Serhij Forkosh

Между тем, чтобы читать о восприятии, и тем, чтобы "увидеть", как оно устроено, лежит разница более тонкая, чем кажется на первый взгляд: в первом случае опыт служит лишь примером для мысли, материалом, который текст упорядочивает и которым распоряжается, тогда как во втором мысль отступает на шаг, и остаётся само смотрение (чашка, повёрнутая ко мне одной стороной, и её скрытая сторона, которой не видно и которая всё же дана именно как скрытая), и феноменология в своём первоначальном смысле занята как раз этим вторым, отчего она и оказывается ближе к ремеслу, чем к учению, ибо её нельзя усвоить раз и навсегда, чтобы затем владеть ею на правах готового сведения. То, что здесь совершается, ничего не прибавляет к вещи и ничего у неё не отнимает, и вся трудность состоит единственно в том, чтобы удержать данное по его собственной мере, не подставляя на место увиденного привычное имя; удаётся это, однако, ненадолго, потому что различение, которое ещё вчера резало, к утру тупеет, взгляд соскальзывает обратно в привычку, и работу приходится начинать сначала, но не потому, что прошлый раз был неудачен, а потому, что у этого смотрения нет запаса впрок и оно живёт лишь до тех пор, пока длится, так что самую практику и образует это возвращение, само умение всякий раз заново встать туда, откуда вещи показывают себя сами. И чем дольше остаёшься при вещи, тем менее неподвижно она стоит, ибо то, что мы приняли было за устойчивый, тождественный себе предмет, оказывается лишь чем-то осевшим и затвердевшим поверх более подвижного (поверх смысла, который ещё только складывается и ещё не опустился до прочной вещи), и на этом измерении вещь уже не лежит готовой перед взглядом, а выступает и отступает, держится в колебании у самой границы явления и исчезновения, где привычное имя гасит это движение, подставляя завершённое значение туда, где смысл ещё только делается; удержать же вещь в этом её рождении, не дав ей ни рассыпаться в неуловимое, ни застыть в имени, и есть едва ли не самое трудное и самое существенное во всей этой (моей) работе.

«Неизбежность встречи себя настоящего!» - Фельдман – Форкош, сегодня в 22.30.

Когда ребёнок впервые переступает порог школы, в его жизни случается событие, для которого у нас почти нет языка. Мир, в котором он жил до сих пор (телесный, близкий, наполненный знакомыми голосами и предметами), встречается с миром другого порядка. С правилом, общим для всех. С фигурой взрослого, говорящего не от себя, а от лица чего-то большего. С буквами, числами, картой, грамматическим законом. Откуда берётся доверие к тому, что значок на бумаге — это звук, а звук складывается в слово? В какой момент историческое событие, которого ребёнок никогда не видел, становится для него действительным? Как впервые возникает само понимание того, что «всегда», «во всех случаях», «по правилу» означает нечто реальное? Об образовании сегодня говорят на языке программ и методик. Меня интересует более ранний слой: само возникновение опыта обучения. То, что должно произойти внутри жизненного мира ребёнка, чтобы в нём вообще стало возможным научное понимание. Это и есть тема курса «Феноменология образования», который начинается через неделю. В центре — переход, в котором непосредственный опыт открывается идеальным объектам, понятиям и культурным традициям. Встреча жизненного мира и мира науки. Понять этот переход средствами одной только педагогики невозможно: он лежит на пересечении феноменологии, психологии развития и философии культуры. То, что среди записавшихся оказались философы, исследователи и преподаватели университетов (среди которых Инесса Кравченко, Александр Филоненко, Георгий Коваленко) , для меня — знак, что вопрос назрел. Образование давно перестало быть только профессиональной темой. Оно касается того, как устроено становление человека. За два месяца мы пройдём через генезис понимания, становление абстрактного мышления, структуру школьного опыта и место образования в формировании человеческого мира. Если эти вопросы не отпускают вас — приходите.

Я «нахожу себя» наиболее у-местно, когда чувствую атмосферу, или поле, или, точнее, изначальную расположенность, которая относится не к той или иной ситуации и не привязана к событию, а относится к мировому, к тому, что вплетено в каждое различие опыта, но само не выступает в завершенной форме, которую можно было бы ограничить для выражения. И когда это происходит, я начинаю в мысли двигаться не к «чему-то», к центру того, что я ищу или что меня влечёт, нет, я двигаюсь «из», я двигаюсь, будучи уже насыщенным этим пра-горизонтом, будучи уже в со-стоянии с миром, и тогда любая данность, любое выступившее как предметность, открывается мне как слагающееся сгущение, которое не обладает непрозрачной плотностью значения, а скорее открыто как нечто, что никогда не совпадает с собой, оно как бы ищет себя и не может себя обмануть тем, что оно выступает в виде тождества, в виде уже отложенного и поэтому всегда надежного значения. Внимание тут тоже не наделено направленностью, или, может быть, никогда и не было направлением в обычном смысле, оно как бы идёт вместе с выступившим, не наблюдает его извне, а длится в его собственном времени, если это вообще время, потому что здесь нет ни «до», ни «после», а есть какое-то тянущееся «ещё», где смысл собирается (без цели), но не складывается и не оседает в значение. И слова, кажется, тоже перестают накладываться на выступившее (выражать), не догоняют его, скорее они идут вместе с ним, как ещё одно его движение, и говорить становится почти тем же, что и видеть, а видеть, почти тем же, что давать словам случиться в ритме самого этого выступания. Я не могу здесь провести границу между моим вниманием и тем, к чему оно якобы относится, или, точнее, никакого «якобы» и нет, это одно и то же движение, в котором никто ещё не отделился в субъект или объект, и тогда я уже не смотрю на мир, а как-то длюсь вместе с ним, и это «длиться вместе» оказывается ближе ко мне самому, чем то «я», которое могло бы встать против.

К дню Киева Киев для меня всегда был городом особого воздуха, города, в котором ещё до всякой мысли о его истории, до всякого разговора о князьях, соборах, революциях, войнах, старых улицах и новых кварталах, человек попадает в странное состояние лёгкой приподнятости и вместе с тем тревожной рассеянности, словно сама земля здесь помнит слишком многое и потому не позволяет жить в полном забвении, но и не давит прямым тяжёлым смыслом, а скорее держит тебя в какой-то полутени между зеленью, водой, высоким небом, влажным воздухом после дождя, далёким шумом проспектов и внезапной тишиной парков, где среди деревьев вдруг начинаешь понимать, что город существует не только как место жизни, но и как пространство мысли. Я люблю в Киеве несоответствие между внешней мягкостью и внутренней напряжённостью. Широкие склоны, старые липы, парковые дорожки, медленный свет над Днепром, летняя пыль на тротуарах, запах мокрой земли после грозы, голоса во дворах, вечернее движение по улицам, всё это будто бы обещает почти домашнюю ясность, но за этой ясностью постоянно слышится другое измерение, более старое, более беспокойное, поэтому даже простая прогулка здесь легко становится вхождением в пространство, где прошлое не лежит позади, а стоит рядом, в воздухе, в стенах, в повороте взгляда, в самой манере города молчать о главном. Мне кажется, что Киев редко говорит с человеком прямо, он скорее заставляет его привыкать к собственной неоднородности, к этой странной смеси южного света и северной задумчивости, открытой воды и скрытой памяти. Атмосфера Киева начинается для меня с внутреннего изменения, которое происходит в человеке, когда он долго идёт по городу и чувствует, что его собственная жизнь становится чуть менее плоской, что в ней появляется дополнительная глубина, связанная уже не с личной биографией, а с самой возможностью быть среди мест, которые пережили больше, чем могут выразить.

На этой неделе поговорим с Николаем Фельдманом о том, как человек находит своё место в социальном мире. Поводом станет конференция The Self in the Social World (Гайдельберг). Её тема — самость в социальном мире. (Как человек формируется через отношения с другими, через опыт принадлежности, признания, уязвимости, институциональные и культурные среды). Мне особенно интересен вопрос о «месте». Что значит почувствовать мир как свой, найти форму присутствия среди других, обрести связь, смысл и возможность быть собой. Об этом и поговорим.

Вчера познакомился и замечательно пообщался с польским философом Анджеем Гняздовским, который в эти дни выступал на философском факультете Венского университета. Открытую лекцию и воркшоп организовал Михаэль Штаудигл, который активно формирует феноменологическую среду в Вене. Доклад Анджея Гняздовского был связан с его работой The Constitution of the State as a Problem of Phenomenology. В центре этой работы стоит вопрос о том, каким образом феноменология может подойти к проблеме государства. Гняздовский предлагает реконструкцию возможной политической философии Романа Ингардена. Исходной точкой становится идея, что государственную конституцию можно рассматривать как особый тип текста, а само государство как интенциональный объект, который получает свою конкретизацию через правовую, политическую и общественную жизнь. Меня заинтересовало, как здесь соединяются Ингарден, онтология текста и политическая философия. Разговор касался внутренних проблем феноменологии и философии в целом: статуса интенционального объекта, отношения текста и институции, способа бытия государства, политической феноменологии и возможности говорить о государстве не только юридически или социологически, но и онтологически. Мы также поговорили о феноменологии в Украине и Польше, о Варшаве, о польской философской традиции и о разных формах современного феноменологического мышления. В этом смысле особенно чувствуется линия, идущая от Романа Ингардена к сегодняшним исследованиям в польской философии. Отдельно разговор коснулся Марка Ришира, гиперболической эпохé и тех слоёв опыта, которые предшествуют устойчивым символическим образованиям. Было приятно увидеть интерес к этим вопросам и обсудить, как сегодня может развиваться феноменология за пределами привычных академических схем. Хорошая встреча, плотный разговор и приятное ощущение живой философской среды.

Всматриваюсь

Друзья, напоминаю, что сегодня в мастерской говорим о живописи Курбе. Я в предвкушении! Присоединяйтесь. https://phenomenology.forkosh.at/phenomenology-meditation-gustave-courbet

Когда меня спрашивают, над чем я сейчас работаю, я называю тему, например очевидность, хотя в этом ответе уже содержится своего рода полуправда, поскольку тема в этот момент существует для меня скорее как направление, к которому я пробираюсь через само письмо, через движение длинной фразы, иногда добирающейся до сути только в боковой оговорке, поставленной в скобки. Письмо для меня устроено так, что мысль приходит вместе с фразой, в её ритме, и часто только в конце абзаца я с некоторым удивлением узнаю то, ради чего абзац вообще был написан. Поэтому страх в начале работы, ощущение, что заявленная тема пока что молчит, оказывается, как я со временем понял, тем самым рабочим состоянием, в котором только и можно начинать; готовая тема, та, которая уже определилась во мне до письма, оказывается обычно лишь конспектом уже найденного, тогда как живая тема приходит в самой работе. И то, что в конце концов возвращается из абзаца в абзац и в финале получает свою формулу, всегда оказывается чем-то иным по отношению к заявленному началу; заявленное было лишь координатой направления, найденное же есть то, ради чего я в это направление пошёл.

Друзья, хочу сказать вам спасибо. Я иногда думаю о том, что находится там, по ту сторону текста. Молчаливый или отвечающий, иногда просто проходящий рядом читатель. Но само это присутствие влияет (странным образом) на мою работу. Философия обычно кажется одиночным занятием. Человек сидит перед текстом, перед мыслью (перед собственной неясностью). Но когда знаешь, что есть те, кто читает, следит, возвращается, откликается, это одиночество становится другим.

світло традиції

«Вот что здесь обнаруживается. То, что делает ИИ, есть производство видимости без феноменализации. Я не говорю «без сознания» ( это формулировка слишком грубая и слишком метафизическая). Я говорю: без того события, в котором смысл рождается в напряжении между уже-названным и ещё-не-названным, без того саморазличения, в котором нечто впервые является как нечто. ИИ работает целиком в порядке того, что Ришир называл sens institué  (учреждённого, седиментированного смысла), и никогда не входит в порядок sens se faisant, смысла-в-становлении. Иначе говоря, он оперирует знаками так, как если бы феноменологический корень знаков был ему уже не нужен, как если бы можно было унаследовать институцию смысла, не унаследовав ту хрупкую работу, через которую смысл впервые приходит к себе». Фрагмент письма участникам Мастерской – тема "ИИ и философия" (весь текст доступен на платформе Мастерской в разделе – "Вам письмо…")

«Философствование есть катастрофическое мышление, продумывание человека до конца. В философствовании, которое в одном решающем начинании принадлежит к возможностям человека, совершается великое самоотречение человека. Человек отрекается от себя ради Абсолютного. Философствование есть восхождение души из тёмной пещеры человеческого удела и возвращение в неё, уже в знании о свете. Философствование есть самый дальний прыжок человеческой тоски, величайший эксцесс и священное безумие». Ойген Финк

воображение