ЕГОР СЕННИКОВ

Легендарная четверговая рубрика «Кенотафа» возвращается! Книжный опросник «Кенотафа» в этот раз заполнил кинокритик, журналист, историк кино Михаил Ратгауз. https://teletype.in/@thecenotaph/oprosnik-ratgauz #опросник_кенотафа Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. «Бочка, басс, колбасит соло, Бочка, басс, колбасит соло, Бочка, басс, колбасит соло, Колбасёр по пояс голый!» Над Сенной площадью гремит один из самых популярных дэнс-треков момента. «Бочка, басс, бочка, басс». Люди идут мимо ларька, к которому прикручен динамик, из него разносится трек XS Project. Темнеет. «Голый, голый, колбасёр». У ларька пританцовывает бездомный — слегка притапывает ногами, как будто топчет невидимую шапку, брошенную оземь. «А мне мама говорила, колбасёры — это сила». У метро стоит пара ментов — курят, смотрят на проходящих мимо людей. Бездомный привлекает их внимание, и они медленно выдвигаются в его сторону. «В эфире радио Р-р-р-рекорд». Позывные детства, которые можно было услышать в любой точке Петербурга: из проносящейся мимо машины, в маршрутке, в ларьке с шавермой. Быстрый ритм EDM, танцевальное техно, и все это зачастую под брендом «Колбасный цех». А его лицо — пожилой мужчина под псевдонимом МС Вспышкин. На короткое время он был одним из живых символов Петербурга — безбашенный дед, растворяющийся в танце, записывающий треки для «Колбасного цеха» с диджейским осколком группы «Никифоровна», выходящий на сцену в костюме Супермена и вообще дающий жару. «Шишки падают в лесу, Я иду на колбасу, Валидол лежит в лукошке, Поколбасимся немножко». МС Вспышкина на самом деле зовут Владимир Турков — его настоящее имя вообще является частью общего имиджа МС. Он блокадник, проживший в Ленинграде почти всю свою жизнь, работавший инженером в институте метрологии и бывший администратором рок-группы «Кочевники» (а клавишником в ней был другой постсоветский символ Петербурга — Михаил Боярский). Туркин — культурист-бодибилдер, основатель культуристского клуба еще в Ленинграде. А с 1990-х — растворяющийся в рейве человек, ведущий дискотеки. МС Вспышкин — народная звезда. Встретить его легче простого — хоть в метро, хоть проходя по Сенной или по Загородному. При этом он кажется немного нелепым — дед с огромной бородой, блокадник, а все время норовит пуститься в пляс под крики о «колбасе» и «голых бабах». Но это важная часть его очарования. Как и его внесценические действия — вроде пропаганды здорового образа жизни (что, конечно, кажется неожиданным от человека, ставшим лицом петербургских рейвов конца 90-х — начала 00-х). На встречу с губернатором Валентиной Матвиенко, где ему, в ряду прочих блокадников, вручали ключи от квартиры, он идет в своем неизменном прикиде: казаки, кожаные штаны с бахромой, черная футболка с капюшоном и изображением серпа и молота на рукаве, металлический обвес. Его ничего не смущает. И правильно, на самом деле. Меня он раздражал в те годы своей какой-то противоречивостью: что он забыл в этом дурацком выморочном мире, где «бочка, басс»; какой-то ярмарочный дед. Какое-то постоянное «меня прет, меня прет, потому что снег идет». Ноль мысли («мерри клизмас»), зато много движений. Зачем, для чего? Ретроспективно кажется, что этому отношению к жизни стоило бы поучиться. Отсутствию комплексов, отказу от стеснения и движению туда, куда хочется, — а не туда, куда гнут возраст и среда. Можно много говорить про пошлость и бессмысленность любого дэнс-движения, но в нем было много внутренней свободы. Люди, отправляющиеся танцевать тектоник на Дворцовую площадь или на Sensation во всем белом, отдающиеся стихии всем телом — все это был разговор про внутреннюю свободу, ведущийся в странной форме. Кто сказал «наркотики»? Ну конечно, они там были, о чем вообще речь, — но не в этом дело. А первый свободный танец, — без мысли и назидательно поднятого пальца, — это гораздо важнее. Летом 2011 года разбился в автокатастрофе Дмитрий Чеков (он же «Никифоровна» из их дуэта). В конце осени в метро умер и сам Владимир Туркин — ехал на хор блокадников, стало плохо с сердцем, не откачали. Так все и закончилось. Дальше — декабрь 2011 года, и со всеми остановками. «Давай, давай!» #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

​​Время расставаться с иллюзиями Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Есть дурацкая вещь, которая приходит с возрастом: теперь вы на практике понимаете, что народные поговорки, мудрости, афоризмы действительно правдивы. Нет, вы, конечно, и до этого подозревали, что они не врут, но потом происходит в вашей жизни что-то такое, после чего только и остается сказать: «Будет день, будет и ночь». Или там — «Бог шельму метит». Наконец, можете сказать: «Где тонко, там и рвется». К концу 1920-х годов многим советским гражданам и российским эмигрантам пришлось понять, что снявши голову, по волосам не плачут. Ну или что разбитую чашку не склеить — хотя, кажется, в те годы этой поговорки еще не было. «Когда меня арестовывали в разных странах, то не прикрывались обманом. ГПУ же нагромождает путаницу и обманы. Мне было заявлено, что я еду в среду вечером. А захватили во вторник утром без вещей и необходимых лекарств». Это Троцкий пишет своему сыну Льву Седову о том, как его выслали из Москвы в Алма-Ату в январе 1928 года. По Москве расползаются слухи: люди пытались не дать выслать вождя, перекрывали железную дорогу, а самого Троцкого якобы на квартире арестовывало 12 чекистов. Слухи были недалеки от правды: в квартире Троцкого ГПУ ломало двери, а потом, уже на вокзале, пришлось поднять упирающегося политика и понести его на руках в поезд. Чекисты пыхтели, попердывали от натуги, но продолжали нести вождя. Сын кричал толпе людей: «Смотрите, не отворачивайтесь, несут товарища Троцкого!» Уносили, конечно, не только Троцкого — в ссылку отправляли целое поколение; пласт людей, веривших в революцию, но проигравших в жестокой внутрипартийной борьбе, которая шла в Кремле все 1920-е годы. Режим, имевший своим сердцем средневековую крепость, чувствовал себя как в осаде — и не мог еще со своими соратниками расправляться также, как и со всеми остальными. Но скоро будет пройдена и эта остановка: и ссыльные Радеки, Раковские и Мураловы окажутся на скамье подсудимых вместе с теми, кто выбрал «линию партии» и думал, что их это спасет. Лишь Троцкий — опять — будет обслужен Кремлем по особому разряду. Но ничего, в 1929 году Сталин наберется решимости и обрушится войной на деревню — не испугается. Пока Троцкий обживался в Алма-Ате, с иллюзиями пришлось расстаться и тем, кто, покинув Россию, грезил о скором возвращении туда — на штыках или после крушения режима. В конце апреля 1928 года в Брюсселе умирает генерал Петр Врангель, с именем которого в эмиграции многие связывали надежду на возможность вооруженной победы над большевиками. Конечно, к 1928 году уже и так было понятно, что шансов на это мало, но все же Врангель стоял во главе Русского общевоинского союза, самой массовой эмигрантской организации. Но смерть все представляет в ином свете. Врангель, то ли действительно заболевший туберкулезом, то ли отравленный советским агентом, скоропостижно умирает. «Правда» реагирует на следующий день маленькой заметкой на последней полосе, в которой подводит итоги так: «Врангель до последнего времени играл роль организатора жалких остатков белогвардейской военной силы за границей». В майском выпуске эмигрантской «Иллюстрированной России» — большой отчет о смерти и похоронах Врангеля, множество фотографий с прощания… Хоронили, конечно, не только генерала, но и надежду. А в толще жизни — и в Советской России, и за границей, — давно уже идет институционализация в новых условиях жизни. В октябре 1928 года в Праге проходит совещание российских общественных организаций по денационализации. Обсуждают насущный вопрос: что делать с тем, что русские дети забывают русский язык и культуру? В России же принят первый пятилетний план — и в него явно вписаны не только стройки коммунизма, но и образы будущего политического режима. Скоро с новой реальностью познакомятся все. А пока что готовятся. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Из выпуска эмигрантской газеты «Иллюстрированная Россия», апрель 1928 года

Егор Сенников продолжает свой цикл о людях, которые оставили свой отпечаток в истории — и повлияли на него самого. На телевизионном экране мельтешат идиотские попсовые клипы. И вдруг это перетекание кислотного зеленого в ярко-розовый прекращается, голоса, приправленные скучным битом, умолкают, и на экране появляется неприглядный человек в жилетке. «Привет-привет! Я по-прежнему Роман Трахтенберг, и каждый раз, когда я смотрюсь в зеркало, меня охватывает чувство непередаваемой жалости ко всем тем, кому повезло меньше, чем мне!» Так начиналось шоу «Деньги не пахнут» на «Муз-ТВ». За кадром играла музыка из песни Money, money из мюзикла «Кабаре». С крашенными в огненно-рыжий цвет волосами мужчина с козлиной бородкой в жилетке на голое тело с волосатыми руками — весь его вид напоминал о чем-то таком залихватском, странном и неприличном. Персонаж из книжек о межвоенной Европе, разбитной пошляк, прячущийся за бесконечными сальными шутками. Что в нем подкупало? Сочетание искренности с ложью. Он был органичен в своих пошлых выступлениях; почему-то в память врезался выпуск «Блеф-клуба», куда он пришел в футболке с рекламой кабаре «Хали-Гали» и надписью «Баба без ласки как гондон без смазки» — надпись прочитали без купюр (все равно она была видна на весь экран), а дальше Трахтенберг шутливо намекал, что может вывалить член. Но как-то беззлобно. У него бесконечно брали интервью и просили рассказывать анекдоты; он устраивал соревнования на ринге, где предлагал всем рассказать ему анекдот, которого он не знал бы и не мог закончить (по-моему, иногда эти соревнования в «Хали-Гали» даже показывали по телевизору). Было видно, что сама атмосфера клуба, шоу — это абсолютно его стихия. Он чувствует себя как рыба в воде, он напитывается сил от смеха, низкий и грубый жанр его не смущает, а наоборот — заводит. И в то же время… У него всегда были очень усталые глаза. За круглыми стеклами в золотой оправе можно было не всегда это заметить — блеск позолоты мог показаться озорным огоньком в зрачках конферансье. Но было видно, что, ведя пошлые конкурсы «жадин», заставляя молодых гостей «Хали-Гали» сражаться за деньги: они то пожирали на скорость просроченную тушенку, то брились налысо, то обматывались туалетной бумагой, — в издевательском постмодернистском названии шоу «Деньги не пахнут» чувствовалась изобретательность человека, знакомого с социальными науками, но в самом Трахтенберге не было видно ни злобы, ни ярости. Только усталость, плохо скрытая за алкоголем и кокаином. Помню, как у него соревновались две девицы, перетягивая канат, который был привязан к их лифчикам. В центре сцены стоял Трахтенберг, бесконечно шутя, но глаза… Глаза не врали. Трахтенберг, король анекдотов категории «Б» и публичной пошлости, был, видимо, удивительно отважным человеком. Обратив все возможные свои недостатки в преимущества, он бравировал ими перед камерой. Он превратил себя в карикатурный образ — размахивая одновременно и еврейством, и смешным псевдонимом, и полнотой, и пошлостью, и нетривиальным внешним видом. И совершенно не боясь реакции публики. Про него всегда было понятно, что все это маска. И даже когда он ее якобы снимал, когда у него брали серьезные интервью, — как у недоучившегося филолога и выпускника института культуры, как ценителя интеллектуальной литературы и хороших вин, — то было видно, что этот дополнительный Трахтенберг тоже был придуман с начала и до конца. Наверное, в те времена, когда, изучая для курсовой анекдоты, он понял, что все шутки уже были написаны. Порно, анекдоты, кабаре, конферанс, грязь, говно, жопа, деньги, шутки, ринг, секс, теща, ебля. Роман Трахтенберг царил в атмосфере подвижного низа, существуя в полумаргинальном странном пространстве — и даже из него смог прорваться к всенародной известности. Но его время заканчивалось — и смерть во время эфира на радио кажется удивительно красивой точкой. Невозможно себе представить Трахтенберга в 2024 году. Невозможно представить Россию, Петербург без него 20 и 30 лет назад — кто-то должен был быть на его месте. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

9 апреля в 19.30 в «Порядке слов» обсуждение книги Брайана Рафтери «Лучший год в истории кино. Как 1999-й изменил все» и показ документального фильма «Американское кино». Вспомним, насколько хватит сил, 1999-й вместе с редактором российского издания книги, киноведом Никитой Смирновым. Двадцать пять лет прошло, а 1999-й остается лучшим годом в истории кино. Так считает Брайан Рафтери, киножурналист, написавший хронику одного года, в который уместились «Быть Джоном Малковичем», «Бойцовскй клуб», «Магнолия», «Ведьма из Блэр» и многие другие хиты переходной аналогово-цифровой эпохи. В единый рассказ в книге собраны десятки интервью, проливающие свет на то, как создавались знаковые картины. После обсуждения состоится показ инди-дока «Американское кино», который тоже вышел в 1999-м и рассказывает о том, как попасть (или нет) в индустрию не через парадный вход. Герой этой картины, режиссер-мечтатель Марк Борхардт пытается совладать с личными демонами и подарить миру свой короткометражный хоррор «Ковен». Регистрация

Воспоминания о неслучившемся: Веймарская республика глазами очевидца В London Review of Books в январе 2008 года был опубликован интересный мемуар историка Эрика Хобсбаума о Веймарской Германии, в которой он провел важные годы взросления (1931-1933) и где застал крах той политической системы. Рекомендую всем прочитать целиком, а тут приведу отрывок: «Республика просуществовала всего 14 лет, и из них только шесть лет, зажатых между убийственным периодом рождения и заключительная катастрофа Великой депрессии, имели подобие нормальности. Огромный международный интерес к Веймарской Германии возник во многом посмертно, как следствие ее свержения Гитлером. В первую очередь именно вопрос о приходе Гитлера к власти и о том, можно ли было его избежать, это вопросы, которые до сих пор дискутируются среди историков. Эрик Вайц, как и многие другие, заключает, что „в этом развитии не было ничего неизбежного“, а „Третий Рейх не должен был возникнуть“, но его собственные аргументы лишают это утверждение большей части смысла. В любом случае тем из нас, кто жил в 1932 году, было ясно, что Веймарская республика находится на смертном одре. Поддержка единственной политической партии, приверженной делу республики, сократилась до 1,2% голосов, а в газетах, которые мы читали дома, обсуждались вопросы, есть ли место в политике для ее сторонников. Именно Гитлер создал сообщество беженцев, которые позднее стали играть непропорционально заметную роль в странах своего убежища и которым так много обязана память о Веймаре. Конечно, они были гораздо более заметными (за исключением мира балета), чем гораздо более многочисленная русская эмиграция после 1917 года. Возможно, они оказали незначительное влияние на давно укоренившиеся профессии — медицину, право — но их влияние на свободные искусства и, в конечном итоге, на науку и общественную жизнь было весьма примечательным. В Британии эмигранты изменили историю искусства и визуальную культуру, а также средства массовой информации благодаря инновациям континентальных издателей, журналистов, фотографов и дизайнеров. <…> Что было такого характерного в культуре недолговечной немецкой республики, которую никто на самом деле не желал и которую большинство немцев воспринимали в лучшем случае как faute de mieux? Каждый немец пережил три катастрофических события: Великую войну; настоящую, хоть и неудавшуюся немецкую революция, свергнувшую кайзера; и Великую инфляцию 1923 года, рукотворную катастрофу, которая внезапно обесценила деньги. Политические правые, традиционалисты, антисемиты, авторитаристы, глубоко укоренившиеся в институтах, унаследованных от кайзеровского рейха (я до сих пор помню название книги Теодора Пливье 1932 года «Кайзер ушёл, генералы остались») полностью отвергали республику. Они считали Веймарский договор нелегитимным, а Версальский договор — незаслуженным национальным позором и стремилось как можно скорее избавиться от них обоих. И почти все немцы, включая коммунистов, были горячо против Версаля и иностранных оккупантов. Я до сих пор помню, как в детстве видел из поезда французский флаг, развевающийся над крепостями Рейнской области, с любопытным ощущением, что это как-то неестественно. Будучи одновременно англичанином и евреем (в школе я был «дер англичанином»), я не поддался искушению немецкого национализма моих школьных друзей, не говоря уже о нацизме, но я вполне мог понять привлекательность того и другого для немецких мальчиков. Как показывает Вайц, авторитарные правые всегда представляли главную опасность как в политическом, так и в культурном плане, из-за их стойкой и народной враждебности к „культурбольшевизму“».

​​Разговоры о тайном Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Часть жизни всегда остается за кадром. Есть то, о чем не говорят, будь то производство колбасы или закулисные черты политической жизни. И когда сигналы из этого потаенного мира прорываются на свет Божий, многие вздрагивают. В 1926 году напечатаны два важных свидетельства из мира, о котором не говорят, — одно в Москве, другое за границей. В 1920-е годы граница между Советской Россией и эмиграцией была проницаемой. Люди ездили в самых разных направлениях (и Алексей Толстой, и Георгий Адамович не дадут мне соврать). В Берлине встречают советских гостей, — как раз в 1926 году Набоков пишет свою пьесу «Человек из СССР»; в Москве — возвращенцев. В «Новом мире» в те годы есть специальная рубрика «На том берегу», где обозревают эмигрантскую печать и реагируют на критику советской литературы со стороны уехавших. Открываем июньский номер за 1926 год, читаем, как ругают Бунина за то, что тот саркастически отзывается о писателе Борисе Пильняке и других советских литераторах. Доходим до последней страницы и вдруг видим странное письмо в редакцию: литератор Воронский рассуждает о том, что в предыдущем номере журнала было опубликовано произведение Бориса Пильняка «Повесть непогашенной луны», посвященное Воронскому и рассказывающее «слухи» и «клевету» о смерти командарма Фрунзе; повесть предварялась издевательским эпиграфом, в котором Пильняк говорит, что читателю не надо думать о Фрунзе, читая повесть. Вронский осуждает Пильняка и отрекается от посвящения; редакция его поддерживает. Разговор о предыдущем номере — лукавый. Его, собственно, почти никто не видел: выпуск был практически сразу изъят из продажи, само произведение Пильняка большинством читателей не прочитано. Но все кому надо — знают. Действительно, Борис Пильняк, крупный советский литератор, опубликовал произведение, в котором описал, что важный советский военный и партийный деятель Михаил Фрунзе (неназванный в повести) был убит в ходе ненужной ему медицинской операции. Пильняк намекает, что за убийством стоит Сталин — «негорбящийся человек из дома номер первый». Книга прорвалась в реальность из потайного мира слухов и партийных склок. Сам писатель в этот момент находится в Шанхае — он с февраля путешествует по Японии и Китаю; московские знакомые подозревают, что его отъезд неслучаен — некоторым кажется, что он и не вернется. Но ошибаются. Главному редактору объявляют строгий выговор. Политбюро осуждает книгу. В сентябре Пильняк все же возвращается в Москву — скандал несколько поутих и он продолжает работу. Но о его демарше никто не забыл: впереди Пильняка ждут травля, преследование, репрессии и казнь. Ровно за год до этих событий из Соловецкого лагеря происходит успешный побег, во главе которого стоял бывший офицер-белогвардеец ингуш Созерко Мальсагов. Вместе с товарищами ему удалось совершить страшный изнурительный переход; их преследовали чекисты и красноармейцы, но они не попались им в руки и достигли Финляндии. Мальсагов уже был в эмиграции после окончания Гражданской войны, но поверил большевистской амнистии и в 1923 году вернулся в СССР. В Батуми над ним только посмеялись и сказали, что «сейчас покажут ему амнистию». Следующие два года он провел в лагерях и тюрьмах. И вот — снова свобода. В 1926 году на английском языке выходит его книга «Адские острова: Советская тюрьма на Дальнем Севере» в которой он предельно подробно рассказывает о своем тюремном опыте. Он пишет о пытках на Соловках, о том, как чекисты расстреливают заложников, оставляют заключенных голыми в лесу на «съедение комарам», о страданиях «на Секирке», о чекистских попойках. Потайной страшный мир, о котором знали лишь узники и чекисты вдруг становится достоянием общественности. О нем узнали — и это уже не скрыть. Говорят об этом и шепотом, и громко. Но теперь этот тайный мир хотя бы назван по имени. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

О Турции, этнографии и взгляде на женщин Милорад Павич в своей «Биографии Белграда пишет: «Зимой 1717 года, из-за того что Дунай покрылся льдом, направлявшийся в Царьград английский посол был вынужден на три недели задержаться в Белграде, которым тогда опять владели турки. Поскольку Дунай продолжал оставаться недоступным для судоходства, власти выделили послу отряд из пятисот янычар, в сопровождении которых он продолжил свой путь по суше. Вместе с ним находилась и его супруга, английская писательница леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1762). Впечатлениями от путешествия она делилась со своими английскими друзьями. В частности, из Белграда она писала поэту Александру Поупу, а из Ниша — принцессе Уэльской. И эти, и другие послания леди Монтегю были опубликованы в книге под названием „Турецкие письма“, которая имела большой успех в Англии и вместе со стихами писательницы переиздается до сих пор». Леди Монтегю личность действительно примечательная — одна из умнейших женщин своего круга и поколения. И помимо «Писем из Турецкого Посольства» она сыграла еще важную роль в развитии европейской медицины — деятельность Монтегию повлияла на внедрении прививки от оспы в западную медицину. В Османской империи она стала свидетельницей вариоляции, и продвигала эту практику в Европе. Она лично сделала прививку своему сыну в 1718 году, а затем и дочери в 1721 году, публично защищая преимущества вакцинации, несмотря на сопротивление со стороны медицинского учреждения. Монтегю смогла убедить членов британской королевской семьи привиться от оспы, а это помогло популяризировать эту практику, несмотря на первоначальные опасения врачей. Все это помогло усилиям по разработке более безопасных методов вакцинации такими фигурами, как Эдвард Дженнер, что в конечном итоге привело к искоренению оспы. А вот примечательная цитата из ее писем (целиком их можно прочитать тут). В этой части она критикует одного из британских авторов, писавшего о том, что женщины в Османской империи лишены прав и свободы. Леди Монтегю с этим не может согласиться: «Очень приятно также наблюдать, как нежно он и все его собратья-путешественники сокрушаются о жалком существовании, которое влачат турецкие дам, которые на самом деле (возможно) свободнее всех женщин во вселенной и являются единственными женщинами в мире, которые ведут жизнь, наполненную непрерывными удовольствиями, свободную от забот, все время проводящие в гостях, купаниях или в приятном развлечении, тратя деньги и изобретая новую моду. Здесь мужа сочли бы сумасшедшим, если бы он требовал какой-либо экономии от своей жены, расходы которой ограничиваются только ее собственной фантазией. Это его дело — добывать деньги, а ее — тратить их, и эта благородная прерогатива распространяется на самых подлых представителей пола. Вот человек, который носит на спине тюк с вышитыми платками на продажу, и это самое жалкое лицо, каким вы можете себе представить, но я уверяю вас, что его жена презирает носить что-либо меньшее, чем золотая парча, у нее есть горностаевые меха, и очень красивый комплект драгоценностей для ее головы. Женщины едут за границу, когда и куда им заблагорассудится. Это правда, что у них нет других собственных мест, кроме баньо (здесь имеется в виду баня), и там их могут видеть только представители их собственного пола; однако это развлечение им доставляет большое удовольствие».

«Государство на самом деле никогда никому особенно не нравилось, хотя основное большинство населения и не противилось историческому росту его власти, поскольку в государстве видели проводника прогресса. Однако к чему терпеть государство, если оно оказалось не в состоянии выполнить взятую на себя роль? Но в отсутствие государства, кто мог теперь обеспечить безопасность на повседневном уровне?» Immanuel Wallerstein, «Social Science and the Communist Interlude» (New York, 2000).

Вспомнилось

друзья, мы отменяем показ в Порядке слов, показ, о котором не успели сообщить здесь. соболезнования всем, кого коснулась ужасная трагедия. сил нам всем.

Как вы можете помочь. ❕Пункты сдачи крови: — Донорский центр на Беговой - ул.Поликарпова, д.14, стр. 1; — Донорский центр Царицыно - ул.Бакинская, д.31; — Донорский центр на Шаболовской - ул.Шаболовка 57. Полный список можно найти по ссылке. ❕Важные телефоны: «Горячая линия» Министерства здравоохранения Московской области: +7(498)602-03-01, +7 (498) 602-03-03 Поступление больных и пострадавших в больницы Москвы за сутки: +7 (495) 621-43-31 Поступление больных и пострадавших в больницы Москвы за предыдущие дни: +7 (495) 621-78-87 Поиск пострадавшего по больницам Москвы: +7 (495) 624-31-52 Бюро регистрации несчастных случаев Московского региона: +7 (495) 688-22-52  Единый телефон доверия МЧС России: +7 (495) 400-99-99, +7 (495) 983-79-01 «Горячая линия» центра экстренной психологической помощи МЧС России: +7 (495) 989-50-50 (круглосуточно) Линия психологической помощи Российского Красного Креста: +7 (800) 250-18-59

Адреса: Центр крови имени О.К. Гаврилова: — Донорский центр на Беговой - ул.Поликарпова, д.14, стр. 1; — Донорский центр Царицыно - ул.Бакинская, д.31; — Донорский центр на Шаболовской - ул.Шаболовка 57. Полный список по ссылке: https://donor.mos.ru/donoru/gde-mozhno-stat-donorom/

​​Смена караула и обустройство в новой реальности Егор Сенников продолжает цикл «Расходящиеся тропы», в котором пробует проследить за тем, как оказавшиеся по разные стороны границы русскоязычные люди в послереволюционные времена находили свой путь. Действие требует осмысления. А на рефлексию может уйти время — иногда годы. В 1923 году границу Советской России пересекают два заметных литератора — Алексей Толстой и Георгий Адамович. Едут они в разных направлениях, но за одним и тем же. Они оба ищут комфорта, признания. Денег. И каждый верит, что найдет их именно в точке назначения. Первый уже четыре года как в эмиграции. Живет в Париже. Он устал, мечтает о достатке, сытой и спокойной жизни, ему надоели эмигрантские дрязги — и вот он совершил сделку и едет в Москву. Его тошнит от эмигрантов; в предотъездном письме писателю Наживину он язвит: «Эмиграция гниет, как дохлая лошадь. Создавать из этой дохлятины группу, питаться снова нездоровыми мечтаниями о белом генерале, о возрождении ресторана „Прага“ и липацких извозчиках — невозможно». Впрочем, только ли в этом дело. Бунин писал: «Толстой однажды явился ко мне утром и сказал: „Едем по буржуям собирать деньги; нам, писакам, надо затеять свое собственное книгоиздательство, русских журналов и газет в Париже достаточно, печататься нам есть где, но это мало, мы должны еще и издаваться!“» Адамович — поэт (не такой хороший, как казалось ему самому), литературный критик, ученик Гумилева. И, как говорили злые языки, интриган, пользовавшийся своей близостью к поэту для того, чтобы делать себе имя. А еще — человек, которого преследуют нехорошие слухи о будто бы совершенном при его участии убийстве в Петрограде. История мутная, ее отзвуки широко расходятся по всей эмиграции, но конкретно предъявить Адамовичу нечего. Два грозовых года гражданской войны он проторчал в псковском Новоржеве учителем. Почему, зачем? Неважно, теперь он едет за границу — чтобы никогда не вернуться в Россию. Москва гудит. Шумит. В Москве бешеный ритм жизни. В Москве выпивают «море пива», как записывает в дневнике Михаил Булгаков. Пьет и «красный граф» Алексей Толстой, вернувшийся на родину: «Из Берлина приехал граф Алексей Толстой. Держит себя распущенно и нагловато. Много пьет». Адамович, добравшийся до Парижа, времени зря не теряет — идет в редакцию кадетской газеты «Звено». Работы Адамовича листает некогда заметный либеральный политик, а теперь редактор газеты Максим Винавер. Предлагает Адамовичу попробовать написать что-то в ближайший номер. Так и определяется его судьба: Адамович быстро становится одним из постоянных авторов издания. А затем — одним из самых значимых литературных критиков всей русской эмиграции. Проживет он достаточно долго и скончается в 1972 году в Ницце — не став великим поэтом. Счастливы ли они? А черт его знает. Толстого власть «окружила заботой», он ни в чем горя не знает, у него дача и дом в Москве, он по праву считается одним из двух флагманов советской литературы. Но на Сочельник 1924 года признается другу: «Я теперь не Алексей Толстой, а рабкор-самородок Потап Дерьмов. Грязный, бесчестный шут». Адамович в одной из критических статей, написанных в те же годы, мрачно размышляет о судьбе эмигранта: «Нельзя же сомневаться, что Россия — это, прежде всего, мы сами? не поставлено ли нам историей, как великое и тяжелое испытание, отлучение… да, от России, — не страшно и не совестно это выговорить, потому что мы говорим о том, что нас самих составляет, от себя отрекаемся, собой жертвуем?» В письме, написанном перед возвращением, Толстой рассуждал о России: «Вы скажете — Россия в конце концов развалится под властью большевиков, и Европа займет ее войсками и посадит нам царя? Но Россия не думает разваливаться, — в том-то и дело. Населения в ней от 120–150 мил. и русский народ не имеет желания быть покоренным. Да и кто полезет его покорять? Нет — все это неосновательные мечтания или пессимизм, основанный на незнании того, что в России делается». Что ищет он в стране далекой? Что кинул он в краю родном?.. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Мик Джаггер как Воланд, Ханна Шигула как Маргарита: случившиеся и неслучившиеся экранизации «Мастера и Маргариты» Новая экранизация романа Булгакова многих заставила о нем заговорить: обсуждали и фильм, и то, можно ли так отходить от текста, спорили о патриотизме и антисоветизме, о критиках Латунских и о булгаковском слоге. А я вот для Кинопоиска написал о том, какие экранизации случались раньше — и какие могли бы появиться, но так и не сложилось. Например, Рэй Манзарек, музыкант группы Doors долго носился с идеей поставить фильм по роману и в качестве Воланда видел Мика Джаггера. Эльдару Рязанову не дали разрешения, сказав, что наверху «принято решение». О постановке романа задумывался Феллини. Строил такие планы Данелия. Долгие годы занимался подготовкой Элем Климов. А еще интересно перебрать те фильмы, которые все-таки состоялись. И вот, например, экранизация великим югославским режиссером Александром Петровичем мне здесь кажется особенно интересной: «Петрович существенно отходит от текста романа. Он рассказывает историю писателя Николая Максудова (главный герой „Театрального романа“ Булгакова), который в Москве 1930-х написал пьесу о Понтии Пилате и Иисусе (аналогичный поворот используют спустя полвека режиссер Михаил Локшин и сценарист Роман Кантор в их экранизации романа). Коллеги по писательскому цеху распекают Максудова, критикуют за произведение на религиозную тему и отход от коммунистических идеалов. Ему прямо говорят, что пьеса не может быть поставлена, а самому писателю стоит поехать в Ялту, отдохнуть и подумать о своем поведении. Параллельно Максудов знакомится с Маргаритой, а также становится предметом интереса Дьявола-Воланда, который вместе со своими приспешниками постоянно вмешивается в его жизнь, в результате чего писателя отправляют в сумасшедший дом. Оттуда Максудов пишет письмо Сталину, что сближает его уже с самим Булгаковым. В конце концов, Воланд наводит шороху в Москве, пьеса Максудова все же оказывается представлена публике, но у самого писателя нет будущего: вместе с Маргаритой они выпивают фалернское вино и умирают. Несмотря на интересное сценарное решение, экранизация Петровича кажется все же неудачным экспериментом — замах оказался серьезнее удара. В какой-то момент фильм начинает тонуть в банальностях на тему противостояния поэта и власти, а фарсовое поведение свиты Воланда совсем не вяжется с выбранной режиссером интонацией. Интересные ходы вроде собрания Союза писателей, на котором прорабатывают Максудова, чередуются со странными, например со вставленной в фильм песней Булата Окуджавы про черного кота. Сталинские 1930-е рифмуются тут с Югославией 1970-х, и не всегда эта параллель удачна». Словом, очень советую прочитать — там целое море героев.

Изо всех законов, изданных Хаммурапи, самые главные — пенальти и угловой. С этой цитатой из Бродского я познакомился играя в FIFA 08. И голос, который зачитывал эти строчки, останется со мной всегда. Это был голос Василия Уткина. Я никогда не был с ним знаком, я его даже не видел. И, в то же время, мне кажется, что был. Ведь именно в этом и есть сила голоса. Сила вообще аудиального знакомства с кем-то — это настолько интимный способ коммуникации с человеком, что ты как будто и знаком. Голос проникает прямо в тебя — и потому все мы, кто когда-то слушали комментарии, выступления или просто шутки Уткина были с ним знакомы. Это так работает — в этом очарование профессии и способа взаимодействия посредством прослушивания. Это «ближе к телу», это как будто совсем рядом. Я был слишком маленький в те годы, когда Уткин блистал на телевидении 1990-х. Мой первый опыт футбольного просмотра пришелся на чемпионат мира по футболу 2002 года; для меня те матчи в Южной Корее и Японии связаны не с голосом Уткина, а с голосом Гусева. Я не видел и не помню уткинских ироничных прогнозов на тему того, что «Манчестер Юнайтед» не выиграет ничего на свете — и через несколько месяцев «МЮ» выиграл все, что только можно было выиграть. Я не помню его проездов по Романцеву. Или его выкручиваний в ситуациях, когда у НТВ не было прав на показ финала Лиги Чемпионов. Обо всем этом я уже узнавал позже, в нулевые и десятые, просматривая архивные ролики на ютубе. И, в то же время, я помню его комментарии в нулевые и даже десятые годы. Я слушал его «Футбольный клуб» на «Эхе Москвы» — передача дарила фальшивое ностальгическое ощущение; ты как будто слушаешь о футболе в те времена, когда радиопередача была единственным способом узнать о матче. Конечно, помню, как он был голосом футбольного симулятора FIFA на протяжении нескольких лет — и играя в игру, ты сживаешься с этим голосом, запоминаешь фразы, обороты и они в тебя проникают. И я помню, конечно, последний матч, который Уткин комментировал на широкую телевизионную аудиторию — Португалия-Испания на Чемпионате мира по футболу 2018 года в России. Но впрочем, что тут все про футбол? Да, Уткин был великий комментатор, бархатистый голос которого я сохраню в себе навсегда. Но он был сильно больше рамок футбольного комментария — а если бы был меньше, то не о чем было бы и говорить. Его главное достижение, как мне кажется, заключалось в том, что он постоянно показывал — говоря про футбол, можно говорить про саму жизнь. Во всей ее странности и величии. Любое его выступление было полно иронии, поддевок — но не злых, а все равно добрых. Он мог даже сделать больно, но так, что не с чем было поспорить. Умел это делать без злобы. Умел говорить тонко, сложно, смешно — и ярко. И делать это все в прямом эфире, что, конечно, во много раз сложнее, чем если говорить по писаному. И вот, что еще важно. Он казался фигурой со внутренним надломом. Что там было на самом деле — это судить его друзьям и близким; я ничего говорить не берусь. Но казалось, что несмотря на это внутреннее отягощение, которое постоянно приводило его к конфликтам с коллегами и недругами, он умеет на время отбросить свои проблемы. И начать говорить, превратившись лишь в голос, раствориться в этом эфире — и как будто переродиться. Он умел быть нужным людям. Господь наградил его харизмой и отсыпал таланта. И он это все не растратил попусту, а использовал по назначению. Переместившись на ютуб, он стремительно нашел контакт с совершенно новой аудиторией, которая, как и я, не росла в 1990-е на его «Футбольном клубе». Смог стать для нее важным и нужным человеком. И вновь показывал, что футбол лишь повод для разговора. Пусть и важный. Но главное — сама жизнь. И, несмотря на любые обстоятельства, он находил путь к людям и умел их очаровать. На него хотелось быть похожим. Научиться так же шутить. Быть ироничным к себе, но не безжалостным к окружающим. Быть умным человеком. Сохранять внутреннее достоинство. И раз за разом доказывать, что терпение и труд действительно все перетрут. Теперь его нет с нами. Но, в то же время, он навсегда с нами. Играйте в футбол!

Три встречи Егор Сенников продолжает свой цикл о людях и встречах, которые повлияли на него самого. Встреча первая — Да ты не боись, браток. Он полез в карман и достал сложенную вчетверо бумажку. Показал — действительно, справка об освобождении. — Вот! Браток, угости сигаретой, если есть. Он закурил. Вскоре подошла электричка. За окном была уже уверенная в себе петербургская весна: когда листья зеленые, но вообще-то еще холодно. Но солнечно. Он смотрел на все это и рассказывал о себе. По его словам выходило так, что он так-таки ни в чем не виноват: с друзьями по пьяни решили в своей псковской деревне взять трактор покататься. Трактор, конечно, не свой, а соседский. Прокатились — до какой-то канавы, в которую уронили трактор и сами чуть не убились. Ой, ну и да, вместе с трактором захватили у соседа еще денег, — «сам понимаешь, браток», улыбается во весь рот. Дальше все по классике: поехали в город, сняли девчонок, ночь провели на квартире какого-то знакомого, а похмельным утром в дверь постучали. Все это было обрамлено излишними подробностями и недостоверными обвинениями былых приятелей. Но зла он не держал ни на кого — ехал в Питер, потому что у него приятель работал в Купчино в шиномонтажке и обещал его пристроить. Я слушал его, достал из сумки два яблока — одно себе, другое ему. По вагону шли контроллеры. Билета у мужика, конечно, не было. Он начал что-то им кричать, наезжать. Вел себя грубо — и контроллеры, конечно, сразу вызвали мента. Увидев мента, мужик сник. Без сопротивления отдался его воле и потопал за ним в головной вагон. Только уходя повернулся ко мне. Подмигнул. За ним закрылись двери. Встреча вторая — А ты знаешь, как нам там просто хочется ноги побрить? Но нельзя. Ноябрьский день, серое подмосковное небо, ветер на платформе. Сижу на платформе у ларька, в котором продаются книжки про попаданцев, псевдоисторическая макулатура про Сталина и календари с котятами. У девушки на скамейке, — ей, наверное, и 30 нет, — все признаки болезненного похмелья. Но она хочет до меня что-то донести. — Да не бойся ты меня, не укушу. Просто хочу чтобы ты знал, что все мы там, — она машет рукой куда-то в сторону, — тоже люди. Мы люди, понимаешь? Я прекрасно понимаю. А ей кажется, что нет. — Все мы о пацане мечтаем. Хотим просто принять душ по-человечески, ноги побрить, накраситься. Но там, — она снова машет рукой, — так нельзя. Живешь не по-людски. Она то плачет, то смеется, но все продолжает рассказывать о том, как села. — 228, знаешь? Знаю. Дальше она теряет нить. То вспоминает о каком-то парне, то рассказывает о какой-то суке, которая ей все испоганила, то снова, рыдая, вспоминает о бритье ног. Наконец, тяжело вздыхает и просит денег — на опохмел. Аккуратно берет, кланяясь, благодарит и медленно уходит с перрона. Сажусь в подъехавшую электричку. Мужчина напротив меня увлеченно читает «Советский спорт». Смотрю в окно на удаляющуюся женскую фигуру. Встреча третья Я не помню, чем он торговал. Может, какие-то насадки для пылесоса, которые чудодейственно улучшают уборку? Или отрывные календари? Не помню, правда. Но продавал он их бойко. Все пальцы украшены синими татуировками с перстнями. На щеке глубокий шрам. На плече — огромная сумка с товарами. Он удивительно по-свойски себя ведет. Что-то там быстро обсуждает, отвечает на вопросы, стремительно принимает деньги и выдает сдачу, улыбается. Но взгляд строгий, собранный. Держит себя, не распуская ни на минуту — и поглядывая на всех, кто его окружает. Он жесткий, это чувствуется: в обычных торговцах в электричке есть какая-то легкая шарлатанская приветливость. У этого ее совсем нет. Все строго, но профессионально. Пройдя весь вагон, он замирает перед дверями в тамбур. Звонок. — Анечка, привет! Что, пришла? Аня, я сегодня поздно буду, ты не жди меня, поешь. Буду поздно! Целую. Убирает телефон в карман. Поправляет сумку на плече. И идет дальше. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

​​Стрим «Кенотафа» про Александра Вертинского и не только — сегодня в 20:00 мск. Ждём вас по этой ссылке: https://youtube.com/live/3FzwFwyBSTE А ваши донатные вопросы — по этой: https://www.donationalerts.com/r/thecenotaph23 До встречи! #стрим_кенотафа

💔