде понятна — дышать в центре города, захлебывающемся от пробок, действительно нечем. Но если маслихатовцы хотят скандала, он будет. Во-первых, решая экосудьбу Алматы, авторы документа ну или акимат могли бы и разместить полный его проект на городских информресурсах на видимом месте. Потому что мы честно пытались найти весь текст, но кроме периодических новостей с коротким описанием намеченного в городе плана мероприятий в открытом доступе ничего нет. Во-вторых, как быть с нормами Конституции, прямо запрещающей дискриминацию по любому признаку? И в данном случае речь идет об ограничении в правах людей, у которых просто нет денег обновить машину. Публично известны общие намерения. В городе должны появиться зоны с низким уровнем выбросов, 19 экопостов по периметру Алматы перейдут на усиленный режим работы, появятся мобильные лаборатории для контроля за соблюдением нормативов допустимых выбросов. А еще в рамках программы предполагается выкуп у населения старых автомобилей с низкими экологическими классами. Но дальше начинаются вопросы, на которые пока нет ответов. Какие именно районы Алматы станут зонами ограниченного въезда? Где пройдут их границы? Что будет считаться «старым» автомобилем? Будет ли ограничение определяться исключительно годом выпуска или реальным экологическим состоянием машины? Какой экологический класс станет минимально допустимым? Как будут проверять автомобиль — на стационарном посту, мобильной лабораторией или автоматически по камерам? Какой штраф предусмотрят за въезд в запрещенную зону? Наконец, сколько будет стоить выкуп автомобиля у владельца, и кто вообще сможет претендовать на такую компенсацию? Ранее предлагалось начать экозонирование с квадрата улиц Богенбай батыра — Достык — Абая — Желтоксан и сами механизмы контроля. Но что в итоге вошло в документ, для нас лично так и осталось загадкой. Поэтому пока считаем, что утвержденных границ конкретных зон LEZ еще нет, как и всего остального — перечня экоклассов машин, размера штрафа за въезд на запрещенную территорию и предложений властей для горожан, живущих в пределах этих территорий. Даже система автоматической фиксации «Сергек» пока не привязана юридически и технически к автоматическому определению экологического класса автомобиля с последующим вынесением штрафа. Контролем токсичности по-прежнему занимается полиция с помощью газоанализаторов и дымомеров на экопостах и передвижными лабораториями. В этой непонятной ситуации и возникает главный общественный вопрос — почему конкретные параметры будущих ограничений остаются настолько непрозрачными, что алматинцам и гостям южной столицы об этом совсем не обязательно знать? Или в шутке про просроченные права человека в Казахстане только доля шутки?

Цифровые иллюзии Астаны. Когда Казахстан встретится с реальностью Токаев выступил на Всемирной конференции по искусственному интеллекту (ИИ), открыто заявив об амбициях страны не просто стать частью глобального технологического ландшафта, но и принять роль ключевого медиатора между мировыми цифровыми державами. Что интересно: прогнозы роста рынка ИИ до 5 триллионов долларов к 2033 году и призывы «не оставаться лишь потребителями технологий». Теперь осталось узнать, кто такой умный подсунул президенту эту фразу. Особенно второе. Потому что если наложить эту глобальную риторику на внутренний экономический контекст, реальные объемы затрат Казахстана и цифры окупаемости, возникает закономерный ответ — амбициозные цели это хорошо, но жить надо по средствам. Казахстан так горячо приветствует создание Всемирной организации по сотрудничеству в области ИИ, аж предложил развернуть под ее эгидой международную сеть школ и центров передового опыта. И это-то в стране, где до сих пор трехсменные школы и по 40 детей в душных классах. Справедливости ради: Казахстан входит в топ-30 ООН по развитию электронного правительства, где доля безналичных платежей достигла 86 процентов, а перевод госуслуг в банковские экосистемы стал бенчмарком даже для развитых стран. И экономический эффект от всех этих цифровых дел есть. Первая госпрограмма «Цифровой Казахстан» стоимостью около 140-150 миллиардов тенге принесла чистую выгоду экономике в размере порядка 600 миллионов долларов или 250-280 миллиардов тенге на тот момент. Инвестиции отбились вдвое. Последний аудит цифровизации госорганов показал чистый прямой эффект в 51,3 миллиарда тенге. ИТ-рынок страны вырос до 1,1 триллиона тенге, а холдинг «Самрук-Казына» ожидает кумулятивный эффект в 1,3 млрд долларов за 5 лет от внедрения ИИ в тяжелую индустрию. На 2026 год в республиканском бюджете на развитие ИИ и цифровизации заложены 177,1 миллиарда тенге, венчурные инвестиции в отечественные ИИ-стартапы превысили 73 миллиона долларов. Но когда президент с высокой трибуны заявляет, что «ни одна страна не должна оставаться лишь потребителем ИИ», а весь годовой бюджет страны на цифровизацию и ИИ даже меньше, чем Microsoft или OpenAI тратят на обучение одной крупной языковой модели нового поколения, то... жігіттер, не стоит забывать, что это всё наши локальные достижения. Если мировой рынок ИИ действительно, приблизится к 5 триллионам долларов к 2033 году, то казахстанские текущие затраты — просто капля в цифровом океане. Чтобы быть «центром технологической взаимосвязанности» и строить «Цифровой мост» с Китаем, нужны колоссальные вычислительные мощности и дешевая энергия. А Казахстан прямо сейчас испытывает дефицит электроэнергии и в пиковые часы закупается у России. Строительство ИИ-хаба в Экибастузе и закупка суперкомпьютера — круто, конечно, но пока они лишь догоняют потребности сегодняшнего дня, а не формируют завтрашний. Без решения базового энергетического вопроса претендовать на роль регионального вычислительного ядра можно только в астанинских фантазиях. Мы согласны с тезисом президента о необходимости «разработать надежные меры защиты от злонамеренного использования ИИ». Но как это сопоставляется с регулярными утечками персональных данных казахстанцев из государственных и квазигосударственных баз? Наверное, прежде чем обещать региону защиту от продвинутых ИИ-угроз, нужно навести элементарный порядок в собственном хозяйстве. Внутри Казахстана всё еще существует огромный разрыв между цифровыми возможностями крупных городов и буквально цифровой изоляцией регионов. Проекты автоматизации в министерствах часто дублируют друг друга, приводя к неэффективной трате вечно недостающих бюджетных денег, что регулярно отмечают аудиторы ВАП. Словом, глобальные планы и претензии на лидерство — это хорошо насчет поговорить, но когда не очень понятно, чем наполнять бюджет, мечты о цифровом будущем выглядят бегством от реальности.