Платформа | Социальное проектирование

Максим Данькин: «Без инноваций здесь не выжить». Почему каждый арктический город — это инновационная лаборатория Часть II Как городам находить новую специализацию, когда ресурсы заканчиваются? Про Воркуту часто говорят, что она умирает: действительно угольная отрасль начала падать, город мог деградировать. Но когда мы стали смотреть складские мощности, оказалось, что там самые большие объемы складских помещений в Арктике. Так город находит новую специализацию — становится крупным логистическим хабом, потому что восточная часть Ненецкого автономного округа во-многом осваивается зимниками именно из Воркуты. Это пример стихийной, вынужденной смены специализации, но пример удачный. Освоение Западной Сибири, напротив, породило множество городов, жестко завязанных каждый на свое месторождение. Так появились Муравленко, Губкинский — города-пятидесятитысячники. Пока есть нефть и газ, они живут. Но что будет через 50-100-200 лет, когда ресурсы истощатся? Это настоящая мина замедленного действия. И здесь как раз нужна планомерная работа по поиску новой функций, не дожидаясь, пока грянет кризис. Смена специализации может сформироваться стихийно, но лучше, когда она задается на управленческом уровне, стратегически. Здесь мы возвращаемся к той самой функциональности: у Нарьян-Мара и Воркуты разные субъекты федерации, но экономические связи завязаны на Республику Коми, а не на Архангельск. Город может находиться в другом регионе, но выполнять функцию базы для освоения месторождений вахтовым методом в другом. Что выгоднее на Севере: конкуренция или кооперация? Конкуренция между городами существует — взять хотя бы историческую битву Архангельска и Мурманска. Но проблема в том, что города не всегда понимают, насколько они разные. У Архангельска — купеческая, торговая история, это классический Русский Север. Мурманск — это рыбаки и военные, большая логистика.  Деструктивной конкуренция становится тогда, когда территории начинают перехватывать одни и те же функции. Потому что в широком смысле все системы работают одинаково.  Представьте: в одном регионе два муниципалитета решают построить два одинаковых завода электрооборудования. Грамотный губернатор соберет инвесторов и скажет: «Ребята, вы же рынок не поделите, оба будете неэффективны». В масштабах страны то же самое: если города перехватывают одинаковые функции, они не делают лучше ни себе, ни государству, поэтому нужно выстраивать кооперационные связи. Как китайский опыт промышленных цепочек применить в Арктике? Интересный кейс — Китай. Там столкнулись с похожей проблемой «дублирования промышленных функций»: в больших провинциях начали строить одни и те же заводы, и это привело к неэффективности. На административном уровне запустили систему «председателей промышленных цепочек». Губернатор провинции становится председателем сквозной цепочки, его задача — превратить разрозненные экономические зоны в единый организм.  Создается цифровая платформа, и в одной территории поддерживаются, например, только интегральные микросхемы, в другой — робототехника, которая использует эти микросхемы. Все остальное не поддерживается — бизнес, пытающийся повторять чужие функции, просто умирает. Выстраивается цепь, где территории друг другу помогают, а не мешают. Это проектное управление, положенное в «цифру».  Китайский опыт можно и нужно выстраивать и на нашем Севере. Те, кто рискнут создать такую систему у нас, сделают серьезную административную инновацию. И это будет шаг далеко вперед. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Максим Данькин: «Без инноваций здесь не выжить». Почему каждый арктический город — это инновационная лаборатория Часть I Что первично для арктического города — социальное развитие или промышленное освоение? Как выстроить кооперацию между разными по функциям территориями и почему нельзя учить мэра Норильска и мэра южного моногорода по одним лекалам — об этом в интервью «Платформе» рассказывает генеральный директор Экспертного центра «Проектный офис развития Арктики» (ЭЦ ПОРА) Максим Данькин. Почему без инноваций на Севере не выжить? Тезис про «города-лаборатории» абсолютно верен, и я бы его даже усилил. Лаборатория для такого города — не опция, не конкурентное преимущество, а фактически обязательное условие существования. Территории Крайнего Севера — это место, где без инноваций просто не выжить. Эконом-географы часто подчеркивают: в Арктике критически важно сохранять вузы — в Архангельске, Мурманске, Норильске. Человек, который получает высшее образование на этих территориях, по факту получает сразу два. Первое — по специальности. А второе — это способность на этой территории выживать и созидать. И такая способность сама по себе подразумевает умение воспринимать и создавать инновации.  Города, которые существуют и развиваются на Севере, уже по факту являются лабораториями — они позволяют находить уникальные технологии и системы для жизни, промышленности, энергетики, добычи и очистки воды. Любой такой город — это полигон для апробации технологий. У каждого северного города своя специализация, и технологии всегда привязаны к тому ресурсу, который осваивают, или к специфическим климатическим условиям.  Норильск — это, конечно, лаборатория по изучению и мониторингу вечной мерзлоты, а также созданию металлургических технологий. Хороший пример — и это действительно история мирового уровня — внедряемые «Норникелем» подземные беспилотные технологии, которые работают на повышение производительности и безопасности. Салехард также продвинулся в направлении изучения вечной мерзлоты — там есть научный центр, свои скважины для фонового мониторинга по всему Ямалу. Предприятия «Лукойла» в Усинске сосредоточены на технологиях для добычи нефти в сложных пластах. Мурманск — это история про море: там качественный вуз по подготовке специалистов рыбной отрасли, по повышению эффективности такого промысла. Почти все эти территории — лаборатории для апробации технологий, нужных для решения именно той функции, которую выполняет конкретный город. Зачем каждому северному городу своя функция? Функциональность — ключевое слово для понимания логики северных городов. Когда мы с коллегами разрабатывали концепцию опорных населенных пунктов — а этот термин появился еще в 2019 году, — мы как раз закладывали принцип: у каждого города своя функция, и они не должны быть одинаковыми. Норильск позволяет осваивать огромный Норильский промышленный район и одновременно является сборкой для всего Таймыра. Но Норильск не существует без Дудинки, и наоборот — это два города в абсолютной технологической зависимости. Североморск рядом с Мурманском — военный город: мужья на службе, жены едут в Мурманск работать. Тарко-Сале — административный центр, из которого выведена вся промышленность.  Советский эконом-географ Самуил Венедиктович Славин еще в свое время выделял города-базы, города-столицы, города подлета. Эта система работает до сих пор. Самый крупный по пассажиропотоку аэропорт на Севере — Новый Уренгой. Почему? Потому что это территория подлета: и Ванкорское месторождение «Роснефти», и многие другие проекты осваиваются именно через Новый Уренгой — туда прилетают, а дальше идут вертолетами. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владимир Ямщиков (основатель центра компетенций по развитию территорий «Териномика»): «Людям нужен ответ на простой вопрос: “что мне здесь делать?”» Главная проблема повального мастер-планирования и брендинга — их оторванность от жизни человека. Горожанам не нужны абстрактные термины, им важен понятный ответ на вопрос: «Что мне здесь делать и почему это про меня?». Нарратив должен быть не пассивным существительным, а глаголом действия. Фокусироваться только на истории и мифах — тупиковый путь. Житель не может каждый день рефлексировать прошлое: у него есть повседневные задачи и базовые потребности. Никакой бренд не приживется, если из крана течет грязная вода, а человек идет по разбитой улице мимо заброшенных домов. Отдельная проблема — слепое следование трендам. В подмосковном Дмитрове потратили миллионы на бренд «Dmitrov Ski», следуя тогдашней моде на англицизмы. Однако горожане концепцию не приняли: горнолыжные курорты находятся далеко от города, стоят довольно дорого и не являются частью повседневной жизни большинства жителей. Туристы приезжают кататься за город, но сам бренд не отвечает на вопрос, что он дает Дмитрову и его горожанам. Тренды быстро устаревают, тогда как реальные изменения требуют долгой работы. Сегодня развитие во многом держится на сообществах и крупном бизнесе: у муниципалитетов, зажатых в рамки коротких политических циклов, часто нет на это ни денег, ни времени. Но и бизнес-инициативы не сработают, пока власть не закроет базовые дефициты городской среды. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Сообщества как главный дефицит территорий В условиях, когда горизонт планирования чиновников сузился до нескольких лет, единственным якорем развития территорий становятся люди, но именно их готовность играть вдолгую оказалась в глубоком кризисе. Бизнес готов передать бразды правления активным горожанам, но передавать их в большинстве моногородов пока некому — локальные группы слабы, атомизированы и пасуют перед сложной экономикой. Переломить этот тренд удается лишь там, где жителей перестают воспринимать как пассивных потребителей и превращают в соавторов, готовых вкладывать в среду собственные дела и услуги. Чьим голосом должен говорить современный город, чтобы запустить это внутреннее движение и разбудить территории, застрявшие в колее старых смыслов? Представляем фрагменты из экспертной сессии «Город как нарратив» сообщества Noôdome Дмитрий Еловский (Руководитель комитета по социальной архитектуре РАСО): «В устойчивом сообществе обязательно должен быть бизнес, мыслящий на годы вперед» Живые сообщества — главные проводники городских смыслов, но сегодня они критически неустойчивы. Большинство объединений распадается, как только исчезает внешний куратор или финансирование, а государственные мероприятия для активистов остаются лишь пустой формой. Раскачать людей сложно: мешают общественная атомизация и застрявшие в головах старые ментальные клише. Главный фактор выживания сообщества — участие в нем локального бизнеса. Предприниматели привыкли планировать на годы вперед и нести ответственность за среду, поэтому они сильнее всего привязаны к своей территории. В устойчивой модели необходим баланс: нельзя оставлять проектирование будущего только чиновникам и общественникам. Успешный пример такой синергии — объединение «Байкальские стратегии» в Иркутске, которое живет уже более 15 лет и реально влияет на развитие городской среды.  Юлия Мазанова (заместитель генерального директора по устойчивому развитию и корпоративным коммуникациям, «Металлоинвест»): «Устойчивые сообщества — мечта бизнеса, но самостоятельно драйвить развитие города они не смогут» В условиях, когда горизонт планирования развития города часто сужается до формулы «мэра через три», долгосрочные нарративы становятся главным якорем развития. Мечта любого крупного бизнеса — чтобы подлинным продюсером территории выступало сильное местное сообщество.  К сожалению, реальность такова: устойчивых сообществ, способных самостоятельно вести за собой территории, у нас критически не хватает. Это главный дефицит. В моногородах базой всегда остается экономика, а не туризм или наследие. Именно поэтому вынужденным продюсером городов сегодня становится бизнес. Локальные сообщества пока формируются лишь вокруг отдельных точечных тем. Мы понимаем, что идеальная формула такова: органы власти реализуют градостроительную и экономическую стратегию, бизнес формирует значимую налоговую базу, а активные сообщества формируют те самые городские нарративы и значимые темы для развития. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Одно из направлений нашей работы — оценка поведения бизнес-элиты. Вот и не прошли мимо нашумевшего политического эссе Андрея Мельниченко на страницах The Economist. Руководитель ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов в колонке для Forbes разбирает скрытые мотивы, контекст и цену такой публичной рефлексии. Ссылка: https://www.forbes.ru/mneniya/565220-kvantovaa-geopolitika-zacem-andrej-mel-nicenko-obratilsa-k-zapadnoj-auditorii 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Кино как инструмент социальных изменений На Российской Креативной неделе Национальная Медиа Группа совместно с ЦСП «Платформа» представила результаты исследования «Кино как инструмент социальных изменений» — проекта, посвященного изучению социального воздействия российских фильмов и сериалов. Россияне ждут от кино смысла Исследование показало: российское кино стало повседневной практикой для большинства зрителей. 82% опрошенных смотрят отечественные фильмы и сериалы регулярно, при этом 54% зрителей смотрят преимущественно российский контент. При этом 88% зрителей стабильно высоко оценивают уровень отечественного кинематографа, признавая его роль в формировании культурного кода: 75% согласны, что кино укрепляет связь с российской культурой, 73% считают, что оно помогает понять историю страны, а 68% отмечают, что оно вызывает гордость. Одновременно меняются ожидания аудитории. Сегодня зрители все чаще ищут в кино возможность задуматься над важными общественными темами. Утверждения «кино должно поднимать важные темы» и «кино должно расширять кругозор» получили самые высокие оценки — по 8,8 балла из 10. Парадокс массовости и глубины Одним из интересных наблюдений исследования стала взаимосвязь между массовостью фильма и его социальным влиянием. Данные показывают, что для российского зрителя пока складывается две преобладающие модели восприятия кино. С одной стороны — развлекательные проекты с широким охватом (до 50%), но со средним социальным воздействием (индекс влияния — около 30). С другой — более серьезные и глубокие работы, которые находят сильный отклик у зрителей (индекс влияния — 61), но пока охватывают более узкую аудиторию (около 7%). При этом между этими полюсами остается значительная свободная зона: фильмов, которые были бы одновременно легкими по форме и значимыми по влиянию, в массовом восприятии встречается немного. Дополнительно исследование показало: средняя оценка фильма или сериала на онлайн-платформах и его социальное влияние почти не связаны между собой. Высокий рейтинг на сайте не всегда означает сильное социальное воздействие, и наоборот — тихие, камерные работы могут оставлять глубокий след у тех, кто их увидел. Топ-10 фильмов/сериалов с социальным воздействием по мнению экспертов: 🔹 «Встать на ноги» 🔹 «Ландыши-2» 🔹 «Август» 🔹 «Красавица» 🔹 «Группа крови» 🔹 «Здесь был Юра» 🔹 «Мужу привет» 🔹 «Сводишь с ума» 🔹 «На деревню дедушке» 🔹 «Легенды наших предков» Эти работы объединяет один принцип: они делают видимыми тех, кого обычно не замечают, и показывают честные истории, основанные на реальном опыте. Запрос на «невидимых» героев Исследование выявило любопытную закономерность: выбранные фильмы объединяет один принцип — они выводят на экран людей и ситуации, которые чаще всего остаются за кадром. Особенно показателен запрос на расширение «нормы» в кино: большинство зрителей нейтрально или положительно воспринимают персонажей с физическими особенностями, ментальными расстройствами и хроническими заболеваниями — вне зависимости от их роли в сюжете. Для социального кино это прямое указание на нишу: фильм, где тема особенностей героя не становится сюжетным «костылем», имеет все шансы на принятие. Однако аудитория быстро устает от фальши. Эксперты выделяют несколько системных барьеров, которые мешают социальному эффекту: искусственный герой, сконструированный под институциональный заказ; механическая гиперинклюзия, когда персонаж с особенностью существует в фильме не как человек, а как иллюстрация идеи; менторский тон, когда готовые ответы и прямые объяснения вызывают у зрителя защитную реакцию. Механизм воздействия Исследование подтвердило: кино влияет на ценности и поступки (85% зрителей уверены в этом), но эффект носит отсроченный и накопительный характер. Важнейшим фактором становится совместный просмотр: фильмы, которые смотрят вместе с близкими, дают на 15% более высокий поведенческий эффект. Именно в разговоре после просмотра, в столкновении интерпретаций и происходит настоящая работа смысла. Полная версия исследования. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Кино как инструмент социальных изменений На Российской Креативной неделе Национальная Медиа Группа совместно с ЦСП «Платформа» представила результаты исследования «Кино как инструмент социальных изменений» — проекта, посвященного изучению социального воздействия российских фильмов и сериалов. Россияне ждут от кино смысла Исследование показало: российское кино стало повседневной практикой для большинства зрителей. 82% опрошенных смотрят отечественные фильмы и сериалы регулярно, при этом 54% зрителей смотрят преимущественно российский контент. При этом 88% зрителей стабильно высоко оценивают уровень отечественного кинематографа, признавая его роль в формировании культурного кода: 75% согласны, что кино укрепляет связь с российской культурой, 73% считают, что оно помогает понять историю страны, а 68% отмечают, что оно вызывает гордость. Одновременно меняются ожидания аудитории. Сегодня зрители все чаще ищут в кино возможность задуматься над важными общественными темами. Утверждения «кино должно поднимать важные темы» и «кино должно расширять кругозор» получили самые высокие оценки — по 8,8 балла из 10. Парадокс массовости и глубины Одним из интересных наблюдений исследования стала взаимосвязь между массовостью фильма и его социальным влиянием. Данные показывают, что для российского зрителя пока складывается две преобладающие модели восприятия кино. С одной стороны — развлекательные проекты с широким охватом (до 50%), но со средним социальным воздействием (индекс влияния — около 30). С другой — более серьезные и глубокие работы, которые находят сильный отклик у зрителей (индекс влияния — 61), но пока охватывают более узкую аудиторию (около 7%). При этом между этими полюсами остается значительная свободная зона: фильмов, которые были бы одновременно легкими по форме и значимыми по влиянию, в массовом восприятии встречается немного. Дополнительно исследование показало: средняя оценка фильма или сериала на онлайн-платформах и его социальное влияние почти не связаны между собой. Высокий рейтинг на сайте не всегда означает сильное социальное воздействие, и наоборот — тихие, камерные работы могут оставлять глубокий след у тех, кто их увидел. Топ-10 фильмов/сериалов с социальным воздействием по мнению экспертов: 🔹 «Встать на ноги» 🔹 «Ландыши-2» 🔹 «Август» 🔹 «Красавица» 🔹 «Группа крови» 🔹 «Здесь был Юра» 🔹 «Мужу привет» 🔹 «Сводишь с ума» 🔹 «На деревню дедушке» 🔹 «Легенды наших предков» Эти работы объединяет один принцип: они делают видимыми тех, кого обычно не замечают, и показывают честные истории, основанные на реальном опыте. Запрос на «невидимых» героев Исследование выявило любопытную закономерность: выбранные фильмы объединяет один принцип — они выводят на экран людей и ситуации, которые чаще всего остаются за кадром. Особенно показателен запрос на расширение «нормы» в кино: большинство зрителей нейтрально или положительно воспринимают персонажей с физическими особенностями, ментальными расстройствами и хроническими заболеваниями — вне зависимости от их роли в сюжете. Для социального кино это прямое указание на нишу: фильм, где тема особенностей героя не становится сюжетным «костылем», имеет все шансы на принятие. Однако аудитория быстро устает от фальши. Эксперты выделяют несколько системных барьеров, которые мешают социальному эффекту: искусственный герой, сконструированный под институциональный заказ; механическая гиперинклюзия, когда персонаж с особенностью существует в фильме не как человек, а как иллюстрация идеи; менторский тон, когда готовые ответы и прямые объяснения вызывают у зрителя защитную реакцию. Механизм воздействия Исследование подтвердило: кино влияет на ценности и поступки (85% зрителей уверены в этом), но эффект носит отсроченный и накопительный характер. Важнейшим фактором становится совместный просмотр: фильмы, которые смотрят вместе с близкими, дают на 15% более высокий поведенческий эффект. Именно в разговоре после просмотра, в столкновении интерпретаций и происходит настоящая работа смысла. Полная версия исследования. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Что показывает рейтинг ЦСП «Платформа» Запрос на социальные пространства, которые открыты, многофункциональны, консолидируют сообщества и часто проектируются с учетом их интересов. Городам, особенно сравнительно небольшим, нужны социальные хабы, точки консолидации. Инвестором здесь часто выступает бизнес, который выдвигает концепцию «градообразующего человека»: формирования среды, вовлеченной в городскую повестку. Поэтому и у «Норникеля» с норильской «Башней» , и Леонида Михельсона, запустившего ГЭС-2 в Москве, и у «Магнитки» с парком «Притяжение» здесь общие подходы: открытость, интерактивность, ставка на сообщества.Это, кстати, часто выступает в противоречие с традицией: контролировать, регламентировать, поставить вахтёра. Мы видим, что бывают и принципиально замкнутые пространства: созданные для людей, но без людей. На фоне градостроительных дискуссий в отношении наследия (яркий пример - ситуация с «Электрозаводом» в Москве) важно, что инвесторы часто идут по пути ревитализации пространства, наполнения его новой идеей, но с сохранением архитектурной преемственности. Через архитектуру происходит синтез традиций. Ключевые идеи рейтинга и подходы к реализации социально значимых архитектурных проектов фиксируют эксперты: Олег Шапиро, сооснователь бюро WOWHAUS: «Архитектура сама по себе не гарантирует социального эффекта. Она только дает возможность: открыть пространство, сделать его проницаемым. Дальше многое зависит от заказчика и пользователей. Один и тот же объект может стать частью города, а может остаться закрытой формой». Антон Финогенов, директор по развитию среды «Дом РФ»: «“Вау-здание” часто воспринимается как обязательный пункт мастер-плана. Но эффект новизны быстро заканчивается. Успешный объект должен не просто удивлять, а работать с городом: учитывать сообщества и давать людям новые смыслы». Сергей Георгиевский, председатель Экспертного совета Агентства стратегического развития «ЦЕНТР»: «Многие архитекторы предлагают для Арктики универсальные решения — стекло, бетон, условный “Арбат”. Но этим территориям нужен другой язык, связанный с климатом и образом жизни. Нужна лаборатория для поиска современных решений». Ирина Жуйкова, директор департамента социальной политики «Норникель»: «Для Норильска важны третьи места: девять месяцев зима, людям нужно встречаться. “Башня” стала таким пространством. Туда приходят за общением, за возможностью реализовать свой проект. Это “социальный кислород” для города». Владимир Костеев, референт управления Президента РФ: «Объект должен начинаться после социального проектирования. Что мы хотим поменять в среде? Архитектурный объект не должен быть просто красивой декорацией. Он должен рождаться из ответа на вопрос: что мы хотим поменять в среде? Если ответ найден, архитектура становится частью жизненного сценария людей — с ней начинают взаимодействовать, к ней возвращаются, вокруг нее возникает новая активность». Алексей Муратов, партнер КБ «Стрелка»: «Архитектор — единственный участник строительного процесса, который представляет сферу культуры и отвечает за то, каким будет пространство, в котором людям предстоит жить. Важно, чтобы его голос был одним из ключевых при принятии решений наряду с экономическими, инженерными и строительными компетенциями». Рейтинг доступен по ссылке. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Социальный импульс архитектуры: экспертный выбор лучших объектов, меняющих российские города Может ли эстетика и функциональность зданий и общественных пространств трансформировать среду и людей вокруг себя? Как этого достичь? Какие архитектурные проекты за последние 5 лет оказали наибольшее влияние на общественную среду и как мы понимаем эти изменения? В ходе экспертной дискуссии «Современная архитектура, как смысл, сообщение и символ», посвященной социальным эффектам пространственного развития, ЦСП «Платформа» представила отобранный в ходе экспертного опроса и контент-анализа список проектов, в наибольшей степени отвечающий этим критериям. По ряду формальных признаков перечень проектов не является рейтингом, при этом представляет ценность как инструмент трансляции опыта и как возможность сфокусировать внимание на архитектуре как инструменте социального воздействия. Список демонстрирует несколько важных тенденций: 1️⃣ Широкая география. В список вошли проекты из разных частей страны — от Норильска и до Калининграда (при этом отсутствуют проекты на Дальнем Востоке и в ряде регионов других округов). 2️⃣ Мегаполисы задают масштаб, индустриальные города — точность эффекта. При явном преимуществе мегаполисов по количеству вводимых объектов (Москва — безусловный лидер в этом списке), есть очень эффективные проекты в небольших индустриальных городах — за счет участия индустриальных инвесторов. Пример: «Башня» в Норильске (инвестор — «Норникель»). 3️⃣ Разные инвесторы — разные типы воздействий. Проекты, связанные с государственными инвестициями, преобладают по масштабу, но по количеству уступают частным. Такие частные проекты, направленные на поддержку креативных индустрий, как Дом культуры «ГЭС-2» в Москве (инвестор — Леонид Михельсон), и «МИРА центр» в Суздале (инвестор — Дмитрий Разумов) стали визитными карточками своих территорий. 4️⃣ Вариативность архитектурных подходов. Выявлено несколько подходов к созданию таких объектов: встраивание в сложившийся архитектурный ландшафт («Башня» в Норильске), деликатный учет местного культурного кода с его модернизацией (театр им. Г. Кемала в Казани), совмещение традиционной основы и современных решений (Культурный центр «Пакгаузы» в Нижнем Новгороде). 5️⃣ Адаптация опыта. Многие решения, разработанные в Москве и других крупных центрах, в адаптированном виде реализуются в регионах. При этом в последние годы формируются и самостоятельные региональные подходы. Представляем список лучших архитектурных проектов за последние 5 лет, оказавших наиболее существенное социальное воздействие на территории. Подробное описание проектов и экспертные позиции – в прикрепленном документе. 🔹Галерея современного искусства «Виктория» – Самара / РБТЫ / 2026 🔹Пермская государственная художественная галерея – Пермь / СПИЧ / 2026 🔹Музейно-выставочный центр «ЗИЛАРТ» – Москва / СПИЧ / 2025 🔹Общественно-культурный центр «Башня» – Норильск / 2025 🔹Филиал Третьяковской галереи – Калининград / Меганом / 2025 🔹Новое здание Татарского театра им. Г. Камала – Казань / Wowhaus / 2025 🔹Музей ОБЭРИУ – Санкт-Петербург / 2025 🔹Постиндустриальный парк «Бетонные сады» – Острогожск / Citizenstudio / 2024 🔹Фабрика-кухня — филиал Третьяковской галереи – Самара / РБТЫ, АБ Пастушенко и Самогорова / 2024 🔹Культурный центр «Левашовский хлебозавод» – Санкт-Петербург / ABD Architects / 2023 🔹Городской курорт «Притяжение» – Магнитогорск / Wowhaus / 2022 - н. в. 🔹Культурный центр «Пакгаузы» – Нижний Новгород / СПИЧ / 2022 🔹«МИРА центр» – Суздаль / Gorlenko Studio / 2022 🔹Кластер «Суперметалл» – Москва / YoYo bureau / 2022 🔹Центр «Зотов» – Москва / СПИЧ / 2022 🔹Парк «Кудыкина гора» – Липецкая область / Megabudka / 2021 🔹Советский проспект – Череповец / Яузапроект / 2023 🔹Арт-парк «Веретьево» – Московская область / АБ Бродского / 2021 🔹Дом культуры «ГЭС-2» – Москва / Renzo Piano Building Workshop / 2021 🔹Дом творчества писателей в Переделкино – Москва / 2021 - н. в. 🔹Дом культуры «Рассвет» – Москва / Меганом / 2021 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Евгений Кузнецов: «Будущее наступит не для всех: почему мы въезжаем в трансформацию без карты» Часть II Технологические зерна будущего Фундаментальные изменения идут в 4 сегментах. Искусственный интеллект, автоматизация, роботизация. Формируется неравенство: технопродвинутые компании и сотрудники используют ИИ чаще и выигрывают. Появляются индустрии с ростом 25–40% годовых. В Корее один робот на десять работников, в Amazon — один на полтора человека. Транспортная отрасль автоматизируется стремительно: такси, дальнобойщики, городские перевозки — процесс начнется в этом 10-летии и завершится в следующем. Идет массовая автоматизация и роботизация сервисов — от помощников до доставок, и этот процесс захватывает все больше людей. Медицина и биология. Радикальное продление жизни, переход от лечения к профилактике и превентивной медицине. Энергетика. ИИ требует колоссальной энергии — ближайшие десятилетия мы будем жить в эпоху энергодефицита. Это чувствительная история, которая коснется буквально всех стран и всех индустрий. При этом солнечная энергия растет взрывными темпами — это классический дисраптивный процесс. Космос. Из игрушки для элит он стал индустрией, без которой не работает ни одна земная отрасль. Через 50 лет — фундамент экономики. Уже выведены десятки тысяч спутников, появляются заявления вывести еще миллионы для космических дата-центров — масштабы, к которым мы не привыкли, у нас нет адекватной системы реагирования. В России на мировом уровне — только ядерная энергетика. Росатом замкнул ядерный цикл, создал реакторы на быстрых нейтронах. Это уникально и востребовано. Ядерный экспорт — единственный высокотехнологичный экспорт, который не просел на фоне санкций. При снятии санкционных барьеров Россия станет безусловным лидером в этой области на 30–40 лет. В остальном мы начинаем сильно отставать — особенно обидно в космосе. Нам потребуется новая индустриализация, сравнимая с 1930-ми или Петровскими реформами. У нас есть опыт быстрой взрывной модернизации, без нее уже, похоже, никак. Гуманитарные зерна будущего Человек будущего — с большей личной ответственностью, предпринимательской активностью. Контрактная система занятости уступит ситуационной. Но брать ответственность люди не умеют и не хотят — вполне возможно, что многие общества предпочтут модель контроля в обмен на благосостояние. Продолжительность жизни вырастет до 120 лет за счет продления молодости. Это не просто теории — по расчетам соцсистем Европы и развитых стран Азии, люди, родившиеся в этом веке, доживут до следующего. Это колоссальный приз, но возникает вопрос: что делать молодым, которым нет места на рынке? Мир урбанизируется — жилье удвоится за 40 лет. Миграционная модель «плавильного котла» исчерпала себя — новые мигранты плохо адаптируются, они становятся не трудовым резервом, а обузой для социальных систем. Нас ждут 20–30 лет острой турбулентной социальной проблематики, кризисы и столкновения. Потребность в мигрантах снижается из-за роботизации. Через 50 лет мегагорода станут глобальными хабами, возможно, сильнее национальных государств. Часть городов захочет стать локальными Сингапурами — и этот процесс будет происходить на фоне крупных социальных потрясений. Социальная модель государства исчерпывается — нас ждет кризис бюджетов, возможно, банкротство крупных стран. Франция уже подходит к этой границе, США об этом верещат. Выход — либо ультрасоциализм (обреченный), либо правый поворот, либо налог на роботов. Главное — трансформация мышления. Молодежь не «тупеет» от соцсетей — меняется модель потребления информации. Новый набор навыков: критическое мышление, управление ИИ, фильтрация данных. Это сравнимо с появлением грамотности. AI-грамотность будет разделять людей, и целые поколения будут проигрывать в адаптации. Мы входим в драматический период. Технологии, демография, геополитика — все изменится. Но ключевой вопрос — сможем ли мы создать позитивный образ будущего и поверить в него. Без этого любые технологии останутся просто железками. С этим — мы въедем в новую эпоху. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Евгений Кузнецов: «Будущее наступит не для всех: почему мы въезжаем в трансформацию без карты» Часть I Эксперт по инновациям, футуролог, гендиректор УК фонда Digital Evolution Ventures Евгений Кузнецов размышляет о том, как математическая модель длинных циклов предсказывает радикальную перестройку мира в ближайшие 80 лет, почему без позитивного образа будущего мы рискуем повторить ошибки 90-х и какие технологии уже сегодня становятся мостами в новую эпоху. Как формируется картина будущего Моя модель будущего опирается на математическую модель соц-экономического развития, а она — на пересечении теорий длинных циклов и экспоненциальных трансформаций. Общество развивается под воздействием 2 факторов: экспоненциального роста технологической экономики и циклической адаптации человеческого сообщества как самоорганизующейся системы. Будущее — мультидоменная сфера. Из одного домена нельзя понять, как все будет происходить. Нужно смешивать 4 рамки: технологии и экономику, социально-демографическую рамку расселения, трансформацию социальной и культурной среды, а также геополитику и ресурсы. Они взаимодействуют между собой независимо. На ближайшие 80 лет мы входим в фазу радикальной трансформации, сравнимую с Великой Французской или промышленной революцией. Первичны не страны и не политики — первичны поколенческие такты исторического развития и глобальных войн, доказуемые на статистике. Важный характер трансформации — неравномерность развития стран из-за разного доступа к инструментам роста. Но проблема не в медленной диффузии технологий, а в медленной трансформации социальных и экономических институтов, которые не готовы их принять. Как в XIX в., одни страны вырываются вперед, другие отстают — этот сценарий может повториться. Мы переходим от модели среднего годового мирового роста в 2–3% к модели роста в 5–7% в ближайшие 20–50 лет. За счет ускорения лидеры могут развиваться опережающим образом по отношению к догоняющим странам. В XIX веке это дало за одно столетие почти порядковую разницу между лидерами и отстающими. Технопрогресс постоянно меняет правила игры. Пример — XX век, который войдет в историю не как век войн, а как век эмансипации женщин. Это радикальное изменение рынка труда и социальных отношений. Такие дисраптивные сдвиги и формируют наше будущее. Роль креативных индустрий в формировании образа будущего Главный вызов — не сами изменения, а неопределенность и неготовность к ним. Типовая реакция — страх, апокалиптика. В России и Европе картина будущего конструируется стихийно, с ростом негативных, травмирующих ожиданий. Возникает техноалармизм: плодами прогресса может воспользоваться мало кто, а угрозами — каждый. Для России и Европы важно сформировать конструктивный настрой и готовность к изменениям. Если удастся — мы въезжаем в будущее. Если нет — не въезжаем. Сравните 1920-е и 1990-е. Оба периода — трансформационные, но в 1920-е был энтузиазм, движение в новую жизнь, а в 1990-е — провальная инфополитика и чувство брошенности. Без позитивной повестки мы получим колоссальный рост негатива. Нужна проактивная культурная политика, стимулирующая к деятельности. Отсидеться в привычной индустрии не получится ни у кого. Конкуренция картин будущего Китай развивается быстрее, потому что чужд апокалиптике. Они не волнуются о гипотетическом конце света, а понимают, что речь идет об экономике и инфраструктурах, и быстро их делают. У них мощная, пусть и националистическая, повестка: они строят светлое будущее для себя. Европа и Россия, напротив, пытаются регуляторно снижать риски — это ставит нас в заведомо проигрышное положение перед странами, которые жмут на акселератор. Картину будущего надо конструировать целенаправленно. Стихийно она складывается с негативом — техноалармизмом. Без цели общество чувствует себя брошенным, а цель — главное в условиях кризиса. Пережить кризис помогает ощущение, что есть выход, и мы к нему движемся. У нас нет образа светлого будущего, нет цели. А в условиях преодоления кризисов цель — это главное. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Почему российские города переосмысляют брендинг территорий? Современные города ищут баланс между универсальными подходами к развитию и сохранением собственной идентичности. Эксперты отмечают: по мере распространения мастер-планирования растет запрос на более глубокую работу с локальным контекстом, экономикой и запросами жителей. Какая модель управления смыслами помогает городам раскрывать свою уникальность и формировать устойчивый образ будущего? Представляем фрагменты из экспертной сессии «Город как нарратив», прошедшей в сообщества Noôdome. Полная версия доклада по ссылке. Кристина Ишханова (генеральный директор КБ Стрелка): «Мастер-планирование требует глубокой работы с локальными смыслами» «Один из ключевых вызовов современного мастер-планирования — поиск баланса между универсальными инструментами развития и уникальным контекстом каждой территории. Идентичность города невозможно сформировать только за счет брендинговых решений: она складывается из истории места, повседневного опыта жителей, локальной экономики и культурных особенностей. Сегодня практика мастер-планирования получила распространение на федеральном уровне. Поэтому особенно важно, чтобы каждый документ отвечал на конкретные потребности территории. Уникальные смыслы городов часто проявляются через их взаимоотношения с соседними центрами. Например, Кемерово и Новокузнецк — два соразмерных города угольного региона,чья локальная идентичность во многом формируется через исторически сложившиеся различия и конкуренцию. Выявить такие особенности можно только благодаря глубоким антропологическим и полевым исследованиям, которые позволяют услышать жителей и понять, чем живет город» Антон Финогенов (директор по развитию городской среды, АО «ДОМ.РФ»): «Мы качнулись от симулякров и красивых картинок обратно в сухой техноратизм» В работе со смыслами городов доминируют две крайности: одинаковые «фантазийные» симулякры и кризис самого мастер-планирования. Если уникальному Норильску проще, то для Ковдора, Мончегорска или Новотроицка поиск идентичности — огромная проблема: попытки зацепиться за индустриальную мощь, от которой ничего не осталось, не демонстрируют успеха. До 2020 года бизнес заказывал технократичные дорожные карты для эффективности инвестиций. Затем государство переключило процесс на соревнование брендов. Сейчас госсистема встала на паузу, и произошел откат обратно к жесткому технократизму корпораций, которым нужны лишь управленческие апгрейды и быстрые победы здесь и сейчас. Главный провал большинства проектов в том, что мы увлеклись благоустройством и «модными» экспресс-проектами, забыв про реальную экономику и меры государственной поддержки самореализации. Город должен быть акселератором карьерных возможностей, куда молодежи захочется вернуться. Пересобрать эти смыслы и дать людям новые профессиональные треки в старых стенах — вызов куда более сложный, чем просто нарисовать бренд. Андрей Максимов (генеральный директор Союза российских городов): «Вместо застывших брендов старопромышленным городам нужно объемное облако смыслов» Сегодня классический концепт «брендинга территорий» исчерпал себя. Города хаотично меняют слоганы, порождая лишь путаницу. На смену статичной картинке должна прийти более гибкая рамка — город как нарратив. Это непрерывный поток, где разные идентичности не исключают, а дополняют друг друга. Пример такой механики виден в Тюмени, где смыслы «нефтяной», «креативной» и «курортной» столицы слились в единое русло. Этот подход критически необходим старопромышленным центрам. Так, в Норильске облако смыслов должно объемно объединять индустриальную мощь, сложную память о ГУЛАГе и экологический потенциал ворот на плато Путорана. А в Череповце образ металлургов может органично дополниться темой «большой воды». Задача городских продюсеров и социальных архитекторов — уйти от закостенелости. Нужно проектировать живой замес из технологичности, креативности и экологии, позволяющий городу постоянно развиваться. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Как общество смотрит в будущее: горизонт планирования россиян По материалам совместного доклада ЦСП «Платформа» и «Национальной медиа группы». Исследование измеряло отношение россиян к будущему по двум осям: как далеко человек готов планировать собственную жизнь и с каким чувством, тревоги или надежды, он смотрит вперед. Среди тех, чей горизонт планирования не превышает двух лет, оказались и пессимисты (43%), увязшие в ситуациях момента, и оптимисты (27%), которые ощущают рост, но всё равно не решаются строить длинные планы. Среди тех, кто планирует на три года и более, картина столь же неоднородная: 16% смотрят вперед с уверенностью и позитивом, тогда как 14%, преимущественно люди старше 65 лет, видят будущее отчетливо, но не чувствуют сил на него повлиять. Разрыв между теми, кто планирует далеко, и теми, кто остается в коротком горизонте, объясняется не уровнем оптимизма,, а ощущением устойчивости своего положения. Те, кто чувствует рост, позволяют себе планировать на годы вперед, тогда как те, кому этой опоры недостает, остаются в коротком горизонте даже при позитивном взгляде на жизнь. Стремление общества к долгосрочному оптимизму при этом не является ни реалистичной, ни единственно верной целью. Сама по себе установка на оптимизм горизонт не удлиняет, а те 14%, кто видит будущее отчетливо, но не верит в возможность на него повлиять, лишний раз подтверждают, что длинный горизонт без ощущения устойчивости не дает ни уверенности, ни спокойствия. Ближайший резерв для расширения горизонта планирования сосредоточен среди живущих надеждой: позитивный настрой у них уже есть, и единственное, чего не хватает для перехода в более устойчивое состояние, это уверенность в том, что их положение достаточно надежно. Подобная картина вполне объяснима, если учитывать, через что прошло общество за последние годы: пандемия, экономические кризисы, геополитическая турбулентность последовательно подрывали саму возможность строить устойчивые планы. В таких условиях короткий горизонт планирования собственной жизни формируется не как выбор, а как защитная реакция: когда среда непредсказуема, концентрация на ближайшем будущем оказывается рациональнее, чем планирование на годы вперед. За всей картиной проступает более общая логика: общество отточило навык мгновенно реагировать на кризисы, и этот навык исправно спасает в моменте, но той же ценой стирает привычку заглядывать вперед. Реагировать на обстоятельства россияне научились виртуозно, а вот проектировать будущее на долгую перспективу пока нет, и главный вопрос в том, окажется ли короткий горизонт временной настройкой на турбулентную эпоху или закрепится как устойчивая черта общественного мышления. Метод сбора эмпирических данных: всероссийский опрос, выборка - 1600 респондентов старше 18 лет. #исследования 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

У бензинового кризиса в стране есть несколько социальных измерений, которые так или иначе влияют на общественные настроения и восприятие происходящего в целом. Во-первых, кризис напрямую связывают с атаками на нефтеперерабатывающие заводы. При этом реальные масштабы ущерба нигде не раскрываются, что приводит к гипертрофированному восприятию ситуации: «заводы стоят, бензина в стране нет». На пятом году военных действий постепенно стирается граница, отделявшая большинство населения от фронтовой реальности, существовавшей прежде только в медийном пространстве. Это в корне меняет ощущение происходящего: многие переходят из категории сторонних наблюдателей в категорию тех, кого события затрагивают непосредственно. Конечно, степень этой «затронутости» может быть разной, однако социальная рефлексия начинает строиться уже через призму личного опыта: через оценку личного дискомфорта (на первом этапе), а затем, возможно, через более серьезные ограничения. Второй момент — кризис ломает стереотипы. Нефть и нефтепродукты традиционно воспринимались как одно из ключевых ресурсных преимуществ России. Возникающие перебои демонстрируют, что и в этой сфере возможны проблемы. Для обывателя это становится сигналом о наличии точки уязвимости, а значит — подрывает ощущение стабильности и незыблемости того, что еще недавно казалось гарантированным. Наконец, ситуация показала, что накопительный «эффект гречки» может проявляться и на рынке нефтепродуктов, запуская спираль ажиотажного спроса. Ещё советский опыт демонстрировал, что различные административные ограничения (например, отпуск не более 20 литров топлива за одну заправку), далеко не всегда нормализуют потребление. Напротив, они могут стимулировать формирование серого рынка. Показателен недавний случай: Двое жителей Ростовской области были задержаны в Краснодаре при перевозке тысячи литров бензина АИ‑95 на арендованном автомобиле без государственных регистрационных номеров. Они планировали сбыть топливо по завышенной стоимости, сообщили в ГУ МВД России по Краснодарскому краю. В подобных условиях власть оказывается перед непростой развилкой. Если не объяснять причины возникших проблем, население неизбежно начнет самостоятельно заполнять информационный вакуум, проявляя типичную склонность к гиперболизации. Объяснять — демонстрировать уровень открытости, который в условиях военного времени может восприниматься как нежелательный. Тем не менее разговор необходим. По крайней мере, важно вводить в публичное поле не единственную причину происходящего — атаки на НПЗ, — а сочетание трёх факторов: временное выпадение части мощностей НПЗ, сезонный рост спроса и эффект потребительской паники. Такой подход позволяет представить ситуацию более комплексно и снизить концентрацию внимания на первом факторе — самом некомфортном из этого ряда. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Вчера на собрании акционеров Сбера председатель правления Герман Греф выдвинул практически экзистенциальный тезис: мы оказались в ситуации, где возможность долгосрочного планирования почти стремится к нулю. Привычные сценарии перестают работать. Поэтому, считает Греф, стоит научиться жить, наслаждаться текущим моментом и ценить его — это единственное, что нам дано в точке сингулярности.  Сингулярность, в его понимании, — это состояние, при котором скорость изменений начинает опережать нашу возможность их осмыслять и концептуализировать. В этом смысле Греф ставит под сомнение основания модернистского проекта, основанного на движении к определенной модели будущего как базовом принципе существования. И крупные государственные стратегии вроде «Россия-2050», и семейные планы на десятилетия вперед в такой логике должно быть веселят лидера Сбера: конечно, все будет по-другому.  При этом возникает закономерный вопрос: распространяется ли эта модель на сам Сбер? У сотрудников есть своя система KPI, их корпоративная жизнь построена вокруг среднесрочных и долгосрочных целей, стратегий развития и оценки эффективности. Могут ли сотрудники, опираясь на позицию своего руководителя, утверждать, что их горизонт планирования ограничивается в лучшем случае ближайшей неделей? Очевидно, нет. Именно здесь проявляется любопытное противоречие между философией неопределенности и практикой управления.  Однако навык жить в условиях неопределенности действительно является одним из ключевых в наше время: умение балансировать между различными сценариями, просматривать разные возможности, быть гибким, адаптивным, не теряя собственного направления.  Поэтому стратегирование сегодня меняет свою функцию. Ее задача не столько предсказать вектор движения в будущее, сколько структурировать настоящее. Будущее становится своеобразным экраном, на который общество проецирует свои надежды, страхи и представления о возможном. Через образ будущего мы зачастую лучше понимаем не то, что произойдет завтра, а то, кем являемся сегодня. Образ жизни, который предлагает Герман Греф, по сути, отражает третий цикл человеческой цивилизации. Первый период можно назвать циклическим — временем, которое двигалось по определенному кругу повторяющихся событий. Затем цивилизация перешла к линейному времени, предполагавшему движение к новым образам будущего. Сегодня же время словно сжимается в одну точку, от которой расходится множество разнонаправленных векторов, а выбор между ними становится преимущественно тактическим. Возможно, впрочем, этот технорадикализм еще будет существенно скорректирован способностью старых — порой даже архаичных — социальных структур брать реванш над очередными заявлениями о том, что «мир уже никогда не будет прежним».  Цитата Германа Грефа: «Мы понимаем тот контекст, в котором живем. Понимаем неизбежность той ситуации, которая сегодня складывается и в части геополитики, и в части сокращения горизонта планирования. Все, что мы сегодня видим в мире, развитие технологий приводит к тому, что этот самый горизонт планирования стремится к нулю. То есть мы будем жить в условиях полной неопределенности. И сингулярность — это как раз то состояние, когда этот самый горизонт планирования будет близок к нулю. И, в общем, надо наслаждаться сегодняшним днем, потому что у нас есть этот горизонт планирования, понимание тенденций и понимание того, что, в общем, ничего экстраординарного не происходит». 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Продолжаем делиться экспертными позициями по теме продюсирования российских городов с экспертной сессии «Город как нарратив» сообщества Noôdome Часть II Антон Финогенов (директор по развитию городской среды, АО «ДОМ.РФ»): «Вся наша урбанистика — это не технологии, а сумасшедшие пассионарии» В России легитимизирована тотальная персонификация успеха. Все громкие кейсы держатся не на менеджменте, а на конкретном имени. В малом городе деятельная позиция сложна — активность вызывает массу вопросов. Поэтому единственный рабочий сценарий — "высадить" на территории пассионария, готового отдать проекту не менее пяти лет. Только пассионарий личной энергией ломает административные барьеры и преодолевает социальную апатию. Именно поэтому эксперты годами бегают с одним и тем же «суповым набором» кейсов: Выкса, Сысерть, Доброград, Дербент, Суздаль. Главный вызов для нас — понять, как этот личный подвиг конкретных людей наконец-то превратить в масштабируемую технологию. Ирина Авруцкая (продюсер проекта «Горы Вдохновения, Пушкинские горы): «Реконцептуализация через продюсирование: как победить диктат одной личности» Продюсер территории — человек изнутри. На примере Пушкинских Гор я применила бизнес-технологию к месту, которое считаю малой родиной. Проблема малых исторических мест — линейный миф. «Пушкинские Горы = Пушкин» — это коммерческий тупик для жителей и скука для туриста. Население убывает, а весь поток — однодневные автобусы. Наша задача — раздвинуть контекст. Мы нащупали нарратив «Горы Вдохновения» — то, что было здесь до поэтов и художников. Вместо 10 «пушкинских» точек мы открыли 70 новых локаций и собрали сообщество «Заповедные люди» из 100 активных жителей. Продюсер — роль неформальная: чиновники не могут позволить себе пить самогон с местными на шашлыках, а мы можем. Мы монетизируем бренд через отчисления турбизнеса и добровольные пожертвования. И запускаем образовательные проекты. Пока гарантировать именно колледж мне сложно. Ссылка на полную версию доклада. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Кто сегодня «продюсирует» российский город? Часть I Из чего на самом деле складывается жизнеспособность города и кто должен определять вектор его развития на годы вперед? Ответ на этот вопрос всегда зависит от контекста места. В одних точках сценарий пишут крупные корпорации, готовые брать на себя долгосрочные обязательства. Но как быть территориям, где крупного бизнеса нет? Там будущее начинает зависеть от совершенно других сил — личной энергии отдельных пассионариев или способности независимых продюсеров объединять людей вокруг новых локальных смыслов. Представляем фрагменты из экспертной сессии «Город как нарратив» сообщества Noôdome Максим Миронов (заместитель директора департамента социальной политики, «Норникель»): «Дирижером нарратива должна быть корпорация, а не государство» В моногородах главным сценаристом будущего естественным образом становится градообразующая компания. Муниципалитеты сосредоточены на решении ежедневных, насущных задач жизнеобеспечения, тогда как для долгосрочного стратегического видения требуется ресурс и стабильность, которыми обладает бизнес. Исторически такие территории развивались в тесной связке с предприятием, и сегодня функция города во многом реализуется через задачи и возможности корпорации. Это в полной мере касается и мастер-планирования: бизнесу важно проявлять проактивность и предлагать свое видение, дополняя тем самым общие государственные программы. Разница в фокусе внимания колоссальная. В 2019 году Норильск по собственной инициативе разработал мастер-план, что позволяет нам до сих пор гибко выбирать уникальные приоритеты. Государственные же программы, безусловно, необходимы: они обеспечивают базовые стандарты и финансирование социальной и инженерной инфраструктуры. Однако, проходя через строгие процедуры согласования и унификацию, эти документы неизбежно фокусируются на текущих нуждах — дорогах, школах, детских садах, ЖКХ. Корпоративный же подход позволяет сохранить ДНК места и добавить к государственной базе уникальную стратегию будущего. Ссылку на полную версию доклада. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

«Мы все были как деревенские дурачки»: Василий Кашин о технологиях власти, которые Россия не может скопировать у Китая Часть III #концепты Парткомы и атмосфера тотального недоверия (продолжение) Важнейшая особенность китайских корпораций — низкое доверие к работнику. В высокотехнологичных компаниях — мощный мониторинг всего, что вы делаете на рабочем месте: постоянные проверки, собеседования со службой безопасности. Это паранойя по поводу предательства. Китай до сих пор — страна с почти отсутствующим трудовым законодательством. Компартия несовместима с работающими профсоюзами, поэтому работник слабо защищен и часто подвергается произволу. В компаниях, где борются за ценные кадры, такого нет. Но картина пестрая — все зависит от того, как возникла и росла компания. Социальный контроль и границы стабильности Многие страхи о цифровой диктатуре в Китае оказались мифами. Идея социального рейтинга для людей провалилась. Зато работает рейтинг для бизнеса. Легитимация власти партии держится на двух опорах: независимость и национальное достоинство, плюс успехи в развитии. И они тревожно реагируют на угрозы внутренней дестабилизации. Система мониторинга настроений через закрытые опросы и анализ соцсетей — одна из лучших. Когда в ноябре 2022 года была массовая гибель людей на карантине в Урумчи и прокатилась волна протестов, это сработало как щелчок: за неделю-две политику нулевой терпимости к ковиду отменили одним нажатием. Борьба с показной роскошью — не попытка создать «нового человека». Это рациональное действие: кричащее богатство бесит население в стране с огромным неравенством. Китайцы склонны пускать пыль в глаза, это часть культуры. Но когда напряжение растет, власть вводит ограничения. Риски и уязвимости системы Угроза территориального распада для Китая реальна, но лишь при катастрофическом ослаблении государственности. Сейчас, напротив, идет мощная внутренняя миграция. Провинция Хэйлунцзян, граничащая с РФ, потеряла за десятилетие 17% населения — люди уезжают на юг и восток, где выше зарплаты и можно круглый год ходить в шортах. Это сшивает страну, снижая остроту региональных различий и диалектных барьеров. Однако есть и другой, более структурный риск — неопределенность с преемственностью власти. Система десятилетней ротации и возрастных ограничений была сломана еще на прошлом цикле. Никакого механизма передачи власти сейчас нет, и очевидного преемника не просматривается — это предмет постоянных спекуляций. Во многом это было вынужденным шагом, потому что после масштаба чисток и репрессий, начатых Си Цзиньпином ради выживания партии, ему уже трудно просто уйти и не столкнуться с последствиями. Но слом прежних неписаных правил создает потенциальную точку нестабильности в момент смены руководства. Что же все-таки перенимать Я бы сосредоточился на инструментальных вещах — организации научно-технической и промышленной политики. Они выстроили систему прогнозирования и долгосрочного управления промышленностью с рыночными механизмами и умной господдержкой. О качестве системы говорит простой факт: ни один современный военный конфликт уже немыслим без противостояния дронов. Большинство БПЛА собрано из китайских компонентов: на момент начала СВО Китай контролировал 80% мирового производства малых гражданских дронов. Они поняли, что это очень важная технология, а мы, американцы, европейцы — все оказались как деревенские дурачки. Вот за что мы платим цену. Научно-техническое прогнозирование, промполитика с грамотной системой поддержки могут быть перенесены в любую систему, включая нашу, с некоторыми усилиями. Все остальное — партийную конструкцию, кадровую касту, идеологическую рамку — перенести крайне трудно, потому что у нас на данный момент нет той живой идеи, ради которой люди шли на смерть и строили эту машину. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

«Мы все были как деревенские дурачки»: Василий Кашин о технологиях власти, которые Россия не может скопировать у Китая Часть II  #концепты Кадры: закрытая каста с одним шансом в жизни Из партийного устройства вырастает уникальная кадровая система. Чтобы стать госслужащим центрального аппарата, у вас есть лишь один шанс в жизни — сдать сложнейший экзамен сразу после вуза. Ни раньше, ни позже. Никаких вращающихся дверей или опыта на стороне. Вы приходите «голым» и работаете до пенсии. Цель закрытости — не дать чиновникам обрасти связями вне бюрократического мирка. С определенного уровня людей жестко ротируют, перебрасывая между регионами. Но у большинства тех, кто на важных постах, родители тоже были в системе. Прямую протекцию создать сложно, но разветвленная сеть связей и социальный капитал работают. Изучая биографии многих ключевых людей, включая верхушку, понимаешь: у них были очень специфические родители. Есть альтернативный лифт — партийная карьера в крупной госкомпании через партийный комитет. Если вы добрались до высшего эшелона, совмещая хоздолжность с партийной позицией, вас могут перебросить в партийный орган. Но это редкость. Промышленность: реально долгосрочное планирование Политсистема, не привязанная к выборам, дает огромное преимущество — способность работать вдолгую, особенно в науке и технике. Можно вкладываться в хай-тек без отдачи 20–30 лет, а потом получить результат. Например, программа «863» (принята в марте 1986 года): масштабная стратегическая инициатива по ликвидации импортозависимости и достижения технологического лидерства. Она охватила все приоритетные направления нацбезопасности и экономики: космос, биотехнологии, новые материалы, айти, автоматизация производства — тысячи проектов, под которые развивались институты и готовили кадры для инновационного сектора. Это был фундамент техночуда Китая (примеры достижений: семейства микропроцессоров Loongson и ShenWei, космических кораблей «Шэньчжоу» и др.).  Первые два десятилетия Программа 863 вызывала пренебрежение, но к концу 2000-х все резко изменилось — потому что весь мир увидел и ощутил ее результаты. В России же при запуске крупных научно-технических программ сразу рассуждают об их скорейшей окупаемости, хотя быстрее чем за 20 лет там ничего сделать не получится. У китайцев такой проблемы нет, они умеют ждать и работать на по-настоящему длительную стратегическую перспективу. Рука государства в экономике При этом Китай — страна с беспрецедентным вмешательством государства в дела каждой компании. Никакой свободной рыночной экономики там нет. Есть «социальный рейтинг» для бизнеса: государство делит технологии на поощряемые и нежелательные. Используете нежелательные — вас накажут: конкурент получит налоговый вычет, доступ к дешевым кредитам, а вы нет. Объем господдержки может достигать десятков процентов от стоимости продукции. Нашим промышленникам важно это понимать. Обратная сторона могущества — кризис перепроизводства. Уже несколько лет в Китае отрицательный индекс цен производителей, компании режут цены, надеясь, что конкурент умрет раньше. Проблему осознают, но решительного результата пока нет. Парткомы и атмосфера тотального недоверия Партия пронизывает и корпоративный сектор. Каждое ведомство, госкомпания и крупная частная компания имеют свой партком, который образует параллельную цепочку передачи информации. В частном бизнесе его роль урезана, но воспитательная работа и сбор сведений идут. Партком будет «стучать» — это норма. Отношения с ним лучше не портить. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

«Мы все были как деревенские дурачки»: Василий Кашин о технологиях власти, которые Россия не может скопировать у Китая Часть I  #концепты В рамках совместного проекта сообщества Noôdome и ЦСП «Платформа» «Концепты» директор Центра комплексных европейских и международных исследований НИУ ВШЭ Василий Кашин рассуждает о том, почему китайская модель власти не поддается простому переносу, за счет чего КНР удается мыслить 30-летними циклами и какие управленческие инструменты Востока все же могут прижиться на российской почве. Ключевые вопросы:  Как работает управленческая модель КНР?  Насколько она устойчива?  Возможен ли перенос ее отдельных элементов в Россию?  Партия-государство: конструкция, которую нельзя скопировать Ключевой элемент системы Китая и его реформ — сохранение руководящей роли компартии. Без нее госуправления нет. Китай — партия-тире-государство, как СССР до распада, но с большей долей партии и меньшей — государства. Центр решений по любому значимому вопросу — не госаппарат, а партия.  Любое официальное лицо имеет двойной статус: госдолжность и партийную позицию, причем партийный важнее. Правоохранители, спецслужбы и армия подконтрольны партии напрямую и принадлежат партии, а не государству. Вся конструкция держится на отрицании разделения властей — оно вредно. При Си Цзиньпине обратная тенденция: самостоятельность госаппарата сокращается, полномочия передаются новым комитетам при ЦК. Почему нельзя перенести эту модель в Россию? Для этого сперва нужна партия ленинского типа, тотально контролирующая страну. У нас такой нет. Искусственно, по щелчку, такую уже не создать. В Китае она строилась в гражданскую войну с помощью советских экспертов — старых большевиков, знавших систему изнутри. И строилась на живой идеологии, идеях Мао, которые до сих пор работают как основа. Идеология: омертвевшая, но незаменимая рамка Парадокс: сегодня партия опирается на омертвевшую идеологию, в которую почти никто не верит. Но от нее не отказываются — ее препарируют, совершенствуют и подстраивают под текущие задачи. Они способны перевернуть свою идеологию с ног на голову и обосновать, скажем, разрешение частникам вступать в партию, опираясь на того же Мао, который за такое сурово наказал бы авторов. Кризис идеологии неизбежен. Мао работал в конкретных условиях Китая первой половины XX века, аграрной страны, охваченной беззаконием, бедностью, гнетом крупных землевладельцев, страдавшей от аграрного перенаселения. Маоизм до сих пор имеет определенную популярность в государствах со схожими проблемами — например в Индии и на Филиппинах. Но Китай давно такой страной быть перестал — это урбанизированное индустриальное общество с другими проблемами. Полностью оторваться от идеологии слишком страшно — она задает базовые координаты. Ничего лучше нет, поэтому ее пытаются оживить через китайский национализм и уважение к традиционной культуре. Конфуцианство перестало быть под запретом, его элементы заимствуют, чтобы вдохнуть жизнь в косную структуру. Но целиком поднять на щит нельзя — есть пределы. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»