тот самый Марк Исаковский

а вот нормальное алкогольное пиво, а не нулевка, с вами бы так не поступило☝️ (его бы уже не было)

вайб присутствует

Вот ведь два челика в пустой общаге кайфуют

год назад мы с подругой выловили этих дурачков и месяц я ездила на другой конец города почти каждый день было смешно и очень нервно

Обиделась, что я не пускаю ее на стол (она садится на ноутбук или кусает меня из-за желания внимания, пока я работаю)

когда-нибудь я приму свои выкидоны до приема ламотриджина пока что мне очень стыдно, грустно и обидно и я даже проебала часть людей этим и много дискомфорта и боли доставила но что сделано, то сделано я — историческое дерьмо в чьих-то жизнях, прошу прощения за это непередаваемые воспоминания

ох уж эта ваша жизнь

а можно сделать первый пункт и забыть остальное 😭😭😭но у меня нет денег и моральных сил пережить период лечения

мой топ в лечении акне: 1. курс ретиноидов внутрь под наблюдением профессионального косметолога-дерматолога 2. мазь Клензит в виде периодических курсов для поддержания и Клензит-С для острого воспаления 3. Азелик на мелкие отдельные участки 4. Мягкое умывание без вообще каких-либо лишних маркетинговых «баночек уходовых кремов масел и тд тп» 5. Серия корректирующих кремов Effaclar Duo от ля рош, хотя многим не подходит.

восемь лет назад я начала пропивать девятимесячный курс ретиноидов, что из моей очень плохой кожи с акне подарило мне четыре года идеальной ремиссии потом из-за ошибок врачей в лечении совсем не связанных с кожей заболеваний у меня произошел гормональный сбой, вызвавший аллергии и возвращение акне(у меня буквально изменилось строение кожи)🤡 с каждым годом постепенно состояние ухудшается. не то, чтобы оно плохое (на фоне того, что было в подростковом возрасте, это лишь пара прыщей). я не ношу тональные средства, у меня к ним с тех времен выработана моральная травма, а с возрастом и здоровый похуизм. однако, конечно, хотелось бы вернуть хорошую кожу, когда-нибудь снова выстилать все побочки от ретиноидов и забыть уже про кучу мазей……..

ало бизнес я не выспалась

у меня какие-то экзистенциальные траблы, еще попытки понять че делать да и всякие травмы старые еще иногда вылезают, поэтому такие вбросы

Сон Запутанные вдоль ветвей трамваем фигуры домов. Я иду, но словно перемещаюсь с огромной скоростью сквозь них. День сменяется ночью, лето зимой. Я звоню отцу. Так странно, я никогда в жизни ему сама просто так не звонила. Что-то прощебетала неважное, про машину или дорогу, не знаю. Тротуар заметает снегом, но мне совсем не холодно. Собираюсь уйти к остановке в сторону поселка, видимо вот зачем звонила отцу, но в итоге поворачиваю от Озерков на Сикейроса. Дома там слишком высокие как будто, но и улица шире чем нужно. Ночь сменяется днем, зима летом. Я вижу Славу и Лешу. Я никогда не видела Славу таким. Его освещало яркое солнце и он смеялся так счастливо, как смеется лишь беззаботный ребенок. Они идут на противоположной стороне улицы и не замечают меня, стоящей за деревьями. Их фигуры светлые и легкие, И Леша тоже простой и сияющий, каким я никогда его не знала. Вокруг зелень, и я так счастлива за них и рада, что они меня не заметили.  Я поднимаюсь на эскалаторе, иду на выход. Площадь серая, тусклая. Вижу Д., он почти проходит мимо, но я ловлю его взгляд, не его нынешний, а тот самый, который помнила в нашем прошлом. Впервые за все сны он не уходит, не замирает, а идет ко мне и смотрит в лицо. Я падаю ему в руки. Он молчит, но я слышу внутри головы, как он передает мне телепатически «все хорошо». Мои мысли стираются в одно простое люблю и хочу быть рядом. Мы обнимаемся, словно не было этих всех лет между. Как будто мы все еще те. Будто сейчас весна двадцать третьего, и я чувствую, что спаслась. Окунулась в мир, где незнакомо понятие боли и одиночества. Спаслась в всебесконечном тепле. Как будто открыла что-то заповедное или словно вернулась в детство. Как будто на руках у матери захотелось плакать.  В этот момент я проснулась. 

tw смерть слава кпсс сказка необратимой смерти (prod. by slava marlow) люблю слушать этот трек (скорее монолог), когда хочется подумать о своем принятии страхов. сначала это было триггером, а теперь стало терапией сейчас я переживаю момент наблюдения, как собственный отец угасает от рака. отец, которого я не могу простить за многие вещи, но при этом испытываю огромное сожаление его страданиям и мне очень тяжело осознавать, что он может пройти еще более страшные муки. после смерти бабушки год назад в моей голове засели мысли о неизбежности смерти. я первые видела мертвое тело и не могла поверить, что так и исчезает человек. потом я узнала, что у меня появились клетки, которые могут перерасти в рак, если я не буду их лечить. я лечусь, у меня супер прогресс, все будет хорошо, но в тот день я поняла, что я или любой другой человек так ничтожно близки к смерти даже в собственном теле. просто мысли, мне совершенно нормально, я давно эмоционально это переборола.

Мир не всегда был таким сложным. Если существовал рай, то был он в посланном с неба даре – младенчестве. В беспомощности этого маленького сознания была скрыта сила, к которой мы стремимся всю оставшуюся жизнь. До самой смерти мы ищем то, что дали нам при рождении – сон, неотличимый от бодрствования, где ни одна вещь не была едина. Цельность мира в неуязвимом умиротворении. Сон, смешанный с явью, где лицо матери и есть мир, размытый в неосознанности, в невозможности разглядеть что-то вне.  Потом, отпав от груди матери, постепенно мой целостный, младенческий мир разрушался. Я была разлучена с физическим теплом, утратила забвенность и увидела мир. То, что я чувствовала тогда, было нормальным состоянием маленького ребенка – беспричинным блаженством, рассеянным в предметах, в домашней обстановке, в самом восприятии пространства. Покой был в деревянном паркете на полу, в мягком дневном свете с кухни и запахом овсяной каши. Существование не требовало причин, оно просто было. Душа была отделена, но не искала опоры вне, она была цельна в себе самой.  Я любила выходить на балкон, когда мама вешала там белье. Нагретые солнцем железные прутья выше меня высотой, держали на себе горшочки с вкусно пахнущими цветами. Я выглядывала над решеткой, стараясь дотянуться и коснуться мягких лепестков. До сих пор отчетливо помню, как ветер колыхал цветы, и вместе с солнцем, они ярко переливались розовым. Я смотрела в сторону проспектов справа от балкона, потом слева на склады и нечто неизвестное просторное за ними. Дома вдали проспекта казались такими далекими и дальше них в моем сознании мир обрывался. Весь мой мир был улицей под окнами, нашим и соседним двором за хрущевкой напротив, школой брата и магазином, где работала подруга мамы. Это были нулевые, мы жили в Веселом поселке, микрорайоне с южной стороны Дыбенко. Всеизвестный криминальный район Питера того времени был в моих детских глазах нежно теплым, мягким, полным зелени и просторных дорог. Единственное, чего я боялась, был лифт в нашем доме – старый, дребезжащий, с темной лампочкой и оранжевой краской на стенах, с пластиковыми кнопками, где этажи подписали вручную, ведь часть не работала или была перепутана. Боялась я лифта не из-за этого. Просто один раз этот подлец застрял между этажами, и с того момента я узнала, что у меня есть клаустрофобия. После того инцидента я избегала лифт и спускалась по слабо освещенным этажам и лестнице наперегонки с ним и, возможно, правда успевала. Ну или так я решила и запомнила это свое решение. Но гордилась тогда я этим знатно. 

Мир не всегда был таким сложным. Если существовал рай, то был он в посланном с неба даре – младенчестве. В беспомощности этого маленького сознания была скрыта сила, к которой мы стремимся всю оставшуюся жизнь. До самой смерти мы ищем то, что дали нам при рождении – сон, неотличимый от бодрствования, где ни одна вещь не была едина. Цельность мира в неуязвимом умиротворении. Сон, смешанный с явью, где лицо матери и есть мир, размытый в неосознанности, в невозможности разглядеть что-то вне.  Потом, отпав от груди матери, постепенно мой целостный, младенческий мир разрушался. Я была разлучена с физическим теплом, утратила забвенность и увидела мир. То, что я чувствовала тогда, было нормальным состоянием маленького ребенка – беспричинным блаженством, рассеянным в предметах, в домашней обстановке, в самом восприятии пространства. Покой был в деревянном паркете на полу, в мягком дневном свете с кухни и запахом овсяной каши. Существование не требовало причин, оно просто было. Душа была отделена, но не искала опоры вне, она была цельна в себе самой.  Я любила выходить на балкон, когда мама вешала там белье. Нагретые солнцем железные прутья выше меня высотой, держали на себе горшочки с вкусно пахнущими цветами. Я выглядывала над решеткой, стараясь дотянуться и коснуться мягких лепестков. До сих пор отчетливо помню, как ветер колыхал цветы, и вместе с солнцем, они ярко переливались розовым. Я смотрела в сторону проспектов справа от балкона, потом слева на склады и нечто неизвестное просторное за ними. Дома вдали проспекта казались такими далекими и дальше них в моем сознании мир обрывался. Весь мой мир был улицей под окнами, нашим и соседним двором за хрущевкой напротив, школой брата и магазином, где работала подруга мамы. Это были нулевые, мы жили в Веселом поселке, микрорайоне с южной стороны Дыбенко. Всеизвестный криминальный район Питера того времени был в моих детских глазах нежно теплым, мягким, полным зелени и просторных дорог. Единственное, чего я боялась, был лифт в нашем доме – старый, дребезжащий, с темной лампочкой и оранжевой краской на стенах, с пластиковыми кнопками, где этажи подписали вручную, ведь часть не работала или была перепутана. Боялась я лифта не из-за этого. Просто один раз этот подлец застрял между этажами, и с того момента я узнала, что у меня есть клаустрофобия. После того инцидента я избегала лифт и спускалась по слабо освещенным этажам и лестнице наперегонки с ним и, возможно, правда успевала. Ну или так я решила и запомнила это свое решение. Но гордилась тогда я этим знатно. 

в какой-то период я не смотрела на ценники в магазине

смотрю на левое фото и понимаю, что каре вообще не мое, но у меня не было выбора, нужно было срезать остатки черной краски у меня медленно растут волосы, где-то через может отрастут

раз уж я не могу работать во многих сферах по здоровью, но хотя бы иметь понимание этих сфер изнутри

к 24-м годам Я СОЗРЕЛА РЕАЛЬНО К ЗНАНИЯМ Я ХОЧУ УЧИТЬСЯ