Митрополит Амвросий

Царь устроил брачный пир для сына и позвал званых. Дальше Евангелие перечисляет ответы, и они поразительно спокойны: «они, пренебрегши то, пошли, кто на поле своё, а кто на торговлю свою» (Мф 22:5). Никто не сказал «не хочу». Никто не восстал против царя. У всех просто нашлись дела поважнее. Вот что самое узнаваемое в этой притче, от Бога нас чаще всего отделяет не бунт, не неверие даже, а какая-то постоянная занятость. Богоборцев среди нас мало, но заняты почти все. Мы не отвергаем Бога, мы переносим Его на потом, как переносят необязательную встречу в календаре. После отчёта, после ремонта, после того как дети подрастут, после выхода на пенсию. Работа и домашние хлопоты сами по себе хороши и прекрасны, в них нет греха. Грех в том, что они заняли место, на которое звал Царь. А теперь давайте посмотрим, куда звали этих людей. Не на отработку, не на собрание, не на разбор долгов. На свадьбу звал Царь. На радость, на пир, где для нас всё готово. Христос сравнивает Царство с самым весёлым, что знали Его слушатели, с брачным пиром. Мы вежливо отказываемся не от повинности. Мы отказываемся от счастья, потому что нам некогда. Царь из притчи в конце наполнил пир другими. Зов Божий не отменяется, он переходит к тем, кто откликнется. Дай нам Бог не услышать однажды, что пир прошёл без нас. Хорошего воскресенья! Будем помнить, что двери Пира ещё не затворены.

Манифест теоэстетики Друзья, я написал манифест (или теофест, теофестация — богопразднование, так сказать) и посылаю его в жизнь, словно Ной, как белого голубя мира и надежды. Он получился достаточно объемным, примерно как манифест Маркса. Но если последний был весьма критичным, то манифест теоэстетики отличает страсть к созиданию. Самые серьезные проблемы, которые стоят перед нами сегодня, можно решить с его помощью! Мы нашли путь! Мы обрели голос! Друзья, от вас зависит, будет ли он услышан! Давайте вместе изменим мир к лучшему! Очень прошу помочь с распространением! Давайте раскрутим этот пафосный, в самом подлинном смысле этого слова, текст! Я искренне верю, что он может принести много добра. Сегодня не просто начало учебного года. Давайте сделаем этот день началом новой эпохи! Поплыли вместе!

В сегодняшней притче поражает щедрость, с которой начинается трагедия. Хозяин «насадил виноградник, обнёс его оградою, выкопал в нём точило, построил башню» (Мф 21:33). Всё сделал сам, вырастил, защитил, оборудовал, предусмотрел. Виноградарям осталось принять готовое хозяйство и приносить плоды. Он доверил им дело и уехал, не поставив надсмотрщика. Удивительное доверие, ничем ещё не заслуженное. Каждый, кто получал в наследство ухоженный дом или сад, может знать это чувство, когда всё устроено до тебя и не тобой, а тебе остаётся жить и беречь созданное прежде. Но дальше в виноградарях совершается подмена, из которой вырастает всё остальное. Порученное они начали считать своим, как бы присвоили себе созданное не ими, отданное им лишь в управление. Слуг хозяина, приходивших за плодами, били и убивали, а при виде сына хозяина довели эту подмену до логичного конца, «это наследник; пойдём, убьём его и завладеем наследством его» (Мф 21:38). Не мы в его винограднике, а он в нашем. Вот куда приходят люди, начавшие присваивать чужое. Господь рассказывал притчу о судьбе избранного народа, но Евангелие тем и живо, что читается лично. Виноградник — всё, что нам доверено и чего мы не создавали. Сама жизнь. Тело и способности. Любимые люди, дети. Дело, которое нам поручено. Земля, на которой живём. Страна. Церковь, в которую мы собраны. Ограда, точило и башня достались нам готовыми, мы тоже пришли на устроенное. Вопрос притчи простой и очень трезвящий, вопрос в том, помню ли я, Чьё это? Пока помню, я работник, и труд мой радостен, потому что за ним стоит доверие. Как только забываю, начинается захват, присвоение, узурпация. А захваченное надо охранять, и жизнь превращается в оборону. Плод же, которого ждёт Хозяин, не оброк и не отчётность. Это благодарность, честный труд и готовность отдавать дальше. Виноград ведь выращивают не для того, чтобы он висел и портился. Сегодня спросим себя о своём винограднике, что мне доверено и какой плод я приношу? Хозяин, заметим, всё ещё ждёт плода и доброго труда. Он куда терпеливее нас.

Первая икона в истории не была написана человеком. Древнее предание рассказывает: эдесский царь Авгарь, тяжело больной, послал ко Христу художника с письмом, прося прийти и исцелить его. Художник пытался написать лик Господа и не смог. Лицо, в котором сияла божественная слава, кисти не давалось. Тогда Христос умылся, приложил к лицу убрус, полотенце, и на ткани отпечатался Его лик. Этот образ, Нерукотворный Спас, стал первой иконой. Мне в этом предании дорога одна мысль: подлинный образ не нарисован, а дарован. Художник трудился и не смог, а Христос просто приложил ткань к лицу. То, что от Бога, не выдумывается, а просто происходит. Теперь давайте посмотрим на нас. Мы живём в эпоху, когда каждый немного художник собственного образа: выбираем удачные фотографии, слова, ракурсы, строим то, что теперь называют личным брендом. Труд этот утомителен, потому что нарисованный образ надо всё время подрисовывать: он осыпается от первой же неудачи. А между тем в каждом из нас уже есть образ, не нами созданный. Мы сотворены по образу Божию, и этот образ нерукотворен: его не надо ни рисовать, ни поддерживать, ни защищать. Его можно только замазать: суетой, грехом, чужими красками. Поэтому духовная жизнь, в сущности, не рисование лучшей версии себя, а расчистка. Так реставратор работает над потемневшей иконой: он не пишет поверх, а тонкой кистью, слой за слоем, снимает копоть, пока из-под неё не проступит то, что было там всегда. Пост, молитва, исповедь, прощение, всякое доброе дело это движения той самой кисти. Медленные, бережные, зато настоящие. Они не создают образ. Они его освобождают. С праздником Нерукотворного Спаса! В храмах сегодня освящают орехи и хлеб нового урожая. Пусть с нового хлеба и в нас проступит подлинный лик: тот, который приложил к нам Сам Бог.

С праздником Успения Пресвятой Богородицы, дорогие! По преданию Церкви, к одру Божией Матери апостолы были чудесно собраны от концов земли, где каждый из них проповедовал. Она уснула тихо, как засыпает человек, прощённый и всех простивший. А через три дня опоздавший Фома попросил открыть гроб, чтобы проститься, и гроб оказался пуст. Сын взял Мать к Себе целиком, с душой и телом, и первой из людей Она прошла тем путём, который открыл Он. Сам язык праздника многое объясняет. Церковь не говорит «смерть Богородицы». Она говорит «успение», сон. И это не украшающее слово, а точное: рядом со Христом смерть перестала быть стеной и стала дверью, за которой не тьма, а Отчий дом. Оттого этот августовский день, по сути говорящий о кончине, весь пронизан светом, и его издавна называют Богородичной Пасхой. Строку праздничного тропаря я особенно люблю: «во успении мира не оставила еси». Уйдя, Она не ушла. Всякий, кто хоть раз в жизни от сердца молился Божией Матери, знает, что это не поэзия, а опыт: Она слышит быстрее, чем мы договариваем. Здесь и ответ на вопрос, который мы носим в себе после каждой утраты. Любовь не заканчивается со смертью, потому что у Бога все живы, и наши ушедшие ближе к нам в молитве, чем в любой памяти. Для нашей земли праздник этот родной: Успенские монастыри Старицы и Желтикова, Успенский собор Отроча монастыря. Старая Тверь любила этот праздник особенно. Пресвятая Богородице, во успении мира не оставившая, не оставь и нас. Тех, кто молится. Тех, кто скорбит. И тех, кто ещё только ищет дорогу к Твоему Сыну.

У святителя Тихона есть особое право говорить с уставшими людьми, он сам был из них. Святитель Тихон Задонский для нашей земли не чужой. В Твери он был архимандритом сначала Желтикова, затем Отроча монастыря, ректором Тверской духовной семинарии, отсюда был призван к епископству. А в сорок с небольшим лет, по болезни, оставил кафедру и поселился на покое в Задонском монастыре. По меркам мира это выглядело как конец, блестящий путь оборвался, силы подорваны, впереди тихое доживание. Но именно в Задонске началось главное в его жизни и духовной работе. Там были написаны книги, которые читают до сих пор, и среди них одна с удивительным названием: «Сокровище духовное, от мира собираемое». Святитель умел из любой встреченной вещи извлечь урок для души. Всё становилось у него поводом вспомнить о Боге. Он ходил в простой одежде, своими руками помогал крестьянам, раздавал всё, что имел, и к нему в затвор шли за утешением сотни людей. При этом жития честно сохранили то, что обычно ретушируют. Святитель по временам тяжко страдал от уныния и тоски, знал приступы хандры, боролся со своей природной вспыльчивостью. Рассказывают, как один вольнодумный помещик в жарком споре ударил его по щеке. Святитель Тихон поклонился обидчику в ноги и попросил прощения за то, что ввёл его в раздражение. Помещик после этого переменил всю свою жизнь. Показательно и важно, что Церковь прославила такого святого, не бесстрастного исполина, а человека, которому бывало темно и который в этой темноте не переставал собирать сокровище. Его жизнь отвечает всем, кто сегодня измотан и считает себя негодным для духовной жизни. «Сила Моя совершается в немощи» (2 Кор 12:9). Усталость не отлучает от Бога. Тридцать пять лет назад, в 1991 году, мощи святителя были вновь обретены Церковью. Святителю отче Тихоне, помолись о всех уставших. Пусть и их немощь станет местом Божией силы.

Шесть лет назад, в этот день, решением Священного Синода я был назначен на Тверскую кафедру. Помню, что чувство тогда было сложное. Последний год перед назначением в Тверь был для меня очень сложным, неприятным во многих смыслах. Позади оставались духовные академии, студенты, привычное дело жизни, а впереди ждала земля, которую я знал больше по учебникам церковной истории. Тверь, Кашин, Торжок, Осташков, Селигер. Сегодня мне трудно вспоминать это без улыбки, потому что за шесть лет эта земля стала моим настоящим домом. Не хочу подводить итогов. Годовщина назначения это не юбилей заслуг, а скорее день сыновней благодарности. Просто скажу, за что благодарен. За дом Святого Спаса, Спасо-Преображенский кафедральный собор Твери, который мы вместе увидели освящённым. Этого дня Тверь ждала почти девяносто лет. За обители, в которые возвращается жизнь. За сельские храмы, где на Литургию иногда собирается пять человек, но какие это пять человек! За тех, кто приходит на курсы основ христианства «Дверь в Церковь», людей, крещённых давным-давно и решившихся наконец войти внутрь церковной жизни. За дальние приходы, за такие места, где священники десятилетиями делают никем не замечаемую работу и остаются светлыми людьми. И больше всего за самих тверичей. За ваши письма, вопросы, несогласия, молитвы. За то, что не даёте архиерею превратить служение в должность и помогаете мне оставаться человеком с открытым сердцем. Об ошибках своих за эти годы я тоже знаю, и о несделанном помню, наверное, лучше, чем о сделанном. Земля эта дала Церкви столько святых, что мерка здесь высока, и до неё я, конечно, не дотягиваю. Поэтому прошу об одном, о чём просил и шесть лет назад, молитесь обо мне. Архиерей без молитвы своей паствы как дерево без корней. А с нею он может гораздо больше, чем сам умеет. Слава Богу за эти шесть лет. И за все тверские дороги, которые ещё впереди.

К Христу подходит человек, у которого всё хорошо. Молод, богат, порядочен, заповеди соблюдает с юности. По меркам любой эпохи ему следовало бы жить спокойно и довольно. А он приходит с вопросом, который выдаёт его с головой: «Чего ещё недостаёт мне?» (Мф 19:20). Вопрос поразительный. Список правил выполнен, а сердце человека неспокойно. Всё есть, а чего-то нет. Если бы недостатка не чувствовалось, он бы не пришёл. Евангелист Марк добавляет к этой сцене деталь: «Иисус, взглянув на него, полюбил его» (Мк 10:21). Христос не экзаменует юношу. Он любуется им и предлагает ему последний шаг к совершенству: «пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною». «Отошёл с печалью, потому что у него было большое имение» (Мф 19:22). Люди уходили от Христа по-разному, исцелённые в радости, фарисеи во гневе. С печалью ушёл он один, этот юноша. Он узнал, чего ему недостаёт, и не смог этого взять, потому что руки были заняты. А спустя два с половиной века другой богатый юноша, египтянин лет двадцати, вошёл в храм и услышал за литургией тот же самый отрывок. И принял его так, как советуют принимать всякое слово Писания, как сказанное лично ему, сегодня. Он вышел, раздал наследство и ушёл в пустыню. Звали его Антоний, и мы называем его Антонием Великим, отцом всего монашества. Два юноши, одно и то же слово Христа. Один отошёл с печалью, другой стал святым. Вся разница в том, что один слушал, а другой услышал. Господь после этого говорит о верблюде и игольных ушах, и ученики ужасаются, кто же может спастись? Заметим: осуждено здесь не богатство само по себе, а сердце, которое держит и не может разжаться. Имение бывает разным. У одного деньги, у другого положение, у третьего привычный уклад жизни, комфорт, обида, страх, планы на жизнь. У каждого есть то «одно», о чём мы втайне знаем, что попроси Господь именно этого, и мы отойдём с печалью. Говорю «мы», потому что не исключаю себя. Свой ответ на вопрос, что мне труднее всего разжать, я знаю. Но Евангелие не оставляет нас с этой печалью. На ужас учеников Христос отвечает словами, ради которых, быть может, и читается сегодня этот отрывок: «человекам это невозможно, Богу же всё возможно» (Мф 19:26). Разжать ладонь сам человек часто не в силах. А Бог в силах, если Ему позволить. Он делает это бережно и почти всегда постепенно. Начать можно с честности: назвать перед Ним своё «одно» по имени. Остальное Он довершит вместе с нами. (Илл.: Г. Г. Фердинанд, “Христос и богатый юноша”, 1889)

Об апостоле Матфии почти никто ничего не помнит. В этом, пожалуй, его главный урок для нас. После Вознесения Господня одиннадцать учеников решили восполнить число двенадцати: место Иуды осталось пустым. Пётр назвал условие, нужен был один из тех, «которые находились с нами во всё время, когда пребывал и обращался с нами Господь Иисус» (Деян 1:21), от крещения Иоаннова до самого дня Вознесения. Таких оказалось двое. Помолились, бросили жребий, «и выпал жребий Матфию, и он сопричислен к одиннадцати Апостолам» (Деян 1:26). За этими сухими строками стоит удивительнейшая судьба. Три с лишним года Матфий ходил за Христом рядом с двенадцатью. Слышал те же притчи, видел те же чудеса, терпел те же тяготы и лишения дороги. Но в число избранных не входил. Его не позвали на Тайную вечерю, его имени нет в евангельских рассказах, он из тех, кого называют «и другие ученики». Ни обиды, ни разочарования мы в нём не видим. Он просто оставался рядом и делал, что мог, все годы, пока другие были на виду. А потом открылось апостольское место, и место страшное, место предавшего. И готовым занять его оказался тот, кто годами был верен без всякого статуса. Матфий - святой всех, кто чувствует себя на вторых ролях. Незамеченных на работе, неглавных в семье, годами делающих своё дело без благодарности и упоминаний. Таких людей большинство, и им обычно кажется, что их верность никуда не записывается. Записывается. Жребий в тот день упал не случайно, он нашёл человека, который был готов. У Бога вообще нет запасных. У Него есть готовые и неготовые, и готовность вырабатывается как раз там, в тени, в годы, когда никто не смотрит. Святый апостоле Матфие, научи нас твоей верности, которая не нуждается в зрителях, оценке и похвале. Она одна и оказывается нужна, когда Господь позовёт. (Илл.: Дуччо ди Буонинсенья, “Маэста́, апостол Матфий”, 1308—1311)

Меня довольно часто спрашивают о церковных хорах: нужно ли приходу хорошее пение, не роскошь ли это, не всё ли равно Богу, как мы поём. Скажу то, что думаю. Церковное пение это одна из тех дверей, через которые человек впервые входит в Церковь, наравне с храмовой архитектурой, с иконами, с убранством, с тишиной, запахом ладана и светом лампад. К вере ведь редко приходят от доказательств, чаще человека приводит красота, которая старше любого аргумента и убедительнее его. Так было и в самом начале нашей отечественной истории, когда послы святого князя Владимира вернулись из Царьграда и не сумели объяснить, что с ними произошло, сказав только, что не знали, на небе они были или на земле, потому что нет на земле такого зрелища и такой красоты. Летописец не разбирает по пунктам, что именно их поразило, но скорее всего это было пение, которым отличалась святая София. И отсюда следует необходимый вывод о пении в храмах. Там, где церковный приход может собрать стройный и хороший хор, он обязан его собрать, и особенно это касается городских храмов. Наше пение это ведь и наша проповедь, и наша молитва, и наша жертва, оно поднимается вверх, как кадильный дым, и потому оно не может быть небрежным, мы приносим пение не людям, а Богу. В книге Левит есть тяжёлое место, о котором мы вспоминаем редко, когда сыновья первосвященника Аарона, Надав и Авиуд, принесли пред жертвенник Господа «огонь чуждый», которого Он не велел им, и погибли (Лев 10:1–2). Я говорю об этом не затем, чтобы кого-то напугать, потому что суть там не в каре, а в словах, сказанных сразу после: «В приближающихся ко Мне освящусь». Всё, что мы приближаем и приносим к Богу, должно быть по мере наших сил Его достойно. Мы ведь не строим нарочно убогих храмов, не пишем плохих икон. С пением ровно то же самое. При этом я сам очень люблю деревенское пение и на нём вырос. Бабушки на клиросе сельского храма, поющие как умеют и как слышали от своих матерей, для меня до сих пор одно из самых дорогих воспоминаний. В деревне это уместно и по-своему прекрасно, там просто некому больше петь, да и не нужно там большого хора, а такое пение честное, живое и колоритное, и я его люблю. Но там, где возможность есть, пренебрегать ею нельзя. Хороший хор это не роскошь и не украшение к приезду гостей, это работа для певчих, которым нужно где-то петь и чем-то жить, это место для регентов, которые каждый год выпускаются из наших училищ и академий и должны идти не в никуда, а на клирос в храм. И регенты нам нужны хорошие, с серьёзным образованием, и музыкальным, и духовным, потому что регент это не дирижёр хора, а человек, который вместе со священником совершает молитву от лица всей общины. Собрать такой хор это задача настоятеля и всей общины, и задача, признаюсь, не из лёгких, она требует денег, вкуса, терпения и постоянного труда, а результат виден далеко не сразу. Но по клиросу многое видно. Слушая, как поют, я почти всегда понимаю, чем приход живёт, есть ли в нём согласие и сколько внимания настоятель отдаёт богослужению, а сколько всему остальному. Бывает, конечно, что причины и вправду не зависят от людей, но чаще дело всё-таки во внимании и в желании. А когда хор поёт стройно и молитвенно, случается удивительная вещь: люди, пришедшие поодиночке, каждый со своим горем или воздыханием, начинают подпевать хору, и уже неважно, у кого есть голос, а у кого нет, потому что поют все. Ради этого стоит трудиться. И дай Бог, чтобы в наших храмах было больше такого пения, после которого человек, зашедший впервые, выйдет и не сможет объяснить, что с ним случилось.

Два года хожу к психологу, и мне это помогает. Недавно воцерковилась, и знакомая в храме сказала, что христианину психолог не нужен, ведь есть исповедь. Теперь мучаюсь, надо выбрать? Психолог или священник? Начну с того, что вас, возможно, удивит. Не выбирайте. Сам вопрос построен так, будто психолог и священник это соперники. А соперничества здесь нет. У человека может болеть тело, может болеть душа, и может томиться дух. С переломом руки мы идём к врачу, и никто не видит в этом измены вере. Душевные раны, тревога, последствия тяжёлого детства, выгорание это область, в которой работает психолог, это его ремесло и его многолетняя выучка. А есть то, что не лечится ни таблетками, ни методикой, грех, совесть, жажда смысла, вопрос «зачем я живу и что будет после». С этим человек приходит к Богу, и священник здесь не терапевт. Он свидетель покаяния и служитель Таинств. Поэтому исповедь и терапия не заменяют друг друга. Исповедь коротка, она обращена к Богу и меняет не самочувствие, а отношения с Ним. В исповеди Бог прощает нам грехи. Терапия длинна, она обращена к устройству душевной жизни и меняет навыки, реакции, понимание себя. Путать их плохо. Превращать исповедь в долгий разговор о детстве так же неверно, как ждать от психолога отпущения грехов. Скажу и о том, что меня тревожит в самой моде выбирать. Слышу иногда: разочаровался в «индустрии счастья», пойду в храм. Я рад каждому пришедшему, с любым мотивом, у Христа и не бывает неправильных дорог к Себе. Но Церковь не сервис по улучшению самочувствия. Христос не средство от тревожности. Церковь молится Ему как Врачу душ и телес, только лечит Он глубже, чем нам порой хочется, лечит не симптомы, а сердце. И не всегда безболезненно. Практически же ответил бы так. Если терапия помогает вам становиться честнее, свободнее, способнее любить, то продолжайте. Это не грех, а забота о душе, за которую мы в ответе. Если ваша знакомая права в одном, так это в том, что без исповеди и Причастия христианской жизни не бывает. Пусть будет и то и другое, каждое на своём месте. А выбирать, если уж очень хочется, стоит по одному признаку. Идите туда, где вас ведут к правде о себе, а не к удобной легенде.

Сериал, созданный как икона Вы наверное уже видели билборды про сериал о преподобном Паисии Святогорце, «Святой Паисий. Из Фарасы на Небеса». В сериале рассказана вся жизнь старца от каппадокийского детства до Афона. В отзывах зрители пишут примерно одно и то же: вторую серию досматривала в слезах. Кстати, на самом деле все самое важное начинается только где-то после пяти первых серий. Житийную икону строят из середины и полей. В центре лик святого, вокруг клейма, маленькие сцены жизни. Здесь, кажется, тот редкий случай, когда иконографический жанр ожил на экране. Серия за серией идут те же клейма, и в центре то же лицо. Жития всегда читали не для справки. От них ждали того, что традиция зовёт умилением, это особый духовный опыт, когда сердце мягчеет и теплеет, и ради этого Церковь две тысячи лет оттачивала свои формы, жития, песнопения, иконы. Кино в этом ряду не стояло, но тут, похоже, встало. Сериал снимали при участии афонских монастырей, четыре года, в тех местах, где старец Паисий жил, и делали, судя по всему, тем способом, каким пишут иконы. Исполнитель главной роли назвал эту работу антителевидением. Добрые люди с сайта Паисий.РФ перевели сериал на русский язык и приобрели права, так что смотреть можно бесплатно. Есть он и на IVI и на платформе Смотрим, и на других площадках. Редакция «Нити» рекомендует. Краткий пересказ тут не сработает, это надо прожить самому, увидеть и почувствовать как просмотр кино превращается в настоящий духовный опыт. ЧИТАТЬ НА САЙТЕ ПОДПИСАТЬСЯ НА НИТЬ

С праздником Преображения Господня, дорогие! Незадолго до крестных страданий Господь взял Петра, Иакова и Иоанна и возвёл их на высокую гору. «И преобразился пред ними: и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет» (Мф 17:2). Ученики увидели то, что было в их Учителе всегда, но скрывалось под покровом обычности: свет Божества. Пётр от полноты сердца произнёс слова, которые с тех пор повторяет всякий человек, переживший минуту настоящего счастья: «Господи! хорошо нам здесь быть» (Мф 17:4). Построим три кущи и останемся. Пусть это никогда не кончается. Но на горе не остался никто. Христос повёл учеников вниз, потому что впереди были Иерусалим, Гефсимания и Голгофа. Церковь говорит о смысле этого света в кондаке праздника: Господь показал славу Свою заранее, чтобы, увидев Его распинаемым, ученики поняли, что страдание Его вольное. Свет даётся не для того, чтобы им любоваться. Он даётся, чтобы помочь нам удержаться, когда вокруг станет совсем темно. Господь и каждому из нас дарит свои фаворские минуты. В храме, когда сердце вдруг оттаивает. Над Евангелием, когда строка становится живой. Рядом с любимыми людьми, в тишине, которой мы учимся этим постом. Эти минуты нельзя удержать, как ни хочется построить в них кущи. Их надо запомнить, чтобы потом обращаться к ним, «как к светильнику, сияющему в тёмном месте» (2 Пет 1:19): в дни, когда всё темно и Бог кажется молчащим, мы будем помнить, что видели свет, и пойдём дальше. Для Твери этот день особенный вдвойне: престольный праздник нашего кафедрального собора, праздник дома Святого Спаса. Сердечно поздравляю всех тверичей и всех, кто духом с нами. «Да воссияет и нам, грешным, свет Твой присносущный», — поёт сегодня Церковь. Пусть воссияет. И пусть не гаснет в нас, когда мы спустимся с горы.

В 1285 году на волжском берегу заложили собор в честь Преображения Господня: первый белокаменный храм, построенный на Руси после Батыева разорения. Страна лежала в пепле, и именно Тверь первой решилась строить из камня, всем горем своим выбрав праздник света. С тех пор город на семь веков получил имя, которым дорожил больше всех званий: дом Святого Спаса. Тверичи так и говорили: постоять за дом Святого Спаса, послужить дому Святого Спаса. Собор был сердцем города. Здесь молились святой князь Михаил Тверской и святая княгиня Анна Кашинская, отсюда уходили и сюда возвращались, здесь крестили, венчали, отпевали. В ночь на 4 апреля 1935 года собор взорвали. Сердце города остановилось почти на восемь десятилетий: на месте храма разбили сквер, и только старые фотографии помнили, что здесь стояло. А потом народ его вернул. По кирпичику, трудами и жертвами тысяч людей собор был воссоздан, и летом 2024 года Святейший Патриарх совершил его великое освящение. Теперь рядом поднимается колокольня, для неё отливаются колокола, готовятся росписи. Собор не музей и не памятник: этой весной, в Великую Субботу, здесь была крещальная литургия, и восемь взрослых людей в белых крещальных одеждах вошли в церковную жизнь там, где когда-то был сквер. Дом Святого Спаса живёт. Когда я смотрю на этот белый храм над Волгой, думаю об одном и том же. Вера строит храмы. Беспамятство их взрывает. А покаяние и любовь отстраивают заново. Это и есть краткая история всей нашей земли, рассказанная одним зданием. Завтра у дома Святого Спаса престольный праздник: Преображение Господне. Сегодня вечером в соборе всенощное бдение, завтра утром Божественная литургия и, по доброй традиции, освящение яблок нового урожая. Приходите. У этого праздника семивековая история, и она продолжается нами.

В третьем веке, в гонение императора Декия, семеро юношей из Эфеса, отказавшихся отречься от Христа, укрылись в пещере, и вход в неё по приказу замуровали. Господь навёл на них сон. Проснулись они, когда камни пещеры разобрали, и, ничего не подозревая, послали одного из своих, Иамвлиха, в город за хлебом. Тот протянул торговцу монету и увидел изумлённые глаза хлеботорговца. Ведь с монеты смотрел император, умерший почти два века назад. Юноши проспали двести лет. Гонения кончились, империя стала христианской, город было не узнать. Они пропустили две сотни лет новостей. Войны, смены властей, споры, моды, страхи, всё то, что казалось их современникам самым важным и неотложным. И оказалось, что, пропустив всё это, они не потеряли ничего из главного. Христос, ради Которого они вошли в пещеру, встретил их при выходе из неё. «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же» (Евр 13:8). Вспоминаю эту историю на четвёртый день поста, в том числе и поста внимания. Многие говорят, что в таких ограничениях больше всего пугает чувство «я всё пропущу». Для этого страха даже придумали отдельное научное название. Но давайте спросим себя честно: из того, что мы боимся пропустить, что мы вспомним через месяц? А через год? Новости в ленте смартфона живут несколько минут, тревога от них длится днями. А Тот, о Ком лента, в основном, молчит, остаётся вчера, сегодня и вовеки.

«Хорошего врача узнают по рукам, а настоящего человека — по тому, как он поступает там, где его никто не контролирует. Руководителя же видно по тем, кого он выбирает в свою команду», — такие слова благодарности Митрополит Тверской и Кашинский Амвросий направил мне. За этими словами — благородный и высокопрофессиональный поступок, который совершил Александр Вячеславович Жарков, председатель комитета по здравоохранению. 19 июля. Место, где нет камер, начальства и протоколов, а есть лишь молчаливые свидетели — свечи и склоненные головы молящихся. В этот день Тверская епархия праздновала 755 лет со дня основания. В Спасо-Преображенском кафедральном соборе шла Божественная литургия, и среди паломников, жителей и гостей Твери стоял Александр Вячеславович. Никто не ждал чрезвычайных ситуаций. Но жизнь, как всегда, расписала свой сценарий. Одной из женщин стало дурно. Она потеряла сознание и, падая, ударилась головой. Александр Вячеславович молниеносно провёл все необходимые врачебные манипуляции и не отходил от пострадавшей ни на шаг, пока та не пришла в себя. Мы привыкли судить о здравоохранении по справкам. Но настоящая цена врача измеряется не в отчетах. Настоящая медицина измеряется в тех моментах, когда врач продолжает быть врачом и за стенами больницы. По зову сердца. По клятве Гиппократа. Благодарю Александра Вячеславовича. Ставлю в пример для всей команды 47! Александр Дрозденко в MAX

В сегодняшней притче Господь говорит о двух суммах денег, которые практически несопоставимы между собой из-за их огромной разницы. И вот на этой разнице и создана потрясающая и поражающая глубина притчи о немилосердном должнике. Царь прощает слуге десять тысяч талантов. Один талант (здесь речь о древней денежной единице, а не об одаренности) это огромный вес серебра, тысячи дневных заработков; целые провинции платили в год сотни талантов, а тут десять тысяч висят долгом на одном человеке. Такой долг не выплатить и за тысячу жизней. Цифра заведомо немыслимая, и царь прощает её должнику сразу, целиком, по одной только просьбе. А выйдя от царя, прощённый встречает товарища, который должен ему сто динариев. Динарий платили за день работы, значит, сто динариев это деньги ощутимые, месяца три труда. Евангелие не говорит, что другие, ближние, нам должны мало. Обиды, нанесённые нам, бывают настоящими и тяжёлыми. Оно говорит о другом, говорит о том, что то, что прощено нам, несопоставимо больше. И прощённый на немыслимую сумму, выйдя прощеным, хватает уже собственного должника за горло, требуя возврата не такой уж большой суммы. Прощенный только что сам, он не хочет простить. «Не надлежало ли и тебе помиловать товарища твоего, как и я помиловал тебя?» (Мф 18:33) — спрашивает его господин после. Простить не значит сделать вид, что не было больно. И не значит признать зло нормой. Простить значит отпустить человека из внутренней долговой тюрьмы, где мы держим его, пересчитывая ущерб. Ключ от этой тюрьмы всегда у заимодавца, но удивительное дело, пока мы держим там должника, взаперти сидим мы сами. Годами носим в себе чужую вину, пересчитываем её, начисляем проценты. И с каждым годом она весит больше. В Древнем патерике есть такая история. Когда в скиту согрешил один из братьев, старцев собрали на суд. Авва Моисей долго не шёл, а потом всё-таки пошёл, взвалив на спину дырявую корзину с песком. Песок сыпался за ним по всей дороге. Что это значит, отче, спросили его братья. Это грехи мои сыплются позади меня, ответил старец, я их не вижу, а пришёл судить чужие. И суд не состоялся, брата простили. Вот с этого прощение и начинается. Не с чувства расположения к должнику, а с того, чтобы сначала вспомнить своё, что простил нам Бог. Кто хоть раз стоял со своей десятитысячной ведомостью перед Богом и слышал «прощается тебе», тому легче разжать руку со ста динариями. Не легко. Но легче. Дай нам Господь на этой неделе разжать руку хотя бы с одним старым долгом. Наш собственный, несравнимо больший, Он уже простил. (Илл.: Рембрант, “Притча о немилосердном должнике”, 1660)

Посреди Москвы шестнадцатого века жил человек, у которого не было ничего: ни дома, ни тёплой одежды, ни положения. Зимой и летом он ходил почти нагим, ночевал где придётся, терпел насмешки. Звали его Василий, а город звал его блаженным. При этом его слова боялся сам Иван Грозный. Рассказывают, как однажды царь стоял на литургии и мысленно достраивал свой новый дворец на Воробьёвых горах, а после службы блаженный сказал ему: тебя не было в храме, ты ходил по Воробьёвым горам. Царь, перед которым трепетала вся страна, смутился, как мальчик. Рядом с Василием невозможно было казаться: он видел людей насквозь. Откуда у нищего такая свобода и такая зоркость? Думаю, здесь простая духовная связь. Василий совершенно не заботился о том, как выглядит со стороны. Юродство и есть добровольный отказ казаться: умный соглашается выглядеть безумцем, чтобы уже никогда не играть ролей. И когда человек перестаёт тратить силы на «казаться», у него высвобождается огромная сила «быть». А глаза начинают видеть настоящее в других. Мы живём в эпоху, устроенную ровно наоборот. Немалая часть наших сил уходит на впечатление, которое мы производим: как я выгляжу, как прозвучало, что обо мне подумали, сколько оценок собрала моя жизнь, старательно показанная другим. Говорю «мы» без всякого лукавства. Человеку моего служения искушение «казаться» знакомо, быть может, больше, чем кому-либо. Блаженный Василий предлагает противоядие, доступное и без юродства: хотя бы иногда делать доброе так, чтобы никто не узнал. И позволять себе быть слабым там, где хочется выглядеть сильным. В эти дни поста внимания, когда экраны немного погасли, попробовать это особенно удобно: меньше витрины, больше жизни. Блаженне Василие, научи нас не бояться быть настоящими. Настоящих видит Бог. (Иллюстрация: Графов В.Ю. “Московский чудотворец Блаженный Василий”, 2006)