тот самый Марк Исаковский

Мир не всегда был таким сложным. Если существовал рай, то был он в посланном с неба даре – младенчестве. В беспомощности этого маленького сознания была скрыта сила, к которой мы стремимся всю оставшуюся жизнь. До самой смерти мы ищем то, что дали нам при рождении – сон, неотличимый от бодрствования, где ни одна вещь не была едина. Цельность мира в неуязвимом умиротворении. Сон, смешанный с явью, где лицо матери и есть мир, размытый в неосознанности, в невозможности разглядеть что-то вне.  Потом, отпав от груди матери, постепенно мой целостный, младенческий мир разрушался. Я была разлучена с физическим теплом, утратила забвенность и увидела мир. То, что я чувствовала тогда, было нормальным состоянием маленького ребенка – беспричинным блаженством, рассеянным в предметах, в домашней обстановке, в самом восприятии пространства. Покой был в деревянном паркете на полу, в мягком дневном свете с кухни и запахом овсяной каши. Существование не требовало причин, оно просто было. Душа была отделена, но не искала опоры вне, она была цельна в себе самой.  Я любила выходить на балкон, когда мама вешала там белье. Нагретые солнцем железные прутья выше меня высотой, держали на себе горшочки с вкусно пахнущими цветами. Я выглядывала над решеткой, стараясь дотянуться и коснуться мягких лепестков. До сих пор отчетливо помню, как ветер колыхал цветы, и вместе с солнцем, они ярко переливались розовым. Я смотрела в сторону проспектов справа от балкона, потом слева на склады и нечто неизвестное просторное за ними. Дома вдали проспекта казались такими далекими и дальше них в моем сознании мир обрывался. Весь мой мир был улицей под окнами, нашим и соседним двором за хрущевкой напротив, школой брата и магазином, где работала подруга мамы. Это были нулевые, мы жили в Веселом поселке, микрорайоне с южной стороны Дыбенко. Всеизвестный криминальный район Питера того времени был в моих детских глазах нежно теплым, мягким, полным зелени и просторных дорог. Единственное, чего я боялась, был лифт в нашем доме – старый, дребезжащий, с темной лампочкой и оранжевой краской на стенах, с пластиковыми кнопками, где этажи подписали вручную, ведь часть не работала или была перепутана. Боялась я лифта не из-за этого. Просто один раз этот подлец застрял между этажами, и с того момента я узнала, что у меня есть клаустрофобия. После того инцидента я избегала лифт и спускалась по слабо освещенным этажам и лестнице наперегонки с ним и, возможно, правда успевала. Ну или так я решила и запомнила это свое решение. Но гордилась тогда я этим знатно.