Мы свалили в Аргентину

Прочитал старый текст Лиды Мониавы о выборе между светом и тьмой. Теперь он звучит особенно страшно: вчера её задержали, ей предъявили обвинение, по которому грозит до десяти лет тюрьмы. В тексте она пишет, что именно в России ей важно оставаться в ситуации постоянного нравственного выбора. Когда вокруг война и репрессии, почти каждый день приходится решать: сказать или промолчать, пойти или не пойти, согласиться или отказаться, рискнуть работой, свободой, благополучием. Я понимаю ее логику. Особенно теперь, когда совершенно очевидно, что для неё это не было красивой декларацией. Она действительно была готова платить за свои убеждения очень высокую цену. Но вот с одной вещью я всё-таки не согласен. Человек не обязан оставаться рядом со злом, чтобы доказать себе прочность собственных убеждений. Иногда отъезд — это не бегство от нравственного выбора, а сам нравственный выбор. Эмиграция тоже может стоить очень дорого. Ты теряешь дом, привычную жизнь, друзей, профессию или статус, язык вокруг себя, ощущение своей компетентности, иногда отношения с близкими. Начинаешь многое заново в возрасте, когда вроде бы уже должен был что-то построить. И всё это тоже может быть ценой за довольно простую внутреннюю фразу: я не хочу в этом участвовать. Мне вообще кажется опасной мысль, что жизнь внутри репрессивной системы почему-то нравственно более «настоящая», потому что постоянно заставляет человека делать выбор, а спокойная жизнь за её пределами — это что-то вроде отпуска на Куршской косе, где выбирать приходится только между морем и заливом. На самом деле от перемены географии нравственный выбор никуда не исчезает, просто меняются обстоятельства, в которых его приходится делать. Можно остаться в России и постепенно приспособиться: где-то промолчать, где-то согласиться, сходить на нужное мероприятие, взять государственные деньги, а потом найти для каждого из этих решений вполне убедительное объяснение. Можно уехать в Берлин, Тбилиси или Буэнос-Айрес и оттуда продолжать поддерживать деда и войну. Можно остаться и сопротивляться, прекрасно понимая возможную цену этого сопротивления. А можно уехать именно потому, что ты обнаружил границу компромисса, которую больше не готов переходить, даже если отъезд означает потерю дома, привычной жизни, работы, социального положения и близкого круга людей. Поэтому сам по себе ответ на вопрос «остался ты или уехал?» довольно мало говорит о нравственном выборе человека. Гораздо интереснее, почему он остался или почему уехал, на какие компромиссы согласился ради этого решения и от каких отказался. В конечном счёте география не делит людей на смелых и трусливых, принципиальных и приспособившихся. Она лишь меняет декорации, в которых человеку приходится отвечать на тот же вопрос: где проходит моя собственная граница между тем, с чем я ещё могу жить, и тем, в чём я больше не готов участвовать?