красный угол мизантропа

- Я глубоко уважаю твои убеждения, какими бы они сегодня ни были. (Из разговора с коллегой-медийщиком)

Пост - 1) место или должность, специально предназначенные для пребывания на них служилого человека; 2) период религиозно обусловленных попыток придерживаться диеты; 3) слух, сплетня или домысел, сообщенные в социальной сети. (Из русско-руского словаря)

- К одной там дискуссии. Нарратив нельзя навязывать. Нарратив - это соблазн, а не диктат. И как любой соблазн он идет в комплекте с обаянием - личности, силы, образа жизни etc. - и составляет часть этого обаяния. Навязанный нарратив - всегда немного изнасилование, местью он может и не обернуться, а ненавистью обернется наверняка. Та пропаганда, которая что-то навязывает, не про нарративы вообще. Другой тип. Ор в уши, принудительные ритуалы и барабанный бой, а содержание себе человек, если ему надо, и сам придумает. Собственно, именно поэтому такой пропагандой в мирное время лучше не злоупотреблять - в относительно комфортных условиях придумает обязательно и не факт, что придуманное понравится пропагандисту. И не исправишь, потому что других инструментов, кроме барабана и матюгальника, уже и не будет. *** И еще, если все-таки будет война, тогда все это вообще не важно. Главное побольше барабанов запасти, а кому в них бить - всегда найдется (для этого, как сказал классик, обычно употребляются барабанщики). (10.05.2020)

«Нигилизм есть отчаяние человека о неспособности делать дело, к какому он вовсе не призван» (Розанов, 2000: 29, публ. II.1918).

"Я интересуюсь историей" = "я люблю читать сказки"; "Я знаю историю" = "я хорошо и подробно знаю одну из мифологий - ну вот, например, вроде той, что у Куна, про Зевса там, Афину Палладу..."; " Я историк" - "я профессионально занимаюсь историей" или "я (не)закончил истфак"; " Я занимаюсь историей" - "с помощью разных методов той или иной степени изощренности и неочевидности я пытаюсь узнать, что происходило в неких местах или с некими людьми когда-то в прошлом".

Ещё раз, извините: 1. Если нечто возможно физически, оно возможно. 2. Политически невозможных вещей не бывает, бывают нежелательные. 3.Причём кому-то они, напротив, желательны, и кто знает, чья в итоге возьмёт. 4. Юридически невозможное невозможно только в рамках действующих законов. 5. Законы иногда меняются. 6. А иногда власть ими просто пренебрегает. Или трактует их жестоким и необычным образом. 7. Если политик говорит, что чего-то ни в коем случае не будет, значит, это возможно. Знать будущее он не может, он политик, а не сивилла, а вот тот факт, что сам вопрос обсуждается, о чём-то говорит. 7. Если политик говорит, что что-то сделает или не сделает - это почти одно и то же (см. предыдущий пункт). 8. Если политик говорит о ком-то плохо или хорошо, это исключительно показатель текущего состояния отношений. 9. Завтра оно может быть другим. Причём между "сегодня" и "завтра" может вместиться любое количество трупов. 10. Политики, кстати, не идиоты и прекрасно знают, что никто не помнит, о чем и как там кто говорил год назад. Тем более, два года. А те, кто помнят, не придают в целом особого значения. 11. А ещё они прекрасно знают, что чудовищное преступление можно сделать из любого слова и из любого поступка. Вопрос исключительно медийных мощностей. Поэтому большого смысла "фильтровать базар" не видят. 12. Кстати, политики движимы любовью к власти (и связанным с ней благам) или к идее. Но никогда к людям. Чихать им обычно на свой народ и на чужие народы. На чужие совсем, на свой - почти совсем. Впрочем, об этом ещё Аристофан много писал - и с тех пор ничего не изменилось. И вряд ли когда-нибудь изменится.

Споры между поклонниками разных версий прошлого напоминают споры фанатов Мартина и Толкиена! Только тут и те другие почему-то считают, что обсуждают одну и ту же книгу. И поэтому со стороны выглядят очень странно.

вчера в позднем разговоре подумал (писал об этом раньше, но мельком), что в XIX – XX веках произошла очень примечательная перемена. русские образованные слои последней трети XIX века были приучены мыслить в рамках «долга перед народом» - мысли на самом деле отнюдь не тривиальной, исходящей из довольно сложного социологического понимания, выработанного Лавровым и Михайловским и затем пошедшего в массы – - а именно, во-первых, представления, что твое положение, твои достижения и проч. – являются не результатом только твоей заслуги, а, напротив, в первую очередь обусловлены твоим специфическим положением, условиями – частью которых является и существующее социальное расслоение, и ограниченный доступ к образованию значительной массы населения и проч. – - то есть, например, если даже ты сам поднялся исключительно из низов, самоотверженным трудом и проч. – то сама возможность получения, блага, к которым получаешь доступ на каждом шаге, набегающие преимущества – обусловлены в том числе и тем, чего лишены другие – - отсюда и следовало, во-вторых, что твое положение, как обусловленной общим положением вещей, которое ты сам не можешь признать справедливым, требует от тебя оправдания – - те блага, к которым ты получил доступ, приобретенные тобой способности (в том числе, например, способность понимать сложное, способность получать удовольствие от таких культурных форм, понимание которых требует специфических навыков – попросту говоря, способности наслаждаться, убегать в мир воображаемого читая книжку) должны стать не предметом сугубо твоего эгоистического потребления – а по возможности нести благо другим – - собственно, вот отсюда и «культурные работники», и «малые дела» и споры вокруг них и т.п. – и «долг перед народом» понимался не как право народа требовать от тебя (такового права у народа не признавалось – в том числе и потому, что он не выступал как субъект, и не осуществлял никакого решения о пожертвовании ради тебя), а как твое сознание, что ты должен постараться принести благо тем, благодаря которым стало возможно твое положение – это твой долг, а не их право. – - новая, советская интеллигенция – широкие советские образованные массы – как раз к признанию никакого «долга», тем более перед «народом», не были склонны – - в том числе как поднявшиеся в ходе революции (или сумевшие в ходе всех пертурбаций уцелеть с дореволюционных времен) – - а вот идея «долга» оказалась вполне усвоена государством, много и старательно вещавшего на тему «государство тебе дало» - и, кстати, подозреваю, что чем дольше оно вещало на эту тему (где как раз право требовать решительно утверждалось, отчего сама конструкция становилась совершенно иной), тем слабее была готовность с противной стороны принимать на себя «долг», теперь уже понимаемый как корреспондирующий соответствующему праву – - и что особенно примечательно (умные люди дополнят и расскажут, отчего оно так, я же пока ограничусь одной фиксацией факта), чем дальше, тем больше возрастал отказ от понимания себя и своей группы в рамках общей структуры – - что сделало возможным, за счет чего все это существует и чем поддерживается – - оборачиваясь языком индивидуальных достижений и группового самосознания как «добившегося самих»

Ibid. Медицина, которую мы потеряли. P. S. Ладно, не потеряли. Такая только генералам полагалась, и то не всем подряд.

Из воспоминаний д-ра Гейфельдера

Из книжки генерала Гродекова. Кросивое.

Лик Парасольки, сиявший восторгом, подтверждал, что расчет оправдался целиком и что ему на долю выпала высшая радость, доступная передовому интеллигенту: он узнал гадость про своего ближнего. (Лесков) P. S. И не только передового, по себе знаю.

При этом, на всякий случай: а) пропаганда и реклама - штуки вторичные, без них никуда, но на них одних далеко не уедешь; б) не всё, что люди говорят, пишут, рисуют и тд - пропаганда. Жить в мире, целиком сотканном из чужих попыток тебя в чём-то убедить было бы невозможно; в) люди, которые хотят "усилить пропаганду", по сути стремятся к ещё больше замусоренному рекламой пространству. А при передозировках реклама и пропаганда не то чтобы прекращали действовать - просто накапливают кумулятивные, "усложняющие" эффекты - и их действие становится непредсказуемым.

Ещё раз: а) пропаганда и реклама - "два вида сущности одной"; б) пропаганда умеет: 1) объяснять, что "так можно"; 2) избавлять от сомнений; 3) подталкивать к выбору; в) иначе сказать, влияет на мировоззрение, даже его формирует, но не гарантирует, что оно никогда не изменится или что человек всегда будет вести себя не как ему выгодно, а как сказали - это приправа, а не основное блюдо; г) очень важная её задача и одновременно главный инструмент - давать людям ("улице безъязыкой") слова и образы: было смутное желание красивой жизни - стало желание конкретных туфель "хрю-хрю", было ощущение, что дурят нашего брата - стало чёткое понимание, как дурят, зачем и кого вешать etc; д) поэтому связь с реальностью ей очень желательна - без этого трудно сказать, какие у людей установятся корреляции, но вряд ли они будут именно заказанными; е) в том числе именно поэтому долгосрочная пропаганда (в образовании, например) даёт такие непредсказуемые эффекты - реальность сто раз изменилась, а учебник - нет; ж) и поэтому в пропаганде важна простота - чем она сложнее, тем больше шансов, что что-то пойдёт не так; з) хуже того, сложная пропаганда указывает на то, что её заказчики готовятся к тому, что что-то пойдёт не так и заранее "стелют соломку"; и) либо, что более вероятно, хотят, чтобы что-то пошло не так - и это не сложная пропаганда, а несколько простых, одна в другой; к) ключевые характеристика пропаганды - массированность и ясность.

В общественно-политических текстах "мы" интересно бывает мысленно заменять на "я и мои" друзья. Очень обогащает понимание. "Мы победили" - "У меня и моих друзей всё круто". "Мы не можем и не должны проиграть" - "Нельзя, чтоб у меня и моих друзей вдруг не всё стало круто!" "Мы морально обанкротились как нация" - "Я и мои друзья морально обанкротились, но признавать это нельзя, поэтому перевалом всё на нацию, она большая, стерпит". " Мы должны... " - "Дайте мне и моим друзьям денег".

Провёл небольшой дилетантский эксперимент. Спросил у нескольких людей: "Зачем, по-вашему, (кто-то сделал/делает что-то)?" Ответы в большинстве случаев начинались с "потому что". Собственно, когда у себя спросил, тоже рефлекторно стал так отвечать. А между тем это ответ на совсем другой вопрос, намного менее, имхо, полезный. То есть вместо того, чтобы задуматься, какие цели может ставить перед собой сабж, дружно отвечаем на вопрос о том, каким мы его считаем и "как вообще устроен мир". Та самая родная фундаментальная ошибка атрибуции. P. S. При этом как раз ответ "не зачем, а почему", я бы счёл годным - он предусматривает, что цели в принципе могут быть, просто их нет в данном случае. Несколько наивно, имхо, но соответствует вопросу. P.P.S. Среди вопросов было в тч "Зачем тебе это показывают/ рассказывают?" - про масс-медиа.

Юрий Васильев: » Примерно на этом месте остановился не кто иной, как Малер. Вальс Каравайчука мог бы стать второй частью какой-нибудь Двенадцатой его симфонии. Здесь недалёкие люди с важным видом произнесли бы слово "деконструкция вальса" — как если бы мясо после мясорубки перестало быть мясом и сменило твердое состояние. А ещё более умные — "пересборка", будто что-то сначала разъяли, а затем составили обратно, тщательно сныкав под салфетку лишние запчасти; нет же и этого. А есть жанр. В данном случае, если угодно — и здесь как раз можно поп-терминологией — очень токсичный. Превращающий любую высказанную в его рамках звуковую мысль, от мычания до симфонии — в себя. Вальс именно таков. Трехтактная умцаца внутреннего сгорания любой музыки. Вальс — большая топка. Вальс — крематорий на прекрасном голубом Дунае. Вальс — огонь Венского леса; а огонь нельзя сломать и пересобрать. И, разумеется, у вальса ничего нельзя забрать. Никакие жанровые признаки, никакого погонять и вернуть. Вальсу можно только отдавать. Вальс можно только кормить. В отличие от огня он сожрёт все. "На счёт раз"? — нет: на раз-два-три. Здесь, сразу же после Каравайчука, отошлемся к второй части "Титана" — Первой симфонии Малера. Чтобы оценить, с каким наслаждением он выныривает из этой воронки — с глазами по пять марок, вздрагивая, глупо хихикая и всем корпусом шатаясь вдоль по главной улице с оркестром." (Извлечено из переписки с любезного разрешения любимого автора https://t.me/burrowingowl, который один понимает, что мы слышим и как об этом сказать).

Нильс Стробек, "Лимон", 1972.

Революция - это когда вторые и третьи ученики привлекают к ответственности первых.

читаю мемуары Романа Гуля – - и думаю старую и совсем не оригинальную, но вот сейчас вновь остро ощущаемую мысль – - насколько прошлое – близко. – - вот московское издание, подготовленное ныне уже покойным Олегом Коростелевым – вышло в 2001 году – - и оно отделено от меня временем уже большим, чем было между ним и первым, нью-йоркским изданием трехтомника – - то есть московское издание – вот оно, воспринимаемое если не как новое, но как часть современности – а между ним и первым изданием огромная дистанция, но она никак не временная – это дистанция сред, разительности перемен здесь между 1980 и 2000 годом – - Гуль рассказывает о смерти жены [замечательные страницы и прекрасно построенный рассказ, перебивкой – где в хронологическое повествование врывается Нью-Йорк конца 1970-х, «мне проще об этом с конца», замечает автор] – - и там письмо от Александры Львовны Толстой, с соболезнованиями – вот она, на расстоянии вытянутой руки – и говоря слова утешения, вспоминает смерть папы, 1910 год – - и вот, вне всякой принужденности, натянутости мысли – легким скольжением – ты вдруг уже в средине XIX века, «Севастопольские…» - - а жена Гуля из Рамзая – поместья Данилевского-мл., сына Гр. Данилевского [отец ее там земским врачом служил] – «Правительственный Вестник», харьковская литературная традиция, Квитка-Основьяненко, Костомаров… и вот ты вновь там же, даже уже скорее в 1830 – 40-х годах – - читая книжку, последний том которой вышел в оригинальном издании, когда я уже был на свете – отправленный в типографию бывшим студентом-юристом Московского ун-та, перед призывом в 1916 спрашивавшим частных советов у тогда еще совсем молодого приват-доцента Ивана Ильина – - и в чьем послужном списке «романтически стояло: “Участвовал в боях и походах против Австро-Венгрии”»