347
Subscribers
No data24 hours
No data7 days
-230 days
Data loading in progress...
Similar Channels
Tags Cloud
Incoming and Outgoing Mentions
---
---
---
---
---
---
Attracting Subscribers
September '26
September '26
+2
in 0 channels
August '26
+1
in 0 channels
Get PRO
July '26
+3
in 0 channels
Get PRO
June '26
+1
in 0 channels
Get PRO
May '26
+2
in 0 channels
Get PRO
April '26
+1
in 1 channels
Get PRO
March '26
+8
in 0 channels
Get PRO
February '26
+36
in 1 channels
Get PRO
January '26
+8
in 0 channels
Get PRO
December '25
+2
in 0 channels
Get PRO
November '25
+2
in 0 channels
Get PRO
October '25
+5
in 0 channels
Get PRO
September '25
+2
in 1 channels
Get PRO
August '25
+1
in 0 channels
Get PRO
July '25
+4
in 0 channels
Get PRO
June '25
+3
in 0 channels
Get PRO
May '25
+3
in 0 channels
Get PRO
April '25
+8
in 0 channels
Get PRO
March '25
+7
in 1 channels
Get PRO
February '25
+2
in 0 channels
Get PRO
January '25
+1
in 0 channels
Get PRO
December '24
+4
in 0 channels
Get PRO
November '24
+1
in 0 channels
Get PRO
October '24
+2
in 0 channels
Get PRO
September '24
+8
in 1 channels
Get PRO
August '24
+6
in 0 channels
Get PRO
July '24
+13
in 2 channels
Get PRO
June '24
+2
in 0 channels
Get PRO
May '24
+9
in 1 channels
Get PRO
April '24
+14
in 1 channels
Get PRO
March '24
+52
in 4 channels
Get PRO
February '24
+4
in 0 channels
Get PRO
January '24
+14
in 0 channels
Get PRO
December '23
+207
in 0 channels
| Date | Subscriber Growth | Mentions | Channels | |
| 06 September | +1 | |||
| 05 September | 0 | |||
| 04 September | 0 | |||
| 03 September | 0 | |||
| 02 September | 0 | |||
| 01 September | +1 |
Channel Posts
музыка не заканчивается
облака не раскачиваются
только плывут отражения
лодок и их свечения
рябь на воде расходится
кто тут кому приходится?
лодка – воде
озеро – фонарю
чайка – грачу
тот кто стоит на мосту
кому
Наталья Белоедова
| 2 | Калика перехожий,
обувь оставь в прихожей.
Здравствуй, коли зашел.
Что уж стоять без толку,
в угол клади котомку,
с нами садись за стол.
Денег у нас мильоны.
Выпей, чего нальем мы,
выпей и закуси.
Надо, деньжат подбросим.
Ну же, милости просим.
Лишнего не проси.
Наших харчей отведай,
а между тем поведай,
как оно там вообще,
дай нам картину в целом,
как там на свете белом
рвется душа вотще.
Правда ли, что за морем
тем же горюют горем,
той же горят бедой,
так же, как здесь, боятся
петь, говорить, смеяться?
Что ж ты стоишь? Не стой.
Сядь, хотя б для приличья.
Что ты там видел лично?
Дай наконец ответ.
Как там, в краю далеком,
свет над парящим оком,
есть ли он, этот свет?
Есть ли над оком голубь?
В небе видна ли прорубь?
Вся ли видна, до дна?
Пар ли над ней клубится?
Правда ли то, что птица
в тех клубах не видна?
В Новом ли свете, в Старом
люди уходят паром
в завтрашние облака?
Что-то ты слов не находишь…
Что так? Уже уходишь?
Ну, прощевай, пока.
Юлий Гуголев | 56 |
| 3 | Цыганскому зуду покорны,
Набьем барахлом чемодан.
Однажды сойдем на платформы
Чужих оглушительных стран.
Метельным плутая окольным
Февральским бедовым путем,
Однажды над городом Кельном
Настольные лампы зажжем.
Потянутся дымные ночи -
Good bye, до свиданья, adieu.
Так звери до жизни охочи,
Так люди страшатся ее.
Под старость с баулом туристским
Заеду - тряхну стариной -
С лицом безупречно австрийским,
С турецкой, быть может, женой.
The sights необъятного края:
Байкал, Ленинград и Ташкент,
Тоскливо слова подбирая,
Покажет толковый студент.
Огромная русская суша.
Баул в стариковской руке.
О чем я спрошу свою душу
Тогда, на каком языке?
С. Гандлевский | 65 |
| 4 | Райнер Мария Рильке
Да завершится летний зной, — пора,
Всевышний, брось густую тень на гномон,
в замолкший гомон пашен кинь ветра.
Плодам последним подари тепло
календ осенних, солнечных, отрадных,
и сделай сладость гроздий виноградных
вином, что так темно и тяжело.
Бездомному — уже не строить дом,
покинутому — счастья ждать не надо;
ему осталась горькая услада:
писать посланья, и в саду пустом
бродить, и ждать начала листопада.
Перевод Евгения Витковского
Расстанься, Боже, с летнею порой,
застынь, как час, на камне длинной тенью,
растенья и простор ветрам открой!
Вели плодам налиться дополна,
пошли им напоследок день погожий
и помоги им завершиться, Боже,
последней тяжкой сладостью вина.
Бездомному уже не строить дом.
Кто одинок, тому не будет спаться,
он будет ждать, над письмами склоняться
и в парке вместе с ветром и листом
один, как неприкаянный, слоняться.
Перевод Сергея Петровa | 109 |
| 5 | Эта глиняная птичка –
это я и есть.
Есть у ангелов привычка –
песенку завесть.
В ритме дождика и снега
песню затянуть,
а потом меня с разбега
об стену швырнуть.
Но цветастые осколки –
мусор, хлам и чад –
не смолкают и не смолкли
и не замолчат.
Есть у ангелов привычка –
петь и перестать.
Но, непрочный, точно иней,
дышит дух в холодной глине,
свищет — не устать.
Наталья Горбаневская
В ночь с 20 на 21 августа 1968 года в Прагу вошли танки и войска стран Варшавского договора. Это событие прервало период демократических реформ, известный как «Пражская весна». | 150 |
| 6 | Мне почти бесплатно достался входной талон.
Я не спал каких-то всего два года.
Превратился в очередь за углом,
то мечтая ковриком стать у входа,
перенять находчивость доброты
у придурка тихого городского,
то как пёс вылизывая следы
на дорожках глинистых, парк Кусково.
Михаил Айзенберг | 145 |
| 7 | Лунный серп, затонувший в Море дождей,
задевает углами погибших людей,
безымянных, невозвращенных.
То, что их позабыли, не знают они.
По затерянным сёлам блуждают огни
и ночами шуршат в телефонах.
Двери настежь, а надо бы их запереть,
да не знают, что некому здесь присмотреть
за покинутой ими вселенной.
И дорога, которой их увели,
так с тех пор и висит, не касаясь земли, –
только лунная пыль по колено.
Между ними и нами не ревность, а ров,
не порывистой немощи смутный покров,
а снотворная скорость забвенья.
Но душа из безвестности вновь говорит,
ореол превращается в серп и горит,
и шатается плач воскресенья.
Иван Жданов | 146 |
| 8 | С веревки снято полотенце,
надета чистая рубашка,
и больше нет песка в сандалях.
Прощай, Осташков!
Прощай, блаженный край феаков,
дом Филимоновых старинный,
гитара, клавесин, и флейта,
и мандолина.
Прощай, ночное пенье хором,
вино в пакетах трехлитровых,
мангал, решетки и шампуры,
казан для плова!
Быки и овцы Гесиода,
и рокот лиры Демодока...
В 15:30 мой автобус.
Вздохну глубоко.
Еще войду я в эту воду,
чтоб пить ее и раствориться!
И лишь заехав за Зехново,
пойму, что снится
мне этот мир — с нездешней силой,
с отчетливостью небывалой.
Рыдай, о, муза! Жми, водила!
Пиши пропало.
Михил Кукин | 200 |
| 9 | Поехать в августе на юг
на десять дней, трястись в плацкарте,
играя всю дорогу в карты
с прелестной парочкой подруг.
Проститься, выйти на перрон
качаясь, сговориться с первым
о тихом домике фанерном
под тенью шелестящих крон.
Но позабыть вагонный мат,
тоску и чай за тыщу двести,
вдруг повстречавшись в том же месте,
где расставались жизнь назад.
А вечером в полупустой
шашлычной с пустотой во взоре
глядеть в окно и видеть море,
что бушевало в жизни той.
Борис Рыжий | 149 |
| 10 | Внезапно все начинает делаться очень быстро.
Казалось, что это не кончится никогда —
Но пискнула птица, и проскочила искра,
И занимаются промерзшие города.
Чувствую себя прежде времени поседевшим,
Привыкшим лишь отпираться и обвинять,
Растерянным, недоверчивым диссидентом,
Которого собираются обменять.
Приказано срочно найти, помыть, приодеть его.
Хватают, сажают в машину, мчат в Шереметьево —
Каких он версий в уме не переберет?
Сдох вождь, обмен, убийство, переворот?
Воздух ясней, надежда всё откровенней,
Ночи короче, и лужи всё маслянистее.
Что делать, если не знаешь других сравнений?
Другой сказал бы — победа, а мы — амнистия.
Каждый час отменяется новое запрещенье —
Разрешаются одуванчик, жасмин, сирень,
Птицы-невозвращенцы празднуют возвращенье,
Щебета прибавляется что ни день.
Жальче всего, конечно, тех, кто не дожил,
Не пережил январскую Колыму:
Так и ушли в сознанье, что мир не должен
Им ничего, а только они ему.
Небо становится нежно, дыханье влажно,
Всепрощение сверху, пересмеиванья внизу.
Оказывается, все это было можно.
Через пару месяцев окажется, что нельзя.
Каждую ночь просыпаюсь, себе не веря:
Звезды в окне, зелень и лазурит,
Шепот, кочевья, бормочущие деревья,
Все шелестит, целуется, говорит.
Мир обрастает словами, надеждами, именами,
Избытками и уступками, забывшимися в зиме.
Все не могу понять, на кого меня обменяли
И можно ли в этом участвовать, не погубив реноме.
Дмитрий Быков
(via Евгения Пайсон) | 165 |
| 11 | Старость лета: жабы уже не те:
Раздаются жалобы в темноте.
Золотая проседь в листах мелькнёт.
Что-то жалкое в очертаньи вод,
Лишь недавно нёсших тяжёлый жар,
Словно ребёнок — на ёлку шар.
Сердце лета твёрже делается теперь,
Но и хрупче в знаньи всех перемен/потерь,
Что вот/вот ворвутся в дом, как друзья/враги:
Их уже на лестнице леса слышны шаги.
Пахнет горьким: бархатцы поднялись
Освещать, как свет превратится в слизь,
— Пограничник осени, ком огня,
Освети в работе моей меня.
Словно вспышка магния, август прям:
Пауки и змеи идут из ям
Превращать живое в мечту Перро,
Где задремлет мир, как вагон метро
Полуночный. В этом чаду/бреду
Я внимательно по тропе бреду,
Всё запомнить надо, как нет/как есть
Всеx запомнить: вымолвить: перечесть,
Посмотреть на всё, как любви в лицо:
Прямо/прямо, не зная, когда ещё
Мне покажут это. Сейчас/сейчас,
Не отводя воспалённых глаз.
Полина Барскова | 147 |
| 12 | Следующим летом будет точно лучше.
И я не знаю почему.
Весной я наверняка влюблюсь,
если мне больше ничего не останется,
а в августе будет идти дождь,
так было всегда.
Следующим летом у меня будет
достаточно денег, чтобы путешествовать,
построить себе дом, успешно
сойти с ума. Все будет настолько прекрасно,
что я перестану говорить и писать,
следующим летом, если все будет именно так,
я сожгу все свои книги
и стану писать на их пепле,
наполню мусорный бак музыкой,
которую можно будет услышать по ту сторону звезд,
наполню его кастрюлями и бутылками полными пыли.
Затем весь август будет идти дождь,
но для любви это не будет иметь значения,
и я не знаю почему. У меня
больше не будет родины,
я буду свободен от самого себя
и от других, буду мечтать
не только во сне,
следующим летом,
когда все будет намного лучше.
В начале года это все как будто бы начнется,
но в объятиях ночи
ничего подобного не ощущаешь,
одиночество, будто бездомный
поет что есть мочи, никогда не плачет,
я знаю это лучше всех.
Ну а потом, потом
все будет прекрасно.
Людвиг Фельс
Перевод Ала Пантелята | 149 |
| 13 | Магали
-- О Магали, мой ангел чистый,
Проснись и выгляни в окно:
Звенит мой бубенец сребристый
С напевом скрипки заодно.
Зари ждет небо, звезд полно;
Но появись ты --
И побледнеет звездный рой
Перед тобой.
"Оставь меня с своею скрипкой,
Не нужно песен глупых мне, --
Не то нырну, как угорь гибкий,
И скроюсь в синей глубине".
-- О Магали, когда на дне
Ты станешь рыбкой,
То рыбаком прикинусь я --
И ты моя.
"Пока закинешь невод тяжкий,
Я стану птичкой -- и в кусты,
И посмеюся над бедняжкой
Из их зеленой густоты".
-- О Магали, но если ты
Взовьешься пташкой,
То птицеловом стану я --
И ты моя.
"А я вспорхну тогда высоко
И стану тучкой, там, вдали,
И улечу в края Востока
За ветром, мчащим корабли".
-- А если ветер Магали
Умчит далеко,
То вольной бурей стану я --
И ты моя.
"Я не поддамся урагану:
Укроет солнышко меня --
Я там сгорю, но вновь воспряну
Лучом сиянья и огня".
-- Да, Магали, стань светом дня!
Ужом я стану:
На солнце греется змея --
И ты моя.
"Не дам ни свету я, ни зною
Змее, что ползает в пыли:
Я поплыву тогда луною
Над снами дремлющей земли..."
-- Да, стань луною, Магали,
Луной ночною:
Туманной дымкой стану я --
И ты моя.
"Нет, не возьмешь меня обманом:
Я обернусь, чтоб ускользнуть,
Лесным платаном-великаном,
Одев корой лицо и грудь..."
-- Да, Магали, о друг мой, -- будь
Лесным платаном:
Плющом зеленым стану я --
И ты моя.
"Так в монастырь -- моя дорога!
Туда уйду от суеты,
Чтоб жить, вся в белом, тихо, строго,
Среди молитв и чистоты..."
-- Там, Магали, где станешь ты
Невестой Бога,
Твоим налоем стану я --
И ты моя.
"Нет! Если б хитрость или сила
В мой монастырь тебя вели --
Увидишь гроб, и дым кадила,
И крест, и насыпь из земли!"
-- О, если скроет, Магали,
Тебя могила,
Сырой землею стану я --
И ты моя!
"Постой... я выйду на крылечко,
Чтоб не услышали они...
Возьми хрустальное колечко --
Не позабудь -- не измени..."
-- О Магали!..
Теперь взгляни,
Мое сердечко:
Как побледнел весь звездный строй
Перед тобой!
Фредерик Мистраль
перевод с провансальского Владимира Жаботинского | 160 |
| 14 | Все ближе ночь. Закат на зданьях чертит
грядущие развалины. Проемы
и окна углубляет. Как водой,
тенями точит камни. Близость смерти
ста облаков блистательному сонму
пророчит. Точно пыли тонкий слой –
на крышах светлые следы провидца,
прочь от чужого будущего к дому
идущего, глотая голос свой,
в лучах которого кровь жирная струится
по латам золотым. Наружу голубые,
сырые внутренности. С плеч
скатились головы большие.
В глубоких ртах умолкла речь.
Зимою замерзают лужи
от зерен ледяных, по образцу
которых на асфальте коченеют.
Так и душе и плоти нужен
проникший плоть и платье и к лицу
приникший свет, которому роднее,
чем им самим, их будущее. Знаки
небывшей жизни выступят наружу,
как ложь сквозь строчки ветхого листа,
в потерю превратится пустота,
чужой песок – в Итаку.
То время, когда некуда идти,
и есть Итака. Если это вечер,
то, значит, вечер есть конец пути.
И рубище, скрывающее плечи
пришедшего, правдивей, чем
о будущем и прошлом речи,
не сказанные им. Никем
не сказанные. Дождь для похорон
на улицах готовит ниши,
уже заросшие травой.
И в длинных лужах видит он:
случайной жертвой неба нищий
висит вниз головой.
Он ростом с облако, размером
с потерянную веру
в то, что придет домой.
Мох, клевер, подорожник
сквозь кости проросли убитых,
и отраженье вложено, как в ножны,
в асфальт и ржавчиной покрыто.
В оконной раме тает белый лед
грядущего. Пустеет тротуар.
И скоро бледнолицый пар
из синего стекла взойдет,
из комнатной волны летейских вод.
Взгляд возвращается к привычным
границам. В ржавых прутьях паутина.
Балконные перила в голубином
помете. Дикий виноград
свисает со стены кирпичной,
обвив похожий на себя шпагат.
Но мне ли, нищему и у чужих дверей
сидящему, сказать: я Одиссей
и я вернулся. Мне ли
сказать: я узнан. Песни пели
плачевные, и нынче льются слезы
по моему лицу. Я позван
облечь все то, что было прежде,
блестящей ледяной одеждой.
И сумерки из окон выдвигают
тяжелый, светлый отраженья ящик
и бледное лицо перебирают,
как связку писем, в пустоте лежащих,
написанных рукою незнакомой.
Ты на Итаке, но еще не дома.
Душа идет домой путями плоти,
одетой в белые лохмотья,
чтобы, придя к небытию,
сказать: я узнаю
и узнана. Оконная вода,
пар заоконных отражений
твердеют не в сияньи льда,
из тайной мысли ставшего явленьем,
а в издавна соседствовавшей раме,
обнявшей жизнь смертельными брегами,
на чьем песке только мои следы,
неровные и полные воды.
Одежда ветхая прочнее прежней жизни.
Разъятого былого очертанья
сшивает ночь, как мертвая вода.
Чужая смерть – зерно твоей отчизны,
растущей из могильных изваяний,
из облаков, застывших навсегда.
Григорий Дашевский | 184 |
| 15 | Владимир Луговской
(отрывок из поэмы “Как человек плыл с Одиссеем”) | 151 |
| 16 | — Червонно-синий рушится хребет
Литой волны, и пена, словно кудри
Морских созданий, вьется вслед за ветром.
Корабль звенит, как тетива тугая,
И парус, накренясь, летит упрямо,
Крутой и полногрудый, на восток.
Косяк дельфинов мчится, кувыркаясь,
И бешеное солнце разъяренно
Плывет над нами в грозных небесах.
О, сколько лет мы рвемся по неверным,
Пустым зыбям среди чудес попутных,
Средь островов, встающих из пучины,
Среди проливов гибельных и смрадных,
Что пахнут скалами и дохлой рыбой,
Меж тучами и синецветной влагой
На родину, на родину, в Итаку,
К забытым очагам, стадам и женам,
И это всё напрасно.
Мы плывем,
Чтобы вовеки не вдохнуть вечерний,
Печальный запах греческих жаровен,
Чтобы вовек не заколоть барана
На дедовском знакомом алтаре,
Чтоб никогда уже не спать с женою
На темном ложе, шкурами покрытом,
И никогда не выходить из дома
Коня погладить при осенних звездах,
Вдыхая запах глины, и навоза,
И чебреца, и рыжей дикой мяты,
И острой соли ветровых валов!
Корабль идет, отмеченный судьбою,
Навстречу верной гибели своей.
Ты предаешь меня, я знаю, ты
Хитришь и своеволишь. Я, ничтожный,
Гребу на веслах. Рыжий, бородатый,
В седой от пота бедряной повязке,
Я должен умереть. Мы все умрем,
И только ты, мой капитан свирепый,
Мой Одиссей, поднимешься над нами,
Над нашим кораблем и над Элладой,
Над нашей Грецией, над всей землей,—
Живой и хитрый, в белом ожерелье
Попутных молодых свистящих волн!
Громады скал восходят нам навстречу,
Смертельный ветер пробует канаты.
Я должен умереть, а ты, крылатый,
Останешься в живых! Но я помедлю
Еще мгновенье!
Вот они, ребята —
Ахейский сброд, рябая солдатня,
Смоленые, чесоточные греки,
Что десять лет сражались возле башен,
Увидели пожар, и гибель Трои,
И женщину, единую на свете,
Которая в пурпурном покрывале
Спокойно проходила по стенам.
Она звалась красавицей Еленой,
Она, как ты, вовеки не умрет.
То были сны — осада, голод, горе,
Болезни, мор, и дождь троянских стрел,
И свет зари над речкою Скамандром,
Густой и черной, словно бычья кровь,
И женщина, единственная в мире,
Она во время битвы проходила
За черными зубцами чуждых башен,
Обмахнутая огненным плащом.
Из-за нее мы бились год за годом,
Барановоды, мужики, гуляки,
Хорошие мужья и проходимцы,
С тобою, Одиссей, водитель славный,
И взяли Трою и, насытясь славой,
Ушли ни с чем на кораблях тяжелых
На родину, на родину, в Элладу,
Чтоб никогда ее не увидать.
Я знаю, ты хитришь, ты бедных греков
Кидал вперед, блистая медным шлемом,
А сам, с колена холодно прицелясь,
Метал в троянцев бешеные стрелы.
Я знаю, ты один видал Елену
Без покрывала, голую, как рыба,
Когда ворвался вместе с храбрецами
В Приамов полыхающий дворец.
И ты хитро не взял ее с собою,
И ты хитро-уйдешь в мою Итаку,
В свою Итаку, царь наш непорочный,
Единственный из мертвых нас свидетель
Жестоких битв и горестных невзгод.
Да, ты хитришь, ты именем всех мертвых
Спокойно будешь говорить столетьям
О подвигах, которые герои
Не совершили и нигде на свете
Так совершать вовеки не могли.
Мы все погибнем, греческие люди,
Чтобы один из нас доплыл, как должно,
Овеянный великой нашей славой,
До берегов Эгейских островов!
Чтобы один из нас, водитель хитрый,
О нас поведал речью величавой,
Не вспоминая нашего обличья,
Не называя маленьких имен,
Лишь говоря о спутниках случайных,
Любивших верно своего героя
И верно павших за царя Итаки,
Чтобы его потом воспел певец.
Греби, ребята! Парус наш трепещет,
Вина немного, впереди — конец.
Мы все плывем в желанную Итаку,
Коричневые, жилистые, злые,
Срывая пену волн нетерпеливых,
Затягивая пасмурную песню.
Ведь наши жены зажили с другими,
И наши песни сорваны другими,
И наши свиньи колоты другими,
И нашу славу вырвал Одиссей.
Сижу на веслах, мерно отгибаясь.
Встают над морем вечные созвездья,
И пахнет берег родиной моей.
Никто не знает, кроме Одиссея,
Могучего, лукавого владыки,
Как хороши набитые дровами
Беспечные родные очаги!
Гребцы, гребите!
Напрягайтесь, греки!
В ногах у вас лежат немые шлемы.
Гривастые, тяжелые обличья,
Свидетели неповторимых битв.
Гребите, греки!
Есть еще в Элладе
Огонь, и меч, и песня, и любовь! | 160 |
| 17 | Первым узнал Одиссея охотничий пёс,
А не жена и не сын. Приласкайте собаку.
Жизнь — это радость, при том что без горя и слез
Жизнь не обходится, к смерти склоняясь и мраку.
Жизнь — это море, с его белогривой волной,
Жизнь — это дом, где в шкафу размещаются книги,
Жизнь — это жизнь, назови ее лучше женой.
Смерть — это кем-то обобранный куст ежевики.
Кроме колючек, рассчитывать не на что, весь
Будешь исколот, поэтому лучше смириться
С исчезновеньем. В дремучие дебри не лезь
И метафизику: нечем нам в ней поживиться.
Александр Кушнер | 139 |
| 18 | "Далеко разрушенная Троя,
Сорван парус, сломана ладья.
Из когда-то славного героя
Стал скитальцем бесприютным я.
Ни звезды, ни путеводных знаков...
Нереида, дай мне счастье сна",-
И на отмель острова феаков
Одиссея вынесла волна.
Он очнулся. День идет к закату.
Город скрыт за рощею олив.
Бедный парус натянул заплату,
Розовый морщинится залив.
Тополя бормочут, засыпая,
И сидит на стынущем песке
Тонкая царевна Навзикая
С позабытой ракушкой в руке.
"О царевна! Узких щек багрянец -
Как шиповник родины моей.
Сядь ко мне. Я только чужестранец,
Потерявший дом свой, Одиссей.
Грудь и плечи, тонкие такие,
Та же страстная судьба моя.
Погляди же, девушка, впервые
В ту страну, откуда родом я.
Там на виноградники Итаки
Смотрит беспокойная луна.
Белый дом мой обступили маки,
На пороге ждет меня жена.
Но, как встарь, неумолимы боги,
Долго мне скитаться суждено.
Отчего ж сейчас - на полдороге -
Сердцу стало дивно и темно?
Я хотел бы в маленькие руки
Положить его - и не могу.
Ты, как пальма, снилась мне в разлуке,
Пальма на высоком берегу.
Не смотри мучительно и гневно,
Этот миг я выпил до конца.
Я смолкаю. Проводи, царевна,
Чужестранца в мирный дом отца".
Всеволод Рождественский | 141 |
| 19 | Пустырь. Итака. Хитрый Одиссей,
состарившись в итоге жизни всей,
сидит на берегу, седой абориген.
И солнца средиземного рентген
просвечивает вековые дали.
У Одиссея на груди медали,
на десять метров в глубину земля
засорена обломками культуры:
горшки, колонны, лысые скульптуры,
остатки стен какого-то Кремля…
Он вспоминает блеск протекших дней,
а вкруг него пасутся, землю роя,
и дружелюбно хрюкают герои,
обманом превращённые в свиней.
Герман Плисецкий | 155 |
| 20 | Одиссей у Калипсо
Близкий голос во мгле: Одиссей.
Он кивает, молчит.
Его руки как будто слабей темноты.
Он укрыт темнотою, текущей
из глаз чьих-то вниз,
из глазниц в узкий и поддающийся паз
там, поблизости.
Лиц не видать,
незаметен пробел между нею и им,
словно издали кто-то глядел на стан статуи,
грим света снявшей
и спящей в тоске с тенью, с тенью своей.
И наутро, когда вдалеке — моря шум,
Одиссей клонит голову вниз,
потому что вчера зачерпнул
утлым черепом мглы и ему
скучен пристальный гул.
Григорий Дашевский | 179 |
