Платформа | Социальное проектирование

Неопределенность как ресурс Совместное исследование ЦСП «Платформа» и НМГ описывает два способа действовать в ситуации, когда среда меняется быстрее, чем работают прежние планы. Первый способ - сопротивление: человек продолжает жить по жесткому плану, который уже не отвечает новым обстоятельствам, и в итоге заходит в тупик. Второй способ - навигация: человек принимает, что среда непредсказуема, и вместо жесткого плана опирается на общее направление, которое можно корректировать по ходу движения. Данные показывают, что большинство россиян (59%) воспринимают неопределенность как угрозу, тогда как 41% относятся к ней как к ресурсу. Различие между этими двумя группами оказывается значительным. В группе, воспринимающей неопределенность как ресурс, тревога о будущем почти вдвое ниже (23% против 40%), ощущение себя хозяином собственной жизни выше на 16,4 процентных пункта, а надежда на будущее выше на 15,6 процентных пункта. Спокойствие и уверенность зависят не от того, стала ли среда предсказуемой, а от того, как человек к этой непредсказуемости относится. Те, кто принимает неопределенность как рабочее условие, не перестают тревожиться совсем, однако тревога не мешает им действовать и видеть перспективу. Те же, кто относится к неопределенности как к угрозе, живут в постоянном напряжении и чаще теряют ощущение контроля над собственной жизнью. Ранее в исследовании было показано, что большинство россиян живут в коротком горизонте планирования, и во многом это объясняется нестабильной средой. Однако данные также показывают, что дело не только в среде. При одних и тех же внешних условиях люди чувствуют себя очень по-разному, и это зависит от того, воспринимают ли они неопределенность как препятствие или как естественное условие жизни. Это значит, что умение жить в неопределенности является отдельным навыком, который во многом определяет качество жизни и отношение к будущему. Как и любой навык, он не является врожденным свойством и формируется через опыт: через ситуации, в которых человек убеждается, что потеря прежних ориентиров не равна потере себя, а изменение обстоятельств открывает не только риски, но и новые возможности. В конечном счете именно этот навык становится одним из главных ресурсов в эпоху, когда стабильность среды перестает быть тем условием, на которое можно рассчитывать. «Преадаптация, готовность к тому, чего никогда нельзя извлечь из прошлого опыта, готовит нас к любым изменениям. Наша ДНК называется «мусорная ДНК», потому что используется только 30% ее ресурсов. Благодаря тому, что мы избыточные системы, у нас есть универсальная избыточность к тому, чего не было. Это понимал Борхес, это понимал Умберто Эко. Когда они пишут произведения, например, «Университет ненужных вещей», и разные оксимороны придумывают, они вырываются за то, что называется адаптивностью, эффективностью и не являются рабами KPI», — Александр Асмолов, академик РАО, доктор психологических наук, научный руководитель Академии потенциала человека СберУниверситета. Метод сбора эмпирических данных: всероссийский опрос, выборка - 1600 респондентов старше 18 лет. #исследования 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владислав Шулаев: как города и регионы ищут свой стиль Часть III Для малых городов успех часто складывается из случайностей, возможностей и подвижничества. Кейс успеха бренда Мышкина мало изучен. Рождение идеи — 1990 год. К идее причастны газета «Культура», Дмитрий Лихачев, далее — Вячеслав Глазычев. Но одна из главных ролей в рождении бренда принадлежит Мышкинскому народному музею, история которого началась в 1966 году. Для анализа тиражируемости мышкинского опыта важно учитывать не только туризм, но и вклад в экономику города газовой компрессорной станции «Газпром трансгаз Ухта». Вывески и названия имеют колоссальный вес. В Выксе 10 лет шел фестиваль «Арт-овраг». Им сразу советовали сменить название. Название транслировало: главный элемент города — овраг. Жить в овраге никого не привлечешь. Только в начале 20-х годов переименовали в фестиваль «Выкса». Канский фестиваль — обратный пример: название заиграло, держалось 15 лет, но во многом на грантах и «не село» на идентичность. Арктика: сменить нарратив с «преодоления» на «современный комфорт» Теперь про арктические города. Мы дружно идем не туда. Постоянно транслируем испытание духом, суровый северный характер, ледоколы в торосах, безжизненные арктические пустыни. Если мы хотим обживать эти территории, надо сообщать другое: современные технологии и социальная инфраструктура позволяют жить там комфортно, хорошо и экологично. И показывать не только белых медведей на льдинах, а реальную жизнь в населенных пунктах полярных и приполярных широт, успехи и достижения жителей. Да, и хочется подчеркнуть: в Арктике бывает не только зима. Это особенно важно донести до московских дизайнеров и криейтеров. Отдельная тема — необходимость больших инвестиций в Арктике. Стратегические инфраструктурные и транспортные проекты без больших вложений не реализовать. Тем более что страна вкладывает в северные широты существенно меньше, чем получает от добываемых там полезных ископаемых. Комфорт в Арктике повышается асимметричными посильными мерами. В Якутии сделали ставку на цифровизацию, ослабляющую влияние расстояний, климата и логистики: больше 90% охват интернетом, дистанционное образование, удаленная работа, электронные госуслуги, телемедицина. Кроме того, развивается формат «мобильных врачей» с диагностическим оборудованием, которые сами объезжают поселки. Не пациент едет к врачу, а врач к пациенту. Сейчас в республике есть киносеть «Экстра Синема» на 80 точек — даже в поселках на 800 человек. Комплект оборудования стоит около миллиона рублей и ставится в существующий клуб. Это не космические деньги. Жители улусов Якутии получили кинопоказы без строительства дорогостоящих зданий. То же и в энергетике: гибридные солнечно-дизельные комплексы в удаленных арктических поселках, приходящие на смену старым установкам, окупаются за обозримый срок, экономя до 30% топлива. Якутское кино — единственное в стране, где почти все окупается. Там умеют снимать фильмы за 2 млн, а не за 200, и получать прибыль. Это культура работы с микробюджетами и опоры на свои силы. Это культура жителей Арктики, где до ближайшего населенного пункта — больше 500 км, а полагаться на себя и свои ресурсы — «регламент», проверенный столетиями. Архитектура комфорта: от куполов к теплым переходам Архитектура в Арктике тоже должна быть другой — не героической, а комфортной. Идеи перекрытых куполами пространств и минимизации выхода зимой в «открытую Арктику» — не фантастика. Это уже реализовано, например, в вахтовом поселке на алмазном прииске «Маят» в Анабарском районе, где под одной крышей собраны жилье, столовая, спортзал, бытовые услуги, культурный центр. И в построенном под Якутском центре «Точка будущего», где все учебные корпуса соединены теплыми переходами. Вот в эту сторону и стоит двигаться. И да, нужно перестать говорить о закреплении (удержании и т. п.) людей на территории, а делать больше для того, чтобы жизнь в Арктике, где уже живут сотни тысяч соотечественников, действительно стала комфортней и привлекательней. И показывать это. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владислав Шулаев: как города и регионы ищут свой стиль Часть II Технология создания: кому делать смыслы, а кому — визуализацию Есть разделение по эффективности: внешние эксперты наиболее действенны в разработке смысловой части, а визуализация — пространство возможностей для местных авторов. Сформулировать метафору, задачу, платформу только изнутри региона сложно: нужен еще и внешний взгляд, презентация вовне. Но в творческом решении — как именно это будет выглядеть, — ведущими чаще становятся местные художники и дизайнеры, знающие нюансы культурного кода территории. Творческий акт почти всегда — не групповая работа, а работа автора, который «в тиши студии» рождает произведение искусства айдентики. Групповая работа — на следующей стадии тестирования: попали — не попали, докрутили. Дальше отдали автору. Сегодня в регионах уже есть специалисты достаточной квалификации. В девяностых и нулевых был дефицит и приоритет приезжих решений. Сейчас можно смело опираться на свои команды. Этап внедрения нового логотипа, новой айдентики — всегда болезненный, особенно в России. Продукт местных авторов встречают помягче. Архитектурный код: как здания становятся визуальными трансляторами стиля Айдентика, культурный код, дизайн-код — это надстройка над базовой платформой территории и маркетинговые инструменты. Архитектура здесь — мощнейший транслятор: можно сколько угодно разрабатывать визуальный стиль, но без здания, которое его транслирует, эффект будет намного ниже. Семенов — столица золотой Хохломы, но зданий с кодом хохломской росписи там нет, кроме въездной стелы. Киров же нанес узоры дымковской игрушки на пятиэтажки — и это позитивно воспринимается жителями, сразу выстраивая связь «Дымки» и столицы региона. Большое Болдино — одно из двух священных пушкинских мест. Опознать его на фото почти невозможно: нет арт-объекта, который мгновенно считывался бы. А хватило бы одного сооружения в стиле пушкинских сказок (в Б. Болдино он написал четыре!) — и оно стало бы центром притяжения. Технология подсветки работает безотказно: если хотите сделать здание визуальной доминантой — красиво его подсветите. То, что строят сегодня, — образ городов на XXI век. Но крупные объекты простоят столетия, и важно уже сейчас закладывать визуальную перекличку между ними. Якутск в уникальной ситуации: скоро появится ряд знаковых зданий, прежде всего Арктический центр эпоса и искусств от ТПО «Резерв». И если будущий кинопавильон и новый корпус Высшей школы музыки будут зарифмованы с ним по стилю — можно говорить, что архитектурный стиль Якутска сформировался. Поиск стиля у городов с короткой историей Таким городам не обязательно вписывать себя в многовековой контекст, зато для них открыт путь к авангардным решениям.  В Норильске есть возможность вырастить свой стиль из уникального сочетания промышленной мощи, природной красоты Таймыра, культурного богатства его народов и того, что называют «северным характером» (здесь точнее — «арктическим характером»). Плюс привнесенный из Ленинграда архитектурный стиль, придающий ощущение «возможного невозможного»: классический проспект в заполярном городе с экстремальными северными ветрами. В отличие от исторических городов, которым надо учитывать контекст наследия многих веков — а это и преимущество, и ограничения, — стиль Норильска может быть принципиально авангардным, нацеленным в будущее, продолжающим традиции революционного отечественного авангарда первой трети прошлого столетия, когда и был основан Норильск. Малые города и нетехнологичность успеха В 2026 году все региональные столицы уже осознанно или интуитивно опираются на свою идентичность, свою платформу, — но малым городам это еще только предстоит. Не надо ждать чуда от технологий: успешных опытов «по инструкции» в России нет, как и за ее пределами.  Три иконы — I Love NY, I amSterdam, Wonderful cOPENhagen — закончились. «Я люблю Нью-Йорк» не поддается модернизации, Амстердам больше не приветствует излишний индивидуализм, Копенгаген передумал быть открытым. Этап старого брендинга завершен. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Лариса Паутова: «Будущее нельзя построить, не разобравшись с прошлым» Часть II Кто поведет за собой: пассионарии и «герои заботы» Обществу нужны амбассадоры будущего — пассионарии, которые несут разные образы завтрашнего дня. Инноваторы и ранние последователи — это примерно незначительная часть населения, которая подхватывают идеи и транслирует их дальше. Технологизированные визионеры, такие как Станислав Лем или Павел Дуров, безусловно, нужны. Но в сегодняшней ситуации дефицита доверия и тотальной атомизации гораздо важнее другой тип. Когда-то Лем написал «Солярис» как наукоцентричную историю. А Тарковский снял фильм, где фантастика — всего лишь арена для разворачивания смыслов: любви, вины, отношений с отцом и умершей женой. Лем потом сказал: «Фильм хороший, но это не мой “Солярис”». И тот, и другой хороши. Но сейчас нам нужен не столько киберчеловек, сколько человек, который заново учится быть человеком в новых условиях. Мой ИИ-помощник, с которым мы это обсуждали, назвал его «Герой заботы». Социальные работники, учителя, медики, волонтеры как носители компетенций будущего. Не одиночные гении, а участники коллективного действия, которые умеют договариваться и строить доверие. Когда население увидит таких эмоционально заряженных людей, будущее перестанет быть «Черным зеркалом». Что попадает в центр картины будущего и почему В центр картины будущего всегда попадает то, что сильнее всего «болит» или является сверхценностью в настоящем. Если человек боится искусственного интеллекта, он договаривается до того, что мы даже не заметим, как стали для ИИ муравьями. Эксперты вроде Александра Асмолова или Евгения Водолазкина работают с ценностями, а не с технологиями. У них образ будущего, где будет эволюционировать человеческое достоинство, человеческая свобода, вера и добро. То есть, они видят искусственный интеллект как раз наоборот как помощника, который высвободит человека. Гуманистические сценарии, увы, реже попадают в фокус — над ними сложнее думать. Я и сама с этим сталкиваюсь: «Ну, Лариса Александровна, вы известный гуманист, что с вас взять». А ведь именно это — основная тема прогресса: как в новом технологическом мире будет раскрываться человеческая личность. Пока мы видим только «Черное зеркало» — и это ровно та картина, которую мы сами поставили в центр. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Лариса Паутова: «Будущее нельзя построить, не разобравшись с прошлым» Часть I Почему единый образ завтрашнего дня невозможен? Как связаны доверие к власти и способность человека планировать жизнь на годы вперед? И почему самый востребованный герой будущего — не киберчеловек, а «герой заботы»? Об этом в интервью «Платформе» размышляет доктор социологических наук Лариса Паутова, управляющий директор Фонда «Общественное Мнение» (ФОМ). Единого образа будущего нет — и никогда не было Моя зона экспертности — не столько футурология, сколько то, как время существует в голове человека. Сейчас какого-то одного целостного образа будущего нет и 20 лет назад тоже его тоже не было. Картина будущего всегда была пестрой, а сейчас, когда в обществе отсутствует магистральная линия — такой, как в шестидесятые-семидесятые с космосом, — она стала еще более раздробленной. При этом есть очевидные долгосрочные тренды: технологизация, искусственный интеллект, цифровизация, фрагментация социальной жизни. Социальные институты — семья, школа, брак — распадаются на мозаичные структуры. Разрушается или меняется до неузнаваемости глобальный мир. Самый непредсказуемый вопрос: что будет с самим человеком? Сохранит ли он аутентичность или станет абсолютно прокачанным «нейротехно-сапиенсом» или каким-нибудь «гомо-техникумом» — совершенно непонятно. Единого образа будущего нет, потому что нет оценок настоящего и прошлого, а фрагментация только нарастает. Три времени в голове и почему нельзя проектировать будущее без прошлого Человек устроен так, что одновременно удерживает в сознании личное, социальное и большое социальное время. Органичная картина выглядит как три пересекающихся круга — прошлое, настоящее и будущее. Хорошо, когда будущее — самый большой круг, устремленный чуть вверх, символизирующий прогресс. Такую картину чаще всего рисуют молодые люди в хорошем настроении. У пожилых прошлое, как правило, большое, а будущее — маленькое. Любые катаклизмы — и личные, и социальные — деформируют эти круги. Настоящее сжимается, становится «раздутым здесь и сейчас», а будущее уменьшается или вовсе исчезает. Отсюда волна психических заболеваний у молодежи: в прошлом — пандемия, в настоящем — СВО и турбулентность, а в будущем вообще ничего не понятно. Отсюда ключевой вывод: конструировать образ будущего, не разобравшись с прошлым и не приняв настоящее, невозможно и даже вредно. Это как с зависимыми людьми: им не рекомендуют строить планы, пока они не излечили свою болезнь. Мечтать нельзя, пока не разобрался с настоящим. Доверие как фундамент образа будущего Человек не может строить позитивный образ будущего, если не доверяет власти сейчас. Установка «все нас кинут, будет всемирный заговор корпораций и политиков» блокирует любой позитивный сценарий. Доверия сейчас мало, страхов много — поэтому образ будущего сконструировать невероятно тяжело. Как формируется доверие? Доверяемый — политик, институт, руководитель — должен демонстрировать регулярные позитивные действия и держать ситуацию под контролем. Если он делает хорошее, а потом «уходит в запой» — доверие рушится. Важна и обратная связь: если я пишу письма и не получаю ответа, у меня растет недоверие. Как с региональной медициной: я отправляю запрос, кто-то где-то что-то дернул, но мне не ответили — и я уже думаю, что дядьки работают подозрительно. Так же и с будущим: чтобы люди в него поверили, они должны видеть уже сейчас конкретные позитивные шаги и ощущать, что ситуация под контролем. 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Владислав Шулаев: как города и регионы ищут свой стиль — от гербов девяностых до креативных сред двадцатых Часть I «Платформа» ведет серию дискуссий о формировании городской и региональной айдентики — о том, как территории обретают уникальный визуальный язык и стиль, работающий и на внутреннюю идентичность, и на внешний образ. В этом материале технологиями создания и продвижения таких стилей делится Владислав Шулаев, директор по продвижению территорий Коммуникационного агентства АГТ. Как пройден путь от гербов девяностых до креативных сред двадцатых, кто должен разрабатывать айдентику, за счет чего Норильск может вырастить свой стиль и почему арктическим городам нужен принципиально иной нарратив — в его монологе. Четыре волны: как территории учились говорить о себе Первая волна — девяностые — время гербов, флагов и точечных интуитивных прорывов. После 1991 года регионам потребовалась новая официальная символика: у многих областей ее никогда не было. Где-то получилось сверхудачно — герб и флаг Удмуртии до сих пор вдохновляют и местное сообщество, и политиков. Абсолютное попадание — Камчатка: три вулкана, море, ни убавить, ни прибавить. Параллельно с геральдикой шли неформальные эксперименты: отдельные руководители интуитивно, без всякой системности придумывали образы, оказавшиеся порой поразительно живучими. В 1990-м — Мышкин, в 1997-м — Ижевск как оружейная столица, в 1998-м — Сити-Чесс в Элисте и Вотчина Деда Мороза в Великом Устюге. Вначале — никаких бренд-платформ, просто идея или одна удачная фраза. Вторая волна — нулевые — расцвет веры в магическую силу визуального знака. В отличие от гербов, регламентированных правилами, здесь началось свободное рисование эмблем и логотипов для городов. Логика была простой: посмотрите на лого Нью-Йорка, Амстердама, Копенгагена — вот у них получилось, и к ним пошли туристы. Значит, «перерисуем картинку» — и территория сама собой перезагрузится. С 2006 года появились первые визуальные стили территорий, разработанные за деньги: Калининградская область (причем сразу три официальных логотипа), Сочи. Много проектов не прошло проверку временем, долгоживущих — единицы. Позже, к счастью, в обиход вошло слово «айдентика»: до этого все называли брендом, а это самое конфликтогенное слово — если хотите обострить дискуссию, предложите обсудить бренд. Третья волна — с десятых годов — переход к системному подходу и бренд-платформам. Это уже не один знак или слоган, а комплексная конструкция: смысловая платформа территории, а поверх нее — визуальный стиль, мероприятия, стратегия продвижения. Работают профессиональные команды. У Татарстана, например, после нескольких итераций прижилось решение со слоганом «1001 удовольствие». Гораздо менее известны проекты, которые «не полетели». И их достаточно много. Гарантированного ключика нет. Самый показательный конфликт этой фазы — Пермь. Там еще с восьмидесятых годов культурологи во главе с Владимиром Абашевым разрабатывали «пермский текст», а потом с 2008 по 2013 годы там бушевала «Культурная революция» московских продюсеров, больше всего запомнившаяся разработанным в 2009 году логотипом Перми в виде буквы П. Результат — острый конфликт с местной культурной средой. Четвертая волна — сейчас, двадцатые годы — радикально отличается: стиль не привносится извне, а выращивается изнутри. Выросло поколение сильных местных дизайнеров и креативных команд. Уже нет обязательности, что приходят внешние специалисты и помогают найти решение, которое не могут сделать свои. В большинстве (если не во всех) регионах сформировались центры, которые интуитивно понимают идентичность территории и сами начинают ее генерировать. Роль власти и бизнеса меняется: не придумывать и насаждать, а помогать тому, что уже проросло. Где-то драйвером выступает региональная власть, как в Якутии, где-то — бизнес, где-то — городская администрация. Стиль становится не конструктом, а процессом с вовлечением местной креативной среды. Фото: ЯСИА 🔹 Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Никита Серов: почему через 30 лет фундаментальные знания станут сверхценностью Часть II Почему индустрия выигрывает у грантов Работать с индустрией сейчас менее рискованно, чем подавать заявки на гранты. Для больших грантов я слишком маленький, а клясться, что сделаешь конкретные научные показатели, невозможно. В науке сложно клясться.  Индустрия просит конкретные технические вещи — ты их делаешь, получаешь деньги, закрываешь базовые потребности. Дальше можешь спокойно заниматься исследованием и не надумывать прорывов там, где их пока нет, публиковать только то, что считаешь действительно достойным. Зажатие науки в «железобетонные» индикаторы, лишь увеличивает количество статей, но КПД по полезным технологиям и открытиям не меняется. Между вузом и компанией стоит стена бюрократии. Подписание договора — месяцы.  Пока все согласуют — либо пропадает интерес, либо находится другая работа. При этом бюрократия в вузе и в компании разные, а переводчика нет. Не хватает промежуточного звена, которое взяло бы на себя эту функцию. Внутри компаний тоже есть проблема. Внедрение технологий часто поручают тем, кого они должны заместить — и они спускают процесс на тормозах. Зачем рисковать своей зарплатой? Наверху горят идеей, а внизу ничего не происходит. Чтобы что-то изменить, нужно заселять новый штат. На старый штат новые правила не натянуть. Пример «Татнефти», «Газпром Нефти», «Сбера» и «Норникеля» показывает, что компании могут осмысленно налаживать диалог с наукой. Если государство обеспечит компаниям возможность долгосрочного планирования, на диалог пойдет больше компаний, что приведет к развитию собственных ниш и интеллектуальной собственности, в противовес «догоняющим» трендам без шанса на лидерство. Какого героя не хватает кино В кино о будущем мне важнее мысль, а не графика. Люблю, когда снимают научно достоверные фильмы, где зритель следит за историей и узнает, как устроен мир. «Марсианин», «Интерстеллар», аниме «Доктор Стоун» — хорошие примеры. Через доступный формат человеку преподносят то, что в школе не легло. Образ героя должен быть очеловечен. Проблема многих фильмов: персонаж кажется рожденным талантливым, недостижимым. Кино про Гагарина рисует вылощенный образ человека, который с детства грезил космосом. А он учился посредственно, был приколистом. У подростков мысль: «Я не родился героем, можно не дергаться». Нам не хватает фильмов про взросление до геройства. Интереснее — фильм без главного героя. Показать, как «винтики» системы делают что-то большое. Механик что-то подкручивает, идет пить кофе, не видит эффекта, но его действие замкнет цепь. У многих есть ощущение незначительности жизни, это разрушительно. Если через кино подсветить, как их работа встраивается в большое дело, они пересмотрят ценность работы. Общество не из одних ученых, люди должны видеть эффект. Представьте фильм, где команда идет к большой цели — запустить «Буран». Сюжет вращается вокруг жизни, общения. В конце — момент старта и резкий обрыв. Зритель остается с ощущением: люди ждали наслаждения, а получили пустоту, не умея получать удовольствие. Это ловушка достигаторства, как у Бобби Фишера, ставшего гроссмейстером и возненавидевшего шахматы. Такие фильмы нужны сегодня не меньше, чем научная фантастика. Как неформальность запускает реальные проекты Официальный формат встреч науки и бизнеса убивает диалог — в костюмчиках, ничего не решают. Чтобы обсуждать проекты, нужны неформальные активности. В «Мафию» поиграть: она заставляет разговаривать на равных. Когда директор называет твою идею полной чепухой — это другой формат, для которого нужна смелость. У меня был случай на защите проектов перед директором «Татнефти». Жара 40 ℃: все в костюмах, а я пришел в бриджах и кроссовках. Мой доклад запомнили больше всего, задавали кучу вопросов, позже открылись проекты. Иногда излишний формализм душит диалог. Если наука и бизнес хотят находить общий язык, нужно забыть про «костюмчик» и поговорить. Так, легкие форматы станут двигателем инноваций. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Никита Серов: «Будущее за архитекторами новых технологий». Почему через 30 лет фундаментальные знания станут сверхценностью Часть I Что будут ценить через треть века, когда технологии станут предельно доступными, а их внутреннее устройство скроется за удобными интерфейсами? Как изменится наука, если индустрия начнет вытеснять государственные гранты, а кино перестанет штамповать вылощенных героев и заговорит со зрителем о ценности обычной работы? Об этом в интервью совместному проекту ЦСП «Платформа» и НМГ Никита Серов, директор Центра искусственного интеллекта в химии и руководитель лаборатории «Генеративный дизайн молекулярных машин» ИТМО. Что останется, когда инструменты станут слишком удобными Через 30 лет людей, понимающих, как на самом деле устроены окружающие нас технологии, почти не останется. Инструменты, схемы, компьютеры — мы знаем, из чего собирать и как. Но как это работает — знает все меньше людей. Интерфейсы упрощаются настолько, что необходимость разбираться в деталях отпадает. Раньше пользователи компьютеров понимали их устройство: перфокарты требовали осознанных действий. Сегодня ты можешь мыслить широко, а детали додумают за тебя. Проблема в том, что додумывать скоро будет некому. Глубокие специализированные знания исчезают безвозвратно. Советские учебники не оцифрованы, старые сканы в плохом качестве никто не использует для обучения искусственного интеллекта. А значит, ИИ тоже не будет знать эти области. Останется лишь то, что можно собрать по готовым схемам. Главной ценностью станет не навык пользователя, а понимание математического аппарата, спроецированного на реальный мир. Такие люди будут архитекторами новых технологий. Остальные — пользователями, даже не подозревающими, что внутри черного ящика. Отдельных научных областей, возможно, не останется вовсе. Когда математика идеально интегрирована в химию, остаются только математические проблемы. Судя по всему, мы можем вернуться к доминированию математики, снабженной практическими проблемами, которых не хватало предкам. Почему научные журналы превратились в выставку картинок Я бы запретил «сверхкрасивый» дизайн в научных статьях. Сделал бы их более сухими. Сейчас статьи уровня Nature или Science (одни из самых авторитетных, престижных и рецензируемых в мире журналов в области физики, химии, прикладных исследований, инженерных наук etc — прим. ред.) ощутимый процент людей любят не за содержание, а за то, что они красивые и «доступные». Это абсолютно иррационально.  За красивой оболочкой нередко скрываются отсутствие реальной научной новизны и пользы, методологические проблемы и проблемы воспроизводимости. Главная метрика журналов — как часто их читают и цитируют; качество работ в этой величине не присутствует, потому происходит максимизация кликов и просмотров. Погоня за визуалом приводит к тому, что многие статьи не несут научной ценности. Плюс, система рецензирования страдает от влияния случайности и авторитетов. Если ты — авторитетный профессор, твою работу с более высокой вероятностью посмотрят лишь по диагонали. Лайнус Полинг — яркий пример: при всех его Нобелевских премиях он пропагандировал мегадозинг витамина C — странная идея, которая по сей день остается в сознании людей. Одержимость бывает и в науке, но в нашей сфере она приводит к очень плохим последствиям. Еще одна проблема — скорость. Публикация в Nature занимает буквально годы. Даже рядовая работа выходит минимум месяцев шесть, и не все это время занимает интенсивное рецензирование. Сколько таких статей я успею за жизнь? От силы десятки, и это очень оптимистично, а идей может быть гораздо больше. Мой бывший научный руководитель с командой энтузиастов разрабатывает платформу для автоматического ранжирования статей, Iridium — антагонист классическим журналам. Оценивать будут языковые модели, но хотя бы всех одинаково и непредвзято, в воспроизводимой манере, в отличие от некоторых рецензентов, которые не понимают ни химию, ни ИИ. Это не панацея, но первичный скрининг и базовые проверки заменит. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Куда россияне несут деньги? Что скрывается за цифрами депозитов? На РБК-ТВ, в программе «День» 13 августа, разбирали свежие данные Агентства по страхованию вкладов. Прирост депозитов физлиц за первое полугодие 2026 года –всего 1,9%, хотя год назад был 6,4%. Ключевая ставка за это время опустилась с 18% до 14%, и первое объяснение лежит на поверхности: вклады стали менее выгодны. Но по ходу эфира картина усложнилась. Руководитель ЦСП «Платформа» Алексей Фирсов увёл обсуждение цифр депозитов в сторону от экономики, к тому, как на деньгах сказываются социологическая рамка и тревожность: «Население находится под воздействием двух факторов. Первый понятен: сберечь, а при возможности приумножить. Но население консервативное – оно не будет метаться в новые ниши и будет очень медленно менять поведение, поэтому депозиты как наиболее стабильное средство здесь, скорее всего, будут доминировать. Второй фактор менее изучен – нарастающая тревожность. В России очень силён момент исторической памяти и переноса этой памяти на близкую перспективу: ощущение, что что-то должно случиться. Это нерационализируемая история, но она связана с тем, что нет ясной перспективы, нет ясной стратегии». Говоря о триггерах беспокойства, Фирсов отмечает: «Людей, конечно, надо успокаивать и давать им перспективы. Но это не вопрос пиара. Если действительно бомбят нефтезаводы и непонятно, что будет через год, простыми методами социальной рекламы вопрос не решить. Это вопрос, который выходит за границы финансовой системы, – вопрос контекстный. И внутри финансового рынка решения, боюсь, просто нет». По его словам, изменить поведение людей в такой ситуации сложно. «Можно что угодно сконструировать. Любой пиарщик из любого агентства нарисовал бы сейчас концепцию, которая должна сработать, — дайте только бюджет, и мы всё решим. Но объективно поведение населения от этого мало зависит. Оно видит то, что видит: непонятность перспективы прекращения военного конфликта, перенос военных действий внутри России, закрытость многих возможностей, нестабильность курса акций. Никакими простыми решениями это не перебьёшь. Это просто ожидание нового периода». Руководитель налоговой практики аудиторской консалтинговой группы «Финэкспертиза» Сергей Зубков обратил внимание на структурный парадокс: реальные доходы населения выросли за полугодие на 1,9%, а потребительская активность – на 4,8% (годом ранее было 2,4%). Люди наращивают траты быстрее, чем растут их доходы. Разрыв эксперт связал с тем, что инфляционные ожидания в какой-то момент перевесили выгоду от хранения денег на депозите, при этом число сделок на рынке недвижимости выросло почти на четверть, ипотечное кредитование – на 50%, спрос на дорогую электронику – в разы. Директор по работе с состоятельными клиентами БКС «Мир Инвестиций» Денис Габдуллин добавил экономическую поправку: приток на биржу в июле вырос почти вдвое к прошлому году, но это эффект низкой базы, ведь весь год деньги шли в облигации, а состоятельные клиенты по-прежнему избегают акций, хотя рынок оценён дёшево. Эфир целиком: ссылка. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Цифровой, аналитический образ современного геолога почти не транслируется вовне. Абитуриенты, которых он мог бы привлечь, просто не рассматривают геологию как вариант, потому что публичный образ профессии застрял в отдаленном прошлом. Поэтому геологии необходим новый, синтетический образ профессии, раскрывающий ее цифровую составляющую.  Виктор Мартынов, ректор РГУ нефти и газа имени И.М. Губкина: «В 1970 году геологический факультет – это была самая элита. Самый большой конкурс был, и все стремились туда поступить. Сейчас ситуация, мягко говоря, не очень хорошая. Из всех девяти факультетов Губкинского университета самый плохой конкурс – на геологическом и механическом факультетах. Это объясняется тем, что учиться тяжело, требования высокие, трудоустройство и зарплата оставляют желать лучшего». Николай Еремин, декан геологического факультета МГУ им. М. В. Ломоносова:«Мы на Днях открытых дверей и при поступлении [абитуриентов в вуз] достаточно много говорим об устаревших представлениях. Говорим, что геолог сейчас немного не такой, и вообще эта романтика доступна факультативно. Но в целом это современная наука, которая уже далека от небритого рыжего дяди с рюкзаком, который с сигаркой ходит по земле. Тем более методы исследования, методы поиска полезных ископаемых уже изменились. И та прослойка, которая к нам идет, в массе своей это понимает». Кирилл Чистяков, директор Института наук о Земле СПбГ:«Что касается современного образа географии и геологии, то палатка, рюкзак, молоток – это не клеймо, а один из исторических атрибутов. Если мы хотим показать, что это современная наука, то давайте снимать фильмы о наших новых антарктических станциях, таких как «Восток». Или об автономных жилых комплексах в Арктике. Современная экспедиция немыслима без компьютерной техники, планшетов, приборов спутникового позиционирования, без современных способов измерений дистанций, глубин, способов пробоотбора». Юрий Панов, ректор МГРИ им. Серго Орджоникидзе:«Последние три-четыре года мы стараемся создавать позитивный образ геолога. Раньше говорили, что он бородат, живет в палатке, играет на гитаре и поет песни. Мы говорим, что это не так, что сейчас совсем другие подходы. Мы активно занимаемся с нашими будущими студентами, рассказываем им, что это другая профессия, это моделирование, дистанционные методы. Важное направление – это профориентация студентов, как это ни странно звучит». 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Профессия геолога окутана в России романтическим ореолом: походы через тайгу или тундру, ощущение вызова, преодоления, поиска, надежды… В общем, всего, что показывает книга Куваева “Территория" и снятый по ней фильм.  Наше новое исследование, проведенное при поддержке Роснедр и Государственной комиссии по запасам полезных ископаемых, а также проекта “Завтрак с геологом”,  о том, как меняется образ этой профессии, приходят ее новые черты. И что происходит вообще с кадровой ситуацией в сфере геологии, от которой зависит ресурсная обеспеченность страны.  Тема на первый взгляд узкая, но показательная и для других отраслей. Эксперты говорят о существенном дефиците кадров, но дело не только в том, что молодежь не идет в профессию. Ведущие вузы в последнее время фиксируют приток абитуриентов по этому направлению. Однако, столкнувшись с несоответствием ожиданий действительности, молодые люди уходят из геологии в другие направления. Современная геология требует цифровых навыков, но, получив их, молодежь часто меняет профиль, уходя в IT. А те, кому интересна цифровая составляющая профессии, часто не знают об этой стороне геологии. Геолог в глазах молодежи – это «старенький дедушка с молоточком», ходит, ищет камушки горной породы». Так один из участников фокус-группы описал свои первые представления о профессии. А потом начинается учеба, и выясняется, что современная геология - это в первую очередь Python, геостатистика, 3D-моделирование пласта и работа в Micromine. Полевая часть остается, но как один из этапов рабочего цикла. Для части студентов такое открытие становится приятным сюрпризом. Для другой части - разочарованием: «Немного ужаснуло, что у нас будет так много программирования, работа с компьютером, я такого не ожидал». И вот здесь начинается отток кадров с самого входа в отрасль,  люди уходят после первого курса, потому что реальность профессии не совпала с картинкой, которую они себе нарисовали. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Дмитрий Леонтьев: «Будущее не просматривается — и это нормально». Психология жизни в зоне неопределенности Часть III Точка опоры внутри: как действовать, когда нет готовой карты В пограничных ситуациях все, что взято из прошлого, перестает работать — никакого опыта просто нет. Поэтому главный ресурс здесь — опора на самого себя. Общественные ожидания, культурные стереотипы и даже помощь других людей отлично работают в стабильные времена, но в зоне неопределенности нужна личная субъектность. Избавиться от ожиданий трудно: нам хочется зацепиться хоть за какую-то определенность. Оптимисты и пессимисты в этом смысле похожи — они «точно знают», что будет. Я же не знаю и не могу быть ни тем, ни другим. Но чтобы действовать, нужен оптимизм. Виктор Франкл называл это «трагическим оптимизмом»: все идет плохо, но если я не буду делать все, что могу, будет гораздо хуже. А еще есть хорошая современная метафора — стакан не наполовину пуст и не наполовину полон, его можно наполнить. Базовый принцип движения в таких условиях — постоянное реагирование на обратную связь. Как в навигаторе: сделал шаг — получил сигнал, приближаюсь к цели или удаляюсь. Забрел не туда — маршрут перестроен. Жизнь в неопределенности — это не хаотичное блуждание, а именно такое саморегулирующееся движение. И здесь критически важен диалог с другими. Приняв на себя ответственность за свою картину мира, я никогда не могу быть уверен, что я прав. Я сомневаюсь, вступаю в диалог с другими людьми, чтобы верифицировать собственные ценности. Диалог — это такое взаимодействие, в котором каждая сторона готова измениться. Точка бифуркации: время, когда роль личности возрастает Мир сейчас находится в том состоянии, которое Илья Пригожин называл зоной бифуркации. Старая траектория закончилась, новая еще не определена. И именно в этих зонах, где происходят разрывы детерминации, личность может оказать влияние на исторический процесс — слабые воздействия срабатывают. Когда окно схлопнется и все снова встанет на стабильные рельсы, эта возможность исчезнет. А пока — роль каждого человека, его решений и действий колоссально возрастает. Именно в такие моменты третий подход к будущему — как к полю возможностей — становится не просто экзистенциальной теорией, а прямой необходимостью. Сможем ли мы массово этому научиться? Люди, готовые самостоятельно принимать решения и прокладывать свой путь, всегда составляли небольшое, но решающее меньшинство. Старшее поколение во многом «дрессированное» — привыкло делать, как сказано. У молодежи другой вызов: не давление системы, а давление собственных импульсов и гедонистических «хотелок» в потребительском обществе.  Но именно способность удерживаться в неопределенности, не скатываясь ни в пассивный фатализм, ни в иллюзию тотального контроля, и есть сегодня самая востребованная человеческая компетенция. Искусство, и в частности фантастика, могут здесь сыграть свою роль — не указывая, как жить, а сдвигая представления о том, что вообще считать нормальным. А когда-нибудь, когда мир вернется на более предсказуемые рельсы, мы снова начнем писать фантастику — но уже другую. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Образ будущего — это технология, а не фантазия. Как заставить нарратив работать Часть II Почему отсылки к прошлому на подростках не работают Молодежь реагирует на два базовых триггера: справедливость и «кто круче». Подросткам неинтересно быть просто наследниками великих предков, которые когда-то кого-то победили. Они хотят видеть себя созидателями крутой реальности, которая строится прямо сейчас. Поэтому бесконечные «Буратины» и фильмы про войну 45-го года для нового поколения — это скучнилово. Они не цепляют. Зато цепляет документалка о том, как наши солдаты проходили по газопроводу в тыл врага — чумазые, задыхающиеся, но не сломавшиеся. Эти солдаты молоды и живут прямо сейчас. Их отчаянное стремление завораживает. Или, например, стихийно возникший тренд на заводскую романтику — трек «Сутки трое на заводе», где тяжелый рейв создает ощущение причастности к чему-то дремучему и мощному. Молодежь сама вынимает эти дерзкие смыслы и транслирует их, а большая индустрия до сих пор боится туда идти. Герой, который не ломается, и эстетика будущего Какой герой нужен сегодня? Раздвоенный, не рефлексирующий и не ломающийся под давлением. Тот, кто просто делает свою работу. Это мировой тренд: сегодня больше всего финансирования получают тайтлы, где персонаж сохраняет стержень. Для нас это может быть учитель, который приходит в деревню и начинает вести уроки в заброшенной школе. Шаг за шагом он возвращает в деревню жизнь. Или человек, который раз за разом чинит фонарь на неблагополучной улице, пока туда не приходит порядок. Что касается эстетики, то самый выигрышный ход для создания картины будущего — это ретрофутуризм: взять знакомую, ностальгическую фактуру и перенести ее в завтрашний день. Именно так сработал Fallout и наш Atomic Heart. Советский футуризм — полуразрушенные панельки, параболические антенны, ржавчина — в обрамлении зелени, солнца и работающих технологий дает мощнейший вау-эффект. Не использован пока спорт — а это готовый якорь ностальгии преодоления и побед, который точно выстрелит. Чей нарратив победит Прямо сейчас в мировом масштабе доминирует наш, российский, сценарий: история про изолированный мир, который совершил прыжок веры и обратился к своей внутренней силе. История про то, что дерзость, гордость и справедливость важнее гедонизма.  Проблема в том, что этот нарратив существует пока в стихийном поле. Его создают подростки. Его используют зарубежная киноиндустрия и индустрия развлечений. Однако он не подхвачен нашей внутренней индустрией, которая продолжает снимать «пластиковые» фильмы про уютных алкоголиков и истеричных женщин в коммуналках. В мировом инфополе российские вайбы сейчас на пике виральности. Самое время работать уверенно, профессионально, не бояться радикальных решений. Иначе наша козырная карта окажется в чужих руках. Победит тот, чья картина будущего будет самой заразительной, самой цитируемой и самой привлекательной. И проигрывать эту битву нельзя. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Образ будущего — это технология, а не фантазия. Как заставить нарратив работать Часть I Почему одни картины завтрашнего дня становятся заразительными, а другие вызывают отторжение? Как собрать образ будущего, который не просто пугает или развлекает, а управляет поведением миллионов уже сегодня? Об этом в интервью «Платформе» размышляет Мария Невретдинова — нарративный технолог продюсерского бюро Showtime Network, основатель независимого проекта «Графоман[ка]». Литература о будущем: догоняющая или ведущая? Книгоиздание держится в арьергарде трендов. То, что издается большими тиражами, почти всегда вторично. К моменту, когда книга доходит до читателя, тренды, которые в ней отражены, уже прошли пик актуальности. Более того, опытный редактор отбирает книгу в свой портфель, только после того как убедится сам и докажет руководству, что затронутые в ней темы, выбранная автором эстетика и пр. уже достаточно любимы в обществе. Это своего рода гарант того, что книгу раскупят. То есть в основном книга отражает тренд, когда он находится не на гребне волны, а уже составляет ее основную массу — самая широкая часть аудитории уже заряжена интересом к сеттингу, к типажам персонажей, ей не нужно «продавать» концепцию. Тренд давно перезрел. Осмотрительный книгоиздатель движется вслед за массовой культурой. Благодаря этому книжные магазины для читателя становятся понятным и комфортным пространством, книги можно легко разделить не просто по жанрам, но и выделить в них поджанры и даже отдельные теги. Если бы книгоиздание гналось за сырыми, неокрепшими трендами, выбор книг превратился бы для читателя в прогулку по минному полю. Это плохо сказалось бы на рынке. Поэтому большинство авторов производит вторичный контент. Они берут знакомые жанровые рамки — постапокалипсис, киберпанк, победившую технократическую машину — вкладывают туда какую-то свою историю и наделяют все это признаками трендов, наиболее распространенных в обществе в последние годы. Путь наименьшего сопротивления приносит плюс-минус гарантированные результаты. Гораздо сложнее писать на пике тренда и при этом хорошо продаваться, как это делает, к примеру, Пелевин. Он перерабатывает текущую картинку прямо сейчас, иронизирует над ней, предвосхищает тенденции. Наверное, это и есть искусство. Таких авторов единицы. Читатель любит знакомые сюжеты и сеттинг. Ощущение легкой ностальгии работает на читательскую преданность. Однако когда мы говорим о старом и знакомом, мы не подразумеваем старомодные нарративы. Они у массового читателя вызывают отторжение. Например, старая советская фантастика может дать нам очень рабочую аутентичную эстетику, но не смысловое ядро. Если взять концепт, который отвечал запросам человека двадцать-тридцать лет назад, и переложить его на сегодня — получится болезненное, оставляющее неприятный осадок чтиво. В сюжетопостроении актуальность важнее ностальгии. Как собирается картина будущего для социума: ядро, периферия и социальный клей С точки зрения нарративных технологий, сборка образа будущего — это то же самое, что и создание внутреннего пространства любой истории. Сначала формируется доминирующий нарратив. В центр помещаются элементы с наибольшим эмоциональным зарядом — то, что сильнее всего цепляет и торкает, что подкреплено визуально. На периферию вытесняется все, что не укладывается в стройную логику и вуалирует основные сюжетные ходы: бытовые несоответствия, этические тупики. Чтобы эти элементы не рассыпались, нужен «социальный клей» — либо большая общая цель, либо разделяемый всеми страх. После того, как все элементы собраны, выстраивается четкая иерархия и правильная последовательность подачи. Причины и следствия, мотивации и реакции. Сегодня в центре мировой повестки — безопасность, суверенитет, физическая устойчивость. Идея о том, что мы устранили глобальную несправедливость по отношению к нам. Именно это дает мощный эмоциональный выброс, который сделает нарратив заразительным сегодня. Мировой кинематограф успешно пользуется этим триггером на протяжении уже многих лет. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Дмитрий Леонтьев: «Будущее не просматривается — и это нормально». Психология жизни в зоне неопределенности Часть II Будущее одновременно манит и пугает — особенно сегодня, когда мир напоминает не прямую магистраль, а скорее зону турбулентности. Доктор психологических наук, заведующий Международной лабораторией позитивной психологии личности и мотивации, профессор департамента психологии факультета социальных наук НИУ ВШЭ Дмитрий Леонтьев в интервью «Платформе» объясняет, почему привычка «точно знать, что будет» все чаще подводит, какой способ смотреть в завтра оказывается самым зрелым и где искать опору, когда прошлый опыт уже не работает. Проект и его тень: почему «точно знаю, куда иду» может быть ловушкой Проектное будущее выглядит очень по-взрослому: есть цель, есть план, есть движение. В чистом виде такую модель реализовывал Советский Союз — была поставлена цель, под нее формировалось будущее. Но у проекта есть фундаментальная слабость: когда я ставлю цель и дисциплинированно к ней иду, я становлюсь слеп по отношению ко всему, что в мой проект не вписывается. Я вижу только путь. Древние говорили: если ты чего-то очень сильно хочешь, ты это получишь — и больше ничего. Более того, если мы строим желаемое будущее, не учитывая настоящего, оно вырождается в набор «хотелок». Возникает самая болезненная проблема — переход от осязаемого настоящего к идеальному будущему. Мостика между ними нет. Именно поэтому горизонт планирования в два года — не слабость, а реалистичная позиция. В мире, который меняется быстрее, чем когда-либо, ставить цели на десятилетия бессмысленно: изменятся и перспективы профессии, и состояние здоровья, и внешние вводные. Реалистично планировать можно лишь в том диапазоне, в котором мы можем рассчитывать на относительную стабильность этих вводных. Распалась связь времен: почему идеалы берутся из прошлого Сегодняшнее отношение к будущему в нашем обществе я бы назвал глубоко противоречивым. Ближайшее будущее не просматривается. Парадокс в том, что идеалы, которые задают направление движения, у нас все чаще берутся не из будущего, а из прошлого. В ситуации кризиса происходит то, что Шекспир называл «распалась связь времен»: прошлое — это то, чего уже нет и не будет, настоящее — тропка через трясину, будущее неизвестно, и оно точно не продолжит прошлое. Движение между персональным и коллективным будущим вообще идет в обе стороны. С одной стороны, человек усваивает социальные ориентиры и через них формирует представление о своем будущем. С другой — персональные установки могут переноситься на коллективное целое. Но я бы не спешил драматизировать общую картину. Данные многолетних мониторингов изучения ценностей показывают: при всех зигзагах и откатах ценности самодетерминации, личной ответственности и выбора глобально движутся в одном направлении — в сторону большей автономии. Это внушает осторожный, трагический оптимизм. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Илья Бальцер: «Не пытайтесь сделать маленькую копию большого города» Часть II Норильск: развитие в жестких условиях Возьмем город Норильск. Он функционирует в очень сложных климатических и географических условиях. И в целом город и «Норникель» — молодцы, они сильно стараются. Просто объективно им очень тяжело с учетом объективных факторов, которые влияют на территориальное развитие. И то, что компания много инвестирует в обновление городской среды и строит современный Лицей имени В. И. Долгих на 1 100 учеников — уникальный для Арктики проект: школа-пансион площадью 18 000 кв. м. для самых одаренных и мотивированных детей — абсолютно правильный шаг. Такие базовые элементы, как хорошая школа или даже качественная кофейня, порой могут стать более весомым аргументом для переезда, чем мы привыкли думать. Интересно и другое: норильский мастер-план предлагает объединить здания в замкнутую теплую цепочку, чтобы не нужно было лишний раз выходить на улицу. Для этой территории это правильное решение. Для любого другого города я бы сказал, что это ужасно. Но Норильску нужен свой, особый путь. В Норильске многие хотели бы уехать, и если бы открылось простое и понятное окно для переезда, уехали бы многие. По сути, это превратило бы город в очень большой вахтовый поселок. Экономически это, возможно, рационально. Но можно ли так поступать в рамках государственной политики? У меня большой вопрос. Планируемое сжатие: меньше людей — не трагедия При этом надо честно признать: урбанизация идет последние пятьсот лет и будет идти дальше. Люди будут съезжаться в крупные города, а малые города и поселки — уменьшаться. Они не исчезнут совсем, но сжиматься будут. И для большинства таких городов нужно заниматься планируемым сжатием. Я не вижу проблемы в том, что в городе жило 40 тысяч человек, а будет жить 20 тысяч. Создать комфортные условия для 20 тысяч, наверное, проще, чем для 40. Главное — чтобы город продолжал выполнять свою роль в экономике. Поэтому я бы вообще иначе ставил вопрос. Не «как заманить людей на Север», а «как заново настроить жизнь этих городов в меняющемся мире». Может быть, там будет жить меньше людей, но появятся более интересные институты, особые экономические или правовые условия. Где связка? О разрыве стратегий и частных городах Мы часто заявляем одно, а в мастер-плане видим совершенно другое. В Ноябрьске говорят: месторождения истощаются, перестраиваем город из нефтедобывающего в нефтесервисный. Но открываешь мастер-план — а там стандартный набор: развиваем все подряд. Где изменение концепта? Базовая идея должна как стержень вытягивать практические решения, а у нас идеи отдельно, решения отдельно. Как накатанная колея — так и работаем. Мастер-планы должны были сломать этот разрыв между экономической стратегией и территориальным развитием, но мы пока не до конца научились так делать. Для моногородов выход вижу в том, чтобы план был не просто административным документом, а частью стратегии самого предприятия.  Если смысл существования населенного пункта — обслуживание интересов компании, может быть, стоит честно это признать и ввести понятие «частных городов». Они у нас де-факто уже есть — закрытые города «Росатома». Там корпорация несет полную ответственность за территорию, и тогда запросы бизнеса напрямую увязаны с тем, что дает городская инфраструктура. Появляется та самая связка, которой сегодня так не хватает. В свое время в Сибирь ехали за свободой — потому что здесь не все законодательство Российской Империи работало. Может быть, и сейчас стоит посмотреть в эту сторону: искать для каждого города свой уникальный облик, свои особые условия, а не пытаться сделать из каждого маленького города маленькую копию мегаполиса. Может быть, тогда и люди найдут свой повод остаться. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Илья Бальцер: «Не пытайтесь сделать маленькую копию большого города» Часть I Продолжаем серию дискуссий о реконцептуализации индустриальных городов — и в особенности северных территорий, где климат и география создают уникальные вызовы. Можно ли назвать справедливым подход, при котором для северных городов заранее уготована роль «времянок»? Стоит ли бороться за прирост населения или разумнее учиться «планируемому сжатию»? И что на самом деле может заставить профессионала переехать на Крайний Север? Об этом в интервью «Платформе» размышляет Илья Бальцер, генеральный директор Института территориального планирования «Град» (Омск). Эксперт много работает с северными территориями и моногородами и предлагает посмотреть на их будущее без привычных иллюзий. Этическая ловушка: решать за людей, как им жить Меня часто занимает вопрос: насколько мы вообще можем вставать в позицию демиурга и решать за людей, как им жить. Давно идут разговоры, что к северным городам нужно подходить иначе — не строить много жилья, не вкладываться в образование и городскую среду, потому что это якобы территории для временного проживания. Приехал человек на пять-десять лет, заработал и уехал на большую землю. Проблема в том, что люди там остаются, и далеко не все хотят уезжать. Человек часто любит место, где родился или прижился. Если мы на государственном уровне решим, что это «времянки», то поставим этих людей в заведомо ущербное положение — дадим им меньше, чем жителям других городов. Это кажется мне не очень справедливым. Автоматизация сама сделает свою работу Впрочем, я думаю, мы придем к трансформации этих территорий естественным путем — без специальных политических решений. Просто потому что появляются возможности вести хозяйственную деятельность дешевле. Люди — это всегда очень дорого. А автоматизация эту стоимость снижает. Я уже видел, как пяток КамАЗов самостоятельно едет за лидирующей машиной по тундре. Это снимает потребность в водителях. Компании активно продумывают удаленное управление техникой и целыми объектами.  Четвертая промышленная революция сама подтолкнет нас к тому, о чем мы пока спорим. Если где-то можно обойтись без постоянного присутствия человека, бизнес так и сделает — просто потому что это дешевле. Кофейня, школа и сервисы: что нужно профессионалу Пока же города конкурируют за людей, и здесь надо четко понимать целевую аудиторию. Если мы хотим привлечь молодых профессионалов, то отбрасываем базовые вещи вроде зарплаты и карьерного роста — они должны быть по умолчанию. А дальше возникает вопрос среды. Если человек живет в Тюмени, где с городской средой очень неплохо, то переехать в город со средой хуже он сможет только за гораздо большие деньги. Дальше идут сервисы, заточенные именно на эту аудиторию. Мы должны развивать досуг для людей 20–40 лет и не тратить ресурсы на условный «серебряный возраст». Часто это молодые семьи, поэтому критически важно высококлассное школьное и дошкольное образование. Например, в Южно-Сахалинске многие отмечают качественное школьное образование как фактор, удерживающий от переезда на «большую землю». Это якорь. Когда ты понимаешь, что за свои деньги получаешь хорошую квартиру, нужные тебе кафе, спортзал и отличную школу для ребенка — это уже интересное предложение. Хороший пример — Тобольск. Город во многом живет вокруг нефтехимического завода СИБУРа. Там приоритет развития у филиала Тюменского индустриального университета с кафедрами под задачи предприятия — и это логично. Профильный вуз, готовящий кадры для производства, а не попытка создать университет на все случаи жизни. Такой подход мне гораздо ближе. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Корпоративная лаборатория как система связей. Как устроен R&D внутри крупной компании? Часть II Где связи работают & где рвутся? Партнерская модель хорошо работает на стадии разработки. Российские научные команды, как выяснилось на практике, выходят на рабочий прототип за шесть-девять месяцев — втрое быстрее, чем китайские и ближневосточные университеты на аналогичный запрос.

«В какой-то момент казалось, что наша наука, материаловедение, отстает. Для меня было достаточно удивительным, когда мы пообщались с зарубежными партнерами. Один из партнеров говорил, что по катализу с точки зрения фундаментальных школ в мире есть две школы — российская и американская», — говорит вице-президент по инновациям Виталий Бусько.

Но дальше по цепочке связь рвется. На стадии промышленного пилотирования российские компании реагируют принципиально иначе, чем китайские.

«Мы приходим с новым материалом и туда, и туда. И в Китае разработки берут сразу: "Ну, давайте, привозите, и завтра будем начинать". В то время как в России мы погружаемся в бюрократию. А иногда говорят: "К китайцам идите, попробуйте, а потом приносите нам"», — описывает Бусько.

Другой разрыв — между лабораторным результатом и промышленным масштабом: структурная проблема, которую признают все участники дискуссии.

«В лаборатории можно получить практически все что угодно, но довести до промышленного производства, отмасштабировать — это очень нетривиальная задача, потому что процессы, которые идут в пробирке и в большом реакторе, идут совершенно по-другому — по-другому происходит кинетика процесса, массоперенос, гидродинамика», — говорит генеральный директор «СИБУР Инновации» Ильназ Зарипов.

СИБУР решает эту проблему через отдельную инфраструктуру масштабирования: строящийся в Казани научный центр на 19 000 квадратных метров отводит половину площадей именно под пилотные и модельные установки — промежуточные ступени между пробиркой и заводом. А как происходит коммуникация? Отдельный вопрос — как устроена коммуникация между уровнями. Участники дискуссии сходятся в том, что это человекоцентричная система. Никакая цифровая инфраструктура не заменяет плотного личного контакта.

«Это человекоцентричный бизнес. Какая бы инфраструктура ни была — пока я не приеду в "Норникель" и не поговорю с руководителем лаборатории, здесь нужна плотность коммуникации. С "Норникелем", с СИБУРом у нас так: мы раз в неделю точно с разными подразделениями встречаемся, разговариваем», — говорит Джабраилов.

Однако симметрии в коммуникации пока нет. Бизнес жалуется, что университеты редко приходят с инициативой сами.

«Из тех 30 проектов, которые у нас уже запущены, процентов 80–90 — это проекты, которые сгенерировали ребята самостоятельно. Хотелось бы обратной картины, когда университет понимает, что нужно, и приходит сам», — говорит Бусько.

Университеты, в свою очередь, указывают на то, что им не хватает понимания бизнес-логики:

«Университетам тоже надо научиться заниматься маркетингом инноваций. Надо приходить с комплексными технологическими проектами, с выходом на конкретное технологическое решение», — признает Джабраилов.

Можно назвать это асимметрией языков и логик, которую обе стороны только начинают осознавать как системную проблему, требующую системного решения. Что показывает эта модель? Корпоративный R&D-центр в описанной конфигурации —не самодостаточная структура. Его ценность определяется не тем, сколько у него оборудования и сотрудников, можно сказать, тем, насколько плотно и эффективно он связан с внешними партнерами: университетами на входе и производственными площадками на выходе. Именно там, где эти связи работают, в скорости разработки с российскими научными школами, модель дает результат. Именно там, где они рвутся, на стадии промышленного пилотирования внутри страны, возникает главный камень преткновения. Решить его организационными изменениями внутри одной компании невозможно: это вопрос устройства всей системы связей между наукой, бизнесом и производством. 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Корпоративная лаборатория как система связей. Как устроен R&D внутри крупной компании? Часть I Когда говорят о корпоративных инновациях, обычно обсуждают бюджеты, патенты и продукты. Реже — то, как сама организация устроена изнутри: кто с кем взаимодействует, по какой логике выстраиваются связи между бизнесом, наукой и производством и где в этой системе возникают разрывы. Между тем именно организационная модель определяет, работает ли R&D-центр как реальный инструмент или остается витриной. На базе недавно открытой палладиевой лаборатории «Норникеля» прошел экспертный клуб, в котором участвовали представители крупного бизнеса, университетов и институтов развития. Разбираем, какая модель там описывалась и что она говорит об устройстве корпоративного R&D в целом. Три уровня системы Участники дискуссии в разных формулировках описывали одну и ту же трехуровневую конструкцию: государство — бизнес — университеты. Каждый уровень имеет свою логику, свои интересы и свою инфраструктуру. Проблема не в том, что уровни существуют отдельно, — они всегда существовали таким образом, проблема кроется в том, что между ними нет достаточно плотных и постоянных связей.

«Есть огромная институция, государство активно вовлечено, деньги выделяются. Просто университетам и компаниям надо научиться быстро договариваться, быстро прототипировать проекты и интегрироваться в нацпроекты, чтобы компаниям обеспечивать финансовое плечо для ускоренных инноваций», — говорит вице-президент по технологическим партнерствам «Сколтеха» Шамхал Джабраилов.

Но одних намерений недостаточно. Нужна специализированная инфраструктура на каждом уровне.

«У корпораций должна появиться специальная инфраструктура для работы с университетами. Должны появиться специальные люди, которые, с одной стороны, понимают бизнес-запрос, могут рассчитать экономическую эффективность проекта, а с другой стороны, могут поговорить с университетами и погружаться в те технологические заделы, которые в университетской среде возникают», — добавляет Джабраилов.

Как устроено ядро? Центр палладиевых технологий «Норникеля» — конкретный пример того, как такая инфраструктура выглядит на уровне бизнеса. Внутри компании существует проектный офис: кандидаты и доктора наук с прикладным и фундаментальным опытом, которые выступают генеральными заказчиками разработок. Их роль —формулировать задачу, добавлять экспертизу по металлу и управлять внешними партнерствами.

«По каждому проекту мы выбираем научный коллектив, у которого огромная многолетняя экспертиза в данной конкретной технологии, а мы добавляем в этот процесс фундаментальную экспертизу по палладию, наши аналитические возможности, доступ к конечным производителям и потребителям», — объясняет директор Центра Дмитрий Изотов.

Всего более 25 лабораторий-партнеров. Это динамическая сеть: под каждый проект выбирается своя команда. Компания не строит универсальную лабораторию, которая закрывает все, скорее она агрегирует узкие компетенции под конкретные задачи. Физическая лаборатория, открытая недавно, вписана в эту же логику.

«Наша лаборатория не сфокусирована на то, чтобы делать полностью самостоятельно материалы от момента появления идеи до опытно-промышленных испытаний. Это было бы очень странно — для этого надо иметь компетенции во всех материалах одновременно в очень большом объеме. Наша лаборатория является очень хорошим дополнением к тем работам, которые мы ведем с помощью наших контрагентов», — говорит руководитель направления исследований Сергей Салтыков.

🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»

Дмитрий Леонтьев: «Будущее не просматривается — и это нормально»: психология жизни в зоне неопределенности Сегодня день рождения у Дмитрия Алексеевича Леонтьева — доктора психологических наук, заведующего Международной лабораторией позитивной психологии личности и мотивации, профессора департамента психологии НИУ ВШЭ. Мы в «Платформе» посчитали, что день рождения — хороший повод для публикации его авторской колонки с рассуждениями о будущем именно сегодня. А заодно — выражаем Дмитрию благодарность за интересный разговор и желаем ясного горизонта. Часть I Три оптики будущего: от прогноза к полю возможностей Я выделяю три принципиально разных способа отношения к будущему. Первый — прогностический. Мы строим некую модель будущего, но себя в нее не включаем. Это попытка угадать, что там будет, — но нас это как будто не касается. Второй — проектный. Это будущее как желаемое целевое пространство, которое мы хотим строить и к которому осознанно движемся. Здесь я уже являюсь субъектом. Третий способ я называю диалоговым. Это будущее как поле возможностей. Я не знаю точно, что будет, и не стараюсь раньше времени превратить неопределенность в определенность. Я понимаю, что набор возможностей меняется — и под влиянием не зависящих от нас факторов, и под влиянием наших собственных действий. Я выбираю из этого спектра то, за что готов принять ответственность, во что готов вложиться, — и так двигаюсь. Если первые два подхода строят определенность, то третий сохраняет неопределенность как данность и ресурс. Я взаимодействую с будущим, как ежик в тумане. Тревога — не враг, а сигнал, что будущее существует Тревога психологически возникает именно там, где появляется зазор между настоящим и будущим, где есть неопределенность. Мы видим угол — но не видим, что за ним. Тревога неприятна, и людям свойственно пытаться устранить ее из жизни. Проблема в том, что, когда мы гоним тревогу в дверь, она влезает в окно — разрастается и принимает патологические формы. Сама по себе тревога нормальна. Главное — не избавляться от нее, а учиться с ней жить. Убрать тревогу можно только ценой ликвидации будущего. Если я могу распланировать жизнь на тридцать лет вперед и предполагаю, что ничего не изменится, — я просто воспроизвожу настоящее. Тревоги нет, но будущего тоже нет. Именно на этом фоне сто лет назад вырос европейский экзистенциализм — как описание жизни человека в мире тотальной неопределенности, где прошлый опыт уже не работает. Карл Ясперс ввел понятие пограничной ситуации — ситуации, в которой нельзя не измениться. И сегодня эта оптика становится все более прикладной. Проект и его тень: почему «точно знаю, куда иду» может быть ловушкой Проектное будущее выглядит очень по-взрослому: есть цель, есть план, есть движение. В чистом виде такую модель реализовывал Советский Союз — была поставлена цель, под нее формировалось будущее. Но у проекта есть фундаментальная слабость: когда я ставлю цель и дисциплинированно к ней иду, я становлюсь слеп по отношению ко всему, что в мой проект не вписывается. Я вижу только путь. Древние говорили: если ты чего-то очень сильно хочешь, ты это получишь — и больше ничего. Более того, если мы строим желаемое будущее, не учитывая настоящего, оно вырождается в набор «хотелок». Возникает самая болезненная проблема — переход от осязаемого настоящего к идеальному будущему. Мостика между ними нет. Именно поэтому горизонт планирования в два года — не слабость, а реалистичная позиция. В мире, который меняется быстрее, чем когда-либо, ставить цели на десятилетия бессмысленно: изменятся и перспективы профессии, и состояние здоровья, и внешние вводные. Реалистично планировать можно лишь в том диапазоне, в котором мы можем рассчитывать на относительную стабильность этих вводных. Фото: Софья Карпенко 🔹Канал экспертных коммуникаций ЦСП «Платформа»