Платформа | Социальное проектирование

Православие как культурный код: во что на самом деле верят москвичи 66% жителей Москвы называют себя православными, но религия в столице – это не только вера, но и семейная традиция, культурная идентичность и часть социальной жизни. Об этом говорят данные исследования ЦСП «Платформа» и НИУ ВШЭ в рамках проекта «Москва в зеркале социологии». Москва остается религиозно разнообразным городом: так считают 88% жителей. 14% называют себя атеистами, 3% – мусульманами. Главный сюрприз – молодежь: она больше вовлечена в сакральную сторону религии, чем жители старше 45 лет. Эксперты фиксируют рост интереса москвичей к буддизму. Но он больше ассоциируется с йогой и медитацией, чем с религиозной практикой. Исследование в рамках проекта «Москва в зеркале социологии» ЦСП «Платформа» и НИУ ВШЭ, июнь 2026 г., выборка: 3000 москвичей 18+. Проект изучает, как меняется современный мегаполис, что отличает Москву от других глобальных центров и как оценивают эти изменения общество и экспертная среда. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

От экспонирования к исследованию. Новая роль музеев в культурной жизни Москвы Крупные музеи собирают толпы, а маленькие остаются в тени. Культурная жизнь Москвы ищет новые форматы, но страдает от нехватки свежих идей. Об этом «Платформа» поговорила с музейным экспертом и руководителем культурных проектов Алиной Сапрыкиной — экс-директором Музея Москвы, ныне директором Музея Центрального телеграфа и советником ректора Центрального университета. Почему все идут в Третьяковку Централизация музеев вокруг крупных брендов — прямой ответ на запрос аудитории. Основные посетители известных музеев Москвы и Санкт-Петербурга — туристы, школьники и пенсионеры. Это большие потоки, и логично, что главные музеи становятся самыми посещаемыми. У них есть инфраструктура, широкое информационное поле, ценная коллекция и солидная научная база. Они предлагают детально проработанные экскурсии, специальные и социальные программы. Так происходит во всем мире. Для большинства музей — досуговый формат, а не образовательный. Это важно понимать, говоря о структуре музейной деятельности. Но на этой поляне прорастают и маленькие музеи — частные, тематические. В Москве находится место всем. Новые форматы: от синтеза искусств к исследовательским проектам С начала 2020-х набирают обороты не только межмузейные и мультидисциплинарные проекты, но и межинституциональные: музей — театр, институт — музей, музей — медиа. Они были и раньше, но в эпоху ИИ становятся ярче и современнее. В коллаборации включаются частные коллекционеры, сообщества и фонды. Музеи идут дальше и начинают работать с корпорациями, бизнесом и наукой. В историческом музее всегда работали историки, а сейчас там можно встретить генетиков. Это уже не синтез, а пересечение ранее не пересекавшихся сфер. Такими практиками мы будем заниматься в Музее Центрального телеграфа в Центральном университете, созданном в 2023 году. Вуз делает ставку на тесную связь с индустрией и STEM-подход, объединяющий естественные науки, технологии, инженерию и математику. А кто-то ходит проверенными тропами: фестиваль успешно прошел в одном месте — и подобное начинает повторяться в разных городах и на разных площадках. Недостаток новых идей создает ощущение немного «пришибленной» жизни культурных проектов. Молодое искусство, театры и сообщества В Москве нет единой площадки, которая давала бы весь срез молодого искусства. Приходится искать урывками по галереям, ярмаркам, музеям и прислушиваться к рекомендациям. Вместе с тем есть замечательный Зотов-центр с выставками и событиями хорошего уровня. Есть ГЭС-2 — прекрасная площадка, ставшая местом для молодежи. Креативной молодежи есть куда пойти: Винзавод, ЗИЛ Арт и другие пространства. Везде на идею работает и архитектура, подчеркивая уникальность места. Но единого места, где можно увидеть молодое искусство целиком, нет. Музей как место встречи Когда я руководила Музеем Москвы, мы с командой переформатировали его из краеведческого в современный музей города — открытый, живой и динамичный. Тогда же в Союзе музеев России появилась секция городских музеев. Городской музей — место встречи горожан, они сами пишут свою историю прямо сейчас. Он предполагает участие жителей в изменениях, происходящих в городе. Когда в Москве появляется что-то новое, другие города стараются сделать похожее. Столица задает конструктивные модели: единые подходы, организационные решения, медиапроекты. Первой их часто подхватывает Московская область: она ближе всего, и нередко этим занимаются одни и те же люди. Но содержание везде уникально.   Полная версия доступна по ссылке. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Формирование идентичности москвича: инструменты и границы управляемости Из чего складывается идентичность жителя мегаполиса, и можно ли сделать этот процесс управляемым? Эти вопросы особенно актуальны для российской столицы, ведь споры о том, кто такой «настоящий москвич», не утихают. Что объединяет жителей большого города, какую роль в формировании их идентичности играют деятельное начало, открытость и умение принимать различия – об этом «Платформа» поговорила с Ольгой Вендиной, кандидатом географических наук, ведущим научным сотрудником лаборатории геополитических исследований Института географии РАН.   Часть l Где в Москве возникают локальные идентичности Лет 15 назад у меня были иллюзии, что проблемы мегаполиса можно решать через сообщества -  гражданские ассоциации, связанные общностью места проживания, интересов и ценностей. Но, как оказалось, большой город скорее препятствует их формированию. В 2016–2017 годах мы провели серию фокус-групп в разных районах Москвы, чтобы изучить локальную идентичность жителей. Выяснилось, что устойчивые сообщества возникают прежде всего в обособленных районах, которые сохраняют черты поселков, таких как Капотня или Бирюлево. Там исторически сложившиеся производственные связи, подкрепляются соседскими. Другой пример – Строгино. Его жители дорожат близостью Москвы-реки и пляжем, называют себя строгинцами и опасаются потерять свои преимущества из-за развития транспортной инфраструктуры. Этот страх становится объединяющим фактором. А вот в Дорогомилове вряд ли кто-то скажет: «Мы – дорогомиловцы». Но там существует четкое разделение на «нас, коренных» и «богатых приезжих», которые, по мнению старожилов, пользуются тем, что по праву принадлежит им. Там, где нет нстраха утратить условные привилегии или, локальные идентичности очень слабы. Я предполагала, что идентичности найдутся винтеллигентских и демократических районах, но индивидуализм оказался сильнее солидарности. Там люди ненадолго объединялись ради решения конкретной проблемы, а затем эти сообщества рассыпались. Профессиональные сообщества отличаются большей плотностью, но они не ориентированы на город и решают совсем другие задачи. Спортивные сообщества скорее выступают в роли пользователей городской инфраструктуры, но чувства территориальной принадлежности при этом не формируется. Сообщества по интересам – еще более условны. Они вовлекают множество людей в городскую жизнь, создавая уличную активность, но, по сути, скорее имитируют вовлеченность в общие дела. Такие группы легко мобилизуются ради участия в любой «движухе», но это не означает, что их участники ощущают себя частью единого городского сообщества. Идентичность: что это и можно ли ею управлять Термин идентичность предложил и популяризировал психолог Эрик Эриксон. Он говорил о характеристикевнутренней сущности человека, которая формируется по мере взросления, социализации и накопления жизненного опыта. Чаще всего человек не задумывается о своей идентичности, осознавая ее только в кризисные моменты жизни. Существует и другая точка зрения. Философ Поль Рикёрпредложил концепцию нарративной идентичности. Он отметил, что человек живет не только в мире собственного опыта, но и в мире текстов и символов, которые тоже участвуют в формировании идентичности. Ассоциирование себя с тем, на кого хочется быть похожим, может кардинально менять представления человека о себе. Персонажи, влияющие на формирование идентичности, необязательно должны быть архетипами. Чаще это носителиопределенных моделей поведения. Например, актриса Клара Лучко, сыгравшая одну из ролей в фильм «Кубанские казаки» не имеет никакого отношения к станице Курганной, но в местном музее ей посвящен самый большой зал. Иименно с ней ассоциируют себя местные жители. В данном случае идентичность фактически выполняет компенсаторные функции: дает возможность жителям села почувствовать свою причастность к большой истории. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

В ожидании большого мифа Тезисы к конференции Сбера  Ускорение социальных процессов – сужение и сжатие будущего – будущее теряет автономию, интегрировано в настоящее; экстраполяция отдельных его фрагментов на весь горизонт. Наиболее яркий пример  – сценарии ИИ.  Чем интенсивнее мы прогнозируем будущее, тем меньше способны вообразить его как принципиально иную реальность. Синтез угрозы и неопределенности – рост тревожности. Угасание интереса к будущему. Ожидание, что при таком нарастании скоростей произойдет сброс настроек, «точка сингулярности». Мышление не будет успевать за скоростью изменений. Между тем, возможен обратный процесс: включение защитных механизмов, стоп-факторы, торможение. Система начнет сопротивляться. Отсюда – рост популярности идеи «новой архаики». Но здесь же особый риск разбалансировки – одни факторы толкают вперед, другие играют роль стоп-крана, риск полететь под откос.  Сама по себе скорость (и даже траектория) не являются проблемой. Моменты радикальных перемен, смены парадигм, фазовые переходы, рвется связь времен… – случались неоднократно. Не проблема и в темпе: ощущение темпа всегда субъективно внутри потока.  Принципиальное отличие – нет концептуального стабилизатора: большой идеи, которая наполняет поток смыслом. Нет большого мифа (в его позитивном, социально-антропологическом смысле). Не за что зацепиться, отсюда чувство растерянности: человек барахтается в потоке. Технологии дают скорость, динамику, но не понимание.  Базовый вопрос: почему человечество, располагающее беспрецедентными инструментами прогнозирования и преобразования мира, все хуже представляет себе, ради чего оно движется вперед? Этапы деконструкции большого мифа: 1⃣ Кризис религиозности (не ритуалов, а экзистенциальной  наполненности). 2⃣ Кризис больших социальных проектов. 3⃣ Кризис символического лидерства. 4⃣ Кризис искусства как универсального языка описания. 5⃣ Кризис веры в прогресс.  Временные точки опоры: сообщества, корпорации – порождают свои собственные идеи, иногда мессианские. Однако возможности интеграции ограничены. Роль корпоративной среды, ценностей – в том числе компенсировать дефицит смысла. Большой миф – это система образов, ценностей и представлений, которая связывает индивидуальное существование человека с некоторой более широкой историей. Он позволяет ответить на четыре фундаментальных вопроса: 1. Откуда мы пришли? 2. Что с нами происходит? 3. Ради чего мы действуем? 4. Куда мы движемся? Возможные источники нового мифа. Большой миф не может быть разработан как «технологическая платформа», но можно поддерживать его органический рост, культивировать.  1.  Возрождение старых форм при модернизации языка описания. Религия, идеология.  2. Принципиально другой концепт понимания реальности (гипотеза: через синтез сознания и физического мира). 3. «Редактирование» человека: преодоление биологических ограничений как новая идея будущего. 4. Сегрегация общества: анабиоз большей части через технологии искусственной реальности.  Первый вариант наиболее предпочтителен: безопаснее, проверенней. Поиск решений не может быть только делом технологического потока. Возвращение ценности гуманитарного знания.  Что значит готовиться к будущему:  - Умение жить в зоне неопределенности.  - Ощущение своей субъектности. - Доверие миру. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Часть II Поисковое проектирование В отношении Арктики есть определенная историческая ирония: она всегда была пространством будущего. Здесь с советских времен жили в ожидании, соглашались немного потерпеть до тех пор, пока. Сначала ждали строительства нового мира и светлого будущего, сегодня – большого обновления уже сложившихся городов. Норильск в этом смысле не исключение. Мастер-план его развития, составленный в начале 2020-х, рассчитан до 2035 года. Только на модернизацию городской среды в нем предусмотрено около 120 млрд рублей. Поэтому многие сегодняшние недостатки города воспринимаются как временные. Вектором дальнейшего развития Норильска, как, впрочем, и многих других городов Крайнего Севера, может стать поиск собственной арктической модели, особого заполярного благоустройства. Тут уместно говорить не об утопическом, а о поисковом проектировании. Эти города важно исследовать и представлять, какими они могут стать через двадцать, тридцать или пятьдесят лет. Необязательно воплощать все надуманное буквально. Сначала появляется большой пул идей, из которого выбираются наиболее рациональные и реалистичные. Так у каждого города появляется свое лицо, подчеркнутое своеобразие. Свой уют и какая-то особая малоэтажная гармония есть в Воркуте и Мурманске, Магадане и Анадыре. Последний обладает особым ярким образом, во многом благодаря своей колористике. Город, который 8 месяцев в году укутан снегом, благодаря студии Ё-дизайн в начале 2000-х буквально заиграл новыми красками.  Интересно, кстати, что Норильск стал примерять на себя красочную палитру еще в конце 80-х гг. Яркие цвета и огромные цифры на фасадах домов – не прихоть, и даже не вполне дизайнерский ход, а суровая необходимость. Во время черных бурь – сильнейших метелей, случающихся в период полярной ночи – так проще ориентироваться в пространстве. Социальная сила архитектуры В Норильске, как и других северных городах, направление поиска задает природа Заполярья. Там, где 9 месяцев в году температура держится ниже нуля, а средние значения зимних месяцев – минус 30-40 градусов, столичный формат благоустройства не подойдет. Одним из интересных направлений развития общественных пространств могут стать «городские гостиные» – крытые прогулочные галереи, теплые улицы, переходы между зданиями и площади под куполом.  Подобные решения для Севера предлагались еще в 1960-е годы архитекторами Александром Шипковым и Константином Агафоновым. Тогда это выглядело почти утопией, но сегодня их коллеги возвращаются примерно к тем же идеям. Благодаря новым материалам и технологиям старые проекты сегодня воспринимаются уже куда более реалистично. При этом местные жители также хотят насладиться тремя скупыми летними месяцами и удивительной северной природой. Поэтому еще одним перспективным направлением может стать более тесная связь города с окружающим ландшафтом, чтобы возможность выбраться на природу не зависела от личного транспорта. В конечном счете будущее Норильска определяется тем, насколько комфортным он может быть для своих жителей. В этом, наверное, и заключается социальная сила архитектуры. Культурные пространства, спорт, возможность общаться и быть ближе к природе меняют качество городской среды, а вслед за ним – и самоощущение человека. И тогда жизнь за полярным кругом перестает быть чередой усилий и преодоления. Полная версия доступна по ссылке. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Арктический Версаль: Как индустриальный центр обрел городскую жизнь за полярным кругом Мы продолжаем исследовать индустриальные города. В фокусе внимания оказался Норильск, взглянули на город глазами видного эксперта. Однако, многие наблюдения подходят для преломления и других индустриальных, в особенности северных, городов. Историк архитектуры Айрат Багаутдинов – о том, как в Заполярье появилась неоклассика, чем Норильск привлекателен сегодня и почему будущее северных городов требует собственной модели городской среды. Часть I Ландшафт преодоления На горизонте арктической тундры Норильск вырастает внезапно. Небо раскраивают ломаные силуэты, колючие индустриальные пейзажи – геометрия человеческого усилия, брошенного на преодоление вечной мерзлоты. Длинные ряды домов-кварталов – уловка северной цивилизации против лютых ветров и сильнейших снегопадов. И вдруг в центре этой суровой декорации появляется настоящий оазис, широкий ансамбль неоклассики – настоящий Арктический Версаль. В 1930–1940-е годы неоклассическая архитектура появлялась и в других северных городах – в Мурманске, Воркуте, Магадане, – но мало где этот замысел удалось реализовать так последовательно и в таком масштабе. В Мурманске старый ансамбль сегодня растворяется в разнородной городской ткани. В Воркуте неоклассика не пошла сильно дальше центральной магистрали. В Норильске же исторический центр до сих пор воспринимается как целостный архитектурный ансамбль. При этом город изначально строился вокруг металлургического комбината и ради его работы. Зачем же тогда в условиях Крайнего Севера понадобились арки и колонны, балюстрады и лепнина – вся эта торжественная, подчеркнуто парадная архитектура? Ответ стоит искать в духе той эпохи. Время энтузиастов Тогда все равнялись на центр, откуда приходили и политические указания, и представления о том, как должна выглядеть настоящая жизнь. Воспроизвести Москву или Ленинград посреди тундры означало в каком-то смысле приблизиться к ним. Вместо промышленного поселка на краю земли создать городскую среду, в которую человеку с «материка» не страшно было приехать на несколько лет. Главный архитектор проекта Норильска, уроженец Санкт-Петербурга Витольд Непокойчицкий вспоминал, что именно такой градостроительный посыл и транслировал руководивший строительством комбината Авраамий Завенягин: вы приехали из Ленинграда – вот и сделайте нам здесь как в Ленинграде. Завенягин не был романтиком-мечтателем. Он руководствовался технократическим расчетом: масштабный промышленный комплекс невозможно было создать силами одних лишь заключенных Норильлага, требовались еще и квалифицированные специалисты. На первых порах многое держалось на энтузиазме: приезжавших на большую стройку порой селили в дома, где не было даже кровли. Но уже в начале 1940-х стало понятно: чтобы люди оставались на Севере, им нужны не только работа и крыша над головой, но и качественный досуг, социальная реализация – жизнь вне комбината. Поэтому, несмотря на острый дефицит жилья, в Норильске решили строить Дом инженерно-технических работников и стадион – пространства для коллективного социального взаимодействия. Связь производства с жизнью города сохранилась до сих пор. Визит в современный Норильск напоминает путешествие во времени. Кажется, будто попал в советский фильм о промышленном городе – что-то вроде «Весны на Заречной улице».  Инфраструктура здесь все еще далека от идеальной: парадные фасады исторического центра выглядят значительно лучше дворовых, а качество среды в стороне от главных улиц пока довольно неровное. В ремонте нуждаются и многие фасады, и дорожное покрытие. Дворы и скверы просят благоустройства. И все же город находится в процессе обновления: что-то уже сделано, еще больше – задумано. Полная версия доступна по ссылке. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Михаил Блинкин: Москва стала передовым городом с точки зрения транспортной обеспеченности, но теперь нужно решать другие задачи Часть II Возможно ли массовое индивидуальное жилье Строительство малоэтажных (односемейных) домов возможно в ситуации, когда транспортное оснащение территории составляет 6-8 километров на квадратный километр. Причем это должны быть обычные двухполосные дороги, выводящие к скоростным. В России же средний показатель плотности сети даже в планах к 2035 году едва достигает уровня в 6 км. Без этого массовое индивидуальное жилье – это фэнтези. Город к этому не готов, и девелоперам продолжает быть выгодно строить 25-этажки, потому что квартиры в них пользуются спросом. Рынок пока голосует за «человейники». Но когда жители удаленных районов входят в вагон с четвертой попытки, это означает, что градостроительная модель застройки периферии пришла в противоречие с транспортной реальностью. Дополнительные риски заключаются в возможной потере связи жителей с «большим городом» и потенциальное формирование этнических или социальных анклавов, с которыми уже столкнулась Европа. Вызовы будущего Главная неопределенность завтрашнего дня – численность населения. Есть такой индикатор – «индекс симфонического оркестра». Если в городе гастролирует оркестр полного состава неделю – значит, там есть слой публики и концертный зал. В России такие города можно пересчитать по пальцам рук. И пока условия жизни в миллионниках не выровняются, Москва будет расти, даже если население страны будет падать. Если численность жителей столицы продолжит увеличиваться до азиатских масштабов (30 млн человек), проблемы переуплотнения станут фатальными. Но если мы сможем ее стабилизировать, то тренд на увеличение доли зеленых зон и общественных пространств сделает город действительно комфортным. Сильный административный ресурс – важный фактор успеха Многие нынешние преобразования стали возможны только благодаря жесткой вертикали управления. Традиционные общественные слушания в нынешнем виде часто превращаются в бенефис «городских сумасшедших». Корректные слушания возможны только тогда, когда в них участвует ответственный собственник и налогоплательщик, чья капитализация жилья напрямую зависит от проекта. Сегодня основным субъектом принятия решений является администрация. Москва демонстрирует редкий для мира пример, когда правительство выступает «единственным европейцем». Столица уже не та фрагментированная территория, что была в 2010-м. В ней создан один из лучших в мире транспортных каркасов. Теперь задача – научиться строить жизнь вокруг этого каркаса, отказавшись от инерции «человейников» в пользу умной мобильности и качественной архитектуры. Будущее города – не в количестве асфальта, а в скорости и легкости перемещения человека, а не его автомобиля. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Михаил Блинкин: Москва стала передовым городом с точки зрения транспортной обеспеченности, но теперь нужно решать другие задачи В 2010 году Москва стояла на пороге территориальной фрагментации. Была реальная угроза, что на горизонте нескольких лет поездка из одного конца города в другой превратилась бы в путешествие с ночевкой. Дойти до метро пешком не могли около 30% жителей города. То, что произошло потом, Мохамед Мезгани – президент Международного союза общественного транспорта – назвал транспортной революцией Собянина. Какие возможности она открыла и какие вызовы стоят перед столицей сегодня, в интервью «Платформе» рассуждает профессор Михаил Блинкин, научный руководитель факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ. Часть I От фрагментации к интеграции: как изменилась транспортная система С приходом Собянина началась реализация идей, которые обсуждались еще с 1970-х годов. В первую очередь это включение железной дороги в городскую сеть. Парижская система RER была сделана под влиянием московских дискуссий полувековой давности, а мы реализовали это у себя только сейчас. МЦК и МЦД радикально изменили карту города. МЦК не просто разгрузило линии метро (потоки вышли на максимум за неделю вместо прогнозируемых месяцев), оно открыло для девелопмента огромные заброшенные промзоны в срединной зоне города. Когда Собянин «принимал» город, в Москве было 100 миллионов квадратных метров асфальта, сегодня – больше 120 миллионов. Это эквивалентно примерно пяти МКАДам. Но москвичи покупали машины быстрее, чем появлялся новый асфальт, и пробки не становились меньше. Выход нашли в изменении конфигурации сети: замена улиц дорогами (хордами), на которых нет пешеходов и остановок, и умная организация движения сделали потоки более терпимыми к загрузке. Как решать проблемы парковки Чтобы автомобиль ночевал под землей или в паркинге, ему нужно 35-40 квадратных метров (с учетом проездов). Это мировая константа. Жилая норма у нас – 22,5 метра на человека. Чтобы убрать машины жителей 24-этажного дома в паркинг, нужно построить под ним 12 этажей чисто для автомобилей. Никто в мире этого не делает. В итоге мы получаем либо забитые дворы, либо коллапс на выездах. Помочь может формат car-free development, уже принятый, например, в Вене, Лондоне, Токио. Это мировая практика, когда человек сознательно покупает или арендует жилье в районе без парковочных мест, фиксируя это в договоре. Взамен город гарантирует ему идеальный пешеходный подход к скоростному транспорту и качественную среду. Технически Москва к этому готова: пешеходная доступность метро и МЦД сегодня несопоставима с тем, что было 15 лет назад. Какие возможности открывает новая транспортная система Транспортное поведение горожан изменилось: платные парковки и выделенные полосы сделали поездки на автомобиле в центр слишком дорогими и невыгодными, в качестве удобной альтернативы предложена модернизированная, комфортная и предсказуемая система общественного транспорта. Этот козырь нужно использовать для повышения так называемой резидентной мобильности. В развитых мегаполисах человек за жизнь меняет жилье 10-15 раз, переезжая поближе к работе, школе или парку. У нас люди «в каких рождаются, в тех и умирают гнездах», даже если на работу ехать полтора часа через весь город. Чтобы переломить эту ситуацию, нужно развивать рынок аренды и банковские инструменты вроде «переменного залога», когда вы переезжаете, а ваша ипотека фактически «едет» вместе с вами на новый объект. Пока у людей не будет стимула жить рядом с работой, хорды не спасут город от перегрузки. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

городов. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Часть II Живые лаборатории: что уже работает Несмотря на все барьеры, арктические города уже стали полигонами для обкатки технологий в экстремальных условиях. Если решение доказывает эффективность, его можно адаптировать для других регионов. В Норильске «Норникель» внедрил систему мониторинга вечной мерзлоты: датчики на зданиях отслеживают температуру грунта, деформации, влажность. Параллельно развивается волновой контроль фундаментов. Там же испытали отечественный SLAM-дрон, который ориентируется в подземных выработках без GPS и строит 3D-модели — безопасность работ повышается в разы. В энергетике используют гибридные солнечно-дизельные комплексы: снижается зависимость от привозного топлива. Для борьбы с полярным напряжением на стены зданий проецируют изображения, работают архитектурная подсветка. Медицина все активнее опирается на мобильные ФАПы и телемедицину: на Чукотке данные с глюкометров и тонометров передаются врачам в реальном времени. Опыт Якутии с выездными бригадами и цифровыми сервисами уже взяли за основу для других северных и дальневосточных регионов. А умные сити-фермы и вертикальные теплицы решают проблему свежих продуктов. Отдельные цифровые модули, например, «Умный город» от «Росатома», сначала тестировались в арктических муниципалитетах, а затем пошли от Мурманска до Сахалина. Арктика действительно становится технологическим полигоном для всей страны. Кто поедет в Арктику при разрыве ожиданий поколений Существует гипотеза, что арктические города можно сделать территорией быстрых карьерных треков: приехал на пять-семь лет, вырос, заработал и уехал. Красивая идея, но практика показывает другое. Я провел эксперимент на втором курсе экономфака МГУ: спросил, кто готов переехать в арктический город, если зарплата будет в два раза выше, а должность — на две ступени выше. Ответ удивил: практически никто. Один студент сказал: «Максимум на год, не больше». Почему? Молодежь не хочет покидать зону комфорта, созданную родителями. Нет того массового порыва, как на БАМе или целине, когда ехали строить новое и не боялись трудностей. Сейчас эпоха другая. Кто-то, возможно, согласился бы работать удаленно, но физически переезжать — нет. А бизнесу нужны именно «синие воротнички» — люди труда, работающие руками. Крупные промпредприятия говорят прямо: «Мы готовы платить очень прилично, но нам нужны не белые воротнички». Ожидания зумеров, которые считают, что у нас уже цифровая экономика, катастрофически не совпадают с реальными потребностями производств. И пока этот разрыв сохраняется, заманить молодежь на Север почти нереально. Чтобы переломить ситуацию, одних только высоких зарплат недостаточно. Нужен комплекс мер, которые работают именно на удержание и привлечение молодых людей на северные территории: 🔹 Развивать образование на местах, включая дистанционные форматы — чтобы молодежь могла учиться, не уезжая из Арктики. 🔹 Создавать культурные и спортивные центры — в частности именно их отсутствие сегодня выталкивает молодежь. 🔹 Поддерживать малый бизнес и сферу услуг — чтобы у молодых был выбор рабочих мест, а не только промышленные гиганты. 🔹 Внедрять мониторинг реальных запросов поколения — решения должны опираться на то, чего хотят зумеры, а не на шаблоны старших поколений. Спустить сверху не получится Чтобы Арктика стала настоящей технологической площадкой, нужен системный подход с участием всех игроков. Федеральный центр принимает стратегии, но никакая стратегия не заработает, если на местах ее не подхватят. Критически важен принцип участия: как бы плохо ни был спланирован проект, если вы вовлекаете местных жителей в его разработку, он будет реализован. А решения, спущенные сверху, вызывают отторжение. Бизнесу тоже пора отходить от модели, когда одна компания, как «Норникель» в Норильске, тянет на себе вообще всё — и социалку, и культуру, и спорт. Нужно создавать прямые и косвенные рабочие места, поддерживать малый бизнес, включать его в цепочки поставок. Баланс между развитием, сохранением хрупкой экосистемы и потребностями людей — вот что должно лежать в основе любого решения для арктических

Стратегические плацдармы, а не форпосты. Зачем Арктике особая нормативная база и почему туда не едет молодежь Арктические города — это не просто «форпосты», как часто говорят, а стратегические плацдармы для всей страны. Здесь тестируются технологии, которые потом можно масштабировать на другие регионы. Но чтобы эта лаборатория заработала в полную силу, нужны и особый правовой режим, и новые инженерные решения, и главное — люди. О том, почему Норильск, Дудинка, Диксон и другие опорные населенные пункты (ОНП) держат на себе арктические рубежи, и какие системные решения необходимы макрорегиону, рассказывает Сергей Никоноров, д-р экон. наук, профессор, академик РЭА, директор Центра экономических проблем развития Арктики. Часть I Не форпост, а стратегический плацдарм Слово «форпост» красивое, но образное. На деле арктические города — это плацдармы для освоения суровых территорий. Они контролируют ключевые маршруты и обеспечивают работу крупных промышленных проектов. Не случайно практически все они вошли в официальный перечень ОНП Арктики, утвержденный в 2023 году. Норильск — индустриальный хаб, центр цветной металлургии и экономический стержень Таймыра. Сегодня он на глазах меняет статус одного из самых загрязненных городов России: «Норникель» вкладывает огромные усилия в экологию, и динамика позитивная. Дудинка — самые северные ворота в Арктику, международный порт на Енисее. Здесь остро стоит вопрос не только Северного завоза, но и вывоза: что делать с промышленными и коммунальными отходами? Нужна либо система их удаления, либо переход к экономике замкнутого цикла, где отходы становятся ресурсами. Диксон — исторический форпост на Севморпути, который сегодня переживает настоящий ренессанс: возрождается и наука, и военное значение. К этому списку можно добавить Игарку, Мурманск с его незамерзающим портом, Певек, Анадырь — все они контролируют транспортные артерии, служат логистическими узлами и обеспечивают национальную безопасность в Арктике. Для каждого такого города сейчас разрабатываются мастер-планы. Государство системно закрепляет их роль как плацдармов для дальнейшего освоения макрорегиона. Почему Арктике нужна своя нормативная база Главная проблема арктических городов — институциональная. Для макрорегиона необходима своя нормативно-правовая база. Стандартные нормы здесь зачастую не просто не работают, а создают риски. 1⃣ Климат. Вечная мерзлота, экстремальные температуры, ветра, полярная ночь. Плюс таяние мерзлоты из-за глобального потепления: Россия разогревается быстрее всего мира, а Арктика — быстрее всей России. Если применять обычные строительные нормы, мы получим объекты, которыми невозможно будет пользоваться. 2⃣ Транспортная изоляция и дороговизна. Города удалены от экономических центров, и даже при высоких зарплатах качество жизни нивелируется ценами на товары, которые завезли по Севморпути. 3⃣ Отток населения, особенно молодежи. Ограниченные возможности для образования, узкий рынок труда, нехватка досуга. Я сталкивался с примерами, когда из благополучной Мурманской области люди переезжали в Псковскую просто ради более мягкого климата, даже теряя в работе. 4⃣ Монопрофильность. Норильск держится на «Норникеле», который тащит на себе всю социалку. Любые колебания цен на сырье — и устойчивость такой модели под вопросом. 5⃣ Экология. Накопленный ущерб от промышленности, риски радиационного загрязнения. Арктическая среда очень уязвима, процессы самоочищения идут крайне медленно. 6⃣ Самое острое — дефицит кадров. Инновации сами себя не внедрят — нужны люди, которые будут их генерировать и реализовывать. А их катастрофически не хватает. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Кто в зоне защиты: заказчики и приоритеты Часть II В последнее время основными заказчиками выступали объекты ТЭК и нефтехимии. Они являются и драйверами усиления защиты — всегда заказывают высшие уровни. В первую очередь защищают то, что приносит наибольший экономический ущерб — сколько стоит оборудование, какими станут последствия от его вывода из строя и насколько для всего предприятия будет критичен его простой. Во вторую — то, что может навредить экологии. Бить по офисам невыгодно: производство от этого не останавливается. Защита персонала решается иначе — через оповещение, эвакуацию, убежища. И выстроена эта система на предприятиях сегодня весьма эффективно. Первичная задача персонала — следовать инструкциям и нормативам, спуститься в бункеры, которые выдерживают прилеты «хаймарсов» и фугасов. На больших производствах это все хорошо отработано, поэтому жертв нет. Особый акцент — на работу с населением, жителями окрестных территорий. Чтобы люди не пытались снимать происходящее на телефон, а укрывались в соответствии с инструкциями. К вопросам безопасности нужно подходить серьезно, и дисциплина здесь важна не меньше, чем сами инженерные решения. Взгляд в будущее: как изменится защита объектов Основной ориентир в нормативной базе — СП 542. Документ сравнительно новый, но индустрия уже предлагает решения для его обновления. Крупные корпорации, например в ТЭК, вводят свои методические рекомендации, которые дополняют СП, но не противоречат ему. Чем больше запросов пойдет от бизнеса, тем быстрее нормативная база будет совершенствоваться — и тем понятнее станут правила игры. Сейчас контроль исполнения работ — во многом на самом заказчике. И это источник риска. На один тендер придет, к примеру, сразу 18 участников, и у каждого свой подход, своя система, своя цена. По стране уже более 50 компаний, работающих на этом рынке. Кто-то демпингует, экономя на материалах. Мы советуем заказчику проводить аудит подрядчика: смотреть опыт, материально-техническую базу, ранее выполненные проекты. Со временем появится качественное и адаптивное регулирование. Появится аналог технадзора для ЗОК, паспорта объектов, которые придется подписывать и МЧС, и губернаторам. Чем больше объектов построено и эксплуатируется, тем выше потребность в единых подходах к обследованию, испытаниям и подтверждению характеристик. Ответственность за то, что ты не строил, никто не захочет нести. Рынок станет честнее и прозрачнее, новые технологии будут применяться быстрее — объекты будут защищены еще лучше. Сегодня мы работаем в режиме срочности: нужно оперативно обеспечить безопасность всех промобъектов страны. Это огромный объем. В стратегической перспективе укрытие объектов продолжится и после завершения СВО. В будущем изменится сама концепция строительства. Защита от БПЛА перестанет быть надстройкой над уже существующим объектом: ее будут держать в уме при строительстве, начиная с фундамента. Какие-то резервуары начнут закапывать под землю, чтобы их не было видно. Пожарные проезды заложат так, чтобы потом можно было смонтировать защиту и не потерять доступ для тушения. И вероятно, любые новые объекты критической инфраструктуры будут изначально проектироваться с учетом ЗОК. Полная версия — по ссылке. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

От сетки до монолита: как устроена защита промобъектов от атак БПЛА Мы продолжаем серию исследовательских материалов, раскрывающих проблематику защиты промышленных предприятий от атак БПЛА. В первой колонке мы разбирали хронологию, социальные парадоксы и явные проблемные зоны. В новом материале экспертная позиция руководителя одной из крупнейших компаний, занимающихся защитой индустриального сектора от внешних воздействий. Еще несколько лет назад инженерная защита промышленных объектов от дронов была нишевой задачей. Сегодня это уже отдельное бизнес-направление со своей производственной базой, проектными бюро и сетью подрядчиков по стране. Массовый запрос возник не так давно, но индустрия быстро сформировалась. О том, как она устроена, почему требования к защите выросли с четвертого уровня до второго и первого и как индустрия отвечает на новые вызовы, рассказывает Сергей Румянцев, директор филиала «Системы Фора» в Санкт-Петербурге. Часть I Как устроена защита предприятий? Виды и подходы Промышленная безопасность обеспечивается за счет двух направлений: активной и пассивной защиты, которые можно сочетать. Активная — это РЭБ, противодействие, подавление беспилотника. Пассивная — это барьер. Дрон не ищут, не глушат — на его пути ставят физическую преграду. Сетка принимает удар на себя, гасит энергию взрыва, не дает аппарату добраться до цели. И от сброса боеприпасов сверху она тоже защищает — при наличии рассчитанного верхнего покрытия. Наша компания специализируется именно на системах пассивной защиты. Система собирается из нескольких частей. Сетки — основная преграда. Их держат стальные тросы, опорные конструкции и растяжки. Дополнительно — противоосколочные элементы и фундаменты для устойчивости. Системы — модульные, без сварки, на болтовых соединениях. Компоненты — готовые «из коробки», срок установки — от 4 часов. Опоры закрепляются на фундаментных подушках с противовесом. «Закрыть объект» — это не просто натянуть сетку. Большой спектр работ: от обследования и бюджетирования до поставки материалов и монтажа. Сегодня в России сложилась целая индустрия пассивной защиты. У нашей компании свои производственные площадки, представительства в регионах, пул подрядчиков, логистика. Когда появился запрос на защиту от БПЛА, мы вошли в эту сферу с готовой инфраструктурой. Уровни защиты: генезис усиления безопасности Всего существует четыре уровня защиты, они дифференцированы по силе ударов, которые сможет выдержать защищаемый объект. Четвертый уровень — самый простой, рассчитанный на малые беспилотники с минимальным зарядом. Это система на основе хомутовых лесов, на которую натянута одна-две сетки. Третий — уже плотнее, выдерживает удары легких БПЛА, но все еще быстровозводимый. Второй уровень — это совсем другой подход: применяются монолитные работы, используются тюфяки/маты — дороже и сложнее. Первый уровень рассчитан на беспилотник массой до 500 кг и тротиловый эквивалент 50 кг — это несколько рядов защиты и самый сложный класс. Еще два года назад все заказывали четвертый, максимум третий уровень защиты. Полтора года назад основным стал третий. Последний год — почти все запросы на второй и первый уровни. Сейчас третий почти никто не запрашивает — безопасность не терпит компромиссов. Важно понимать: уровень защиты — это не просто количество слоев сетки и не характеристика одного материала. Это комплексное проектное решение, включающее улавливающие элементы, тросовую систему, опоры, растяжки, основания и, при необходимости, дополнительные защитные конструкции. Поэтому переход с одного уровня на другой нельзя свести к условному добавлению еще одной сетки — требуется обследование и перерасчет всей системы. Модульность — одно из ключевых преимуществ. Если часть системы повреждена, можно заменить ее элементы без полного демонтажа. Для объектов промпредприятий, где критична непрерывность работы, ремонтопригодность становится отдельным требованием к проекту. Это особенно важно с учетом роста атак БПЛА. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Сегодня депутаты Годумы девятого созыва впервые собрались на пленарном заседании. Мероприятие, конечно, носит ритуальный, бюрократический характер. Но отдельные сюжеты для анализа все же сложились. Социологическая интерпретация выступления президента, образа законодательной власти в массовом сознании и важности нового Комитета по цифровому развитию и искусственного интеллекта — в комментарии руководителя ЦСП «Платформа» Алексея Фирсова для РБК-ТВ. Полная запись дискуссии доступна по ссылке. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Если мы получаем двадцатитрехлетнего выпускника, у него высокая карьерная подвижность. Цена его привоза и первичной ассимиляции не должна быть слишком высокой — достаточно будет хорошей зарплаты. А вот если он пережил первые пять лет и приобрел семейный статус, то скорее всего сделан осознанный выбор укорениться на территории и относительная ценность такого сотрудника для предприятия резко возрастает. Скорее всего, если уже родились дети, он пробудет здесь еще минимум период начальной и средней школы. Поэтому для компании рациональнее смещать фокус социальной политики на тех людей, которые самоопределились на территории, и давать им максимально широкие инструменты к укоренению и жизни на территории. Любопытно, что выбор места жительства семьи зачастую связан с решением женщины. Если женщина адаптировалась и построила семейную рутину в городе — это безусловно становится одним из ключевых факторов «за» укоренение на некоторый период. Парадокс жилья: как отсутствие выбора «рвет якоря» Качественное жилье — возможно, один из инструментов, который сейчас недооценен. Существует парадокс малых и средних моногородов: даже если ты хочешь остаться и связать жизнь с территорией, экономическая ситуация и средние зарплаты вполне позволяют тебе улучшить жилищные условия, но у тебя ограниченная возможность приобрести современное жилье (в связи с дефицитом современных форматов жилищного строительства). В результате люди, заработав средства в малом и среднем городе, желая улучшить жилищную ситуацию, за неимением конкурентоспособного варианта в собственном городе, покупают квартиру в столичном городе (областном или федеральном центре) — и как только это происходит, дальнейшая персональная стратегия семьи скорее всего будет постепенно перемещаться в крупный центр. Все якоря появляются уже в другом месте. Знаю примеры, когда компания строит отличное комфортное малоэтажное жилье, но передает его исключительно вне рынка, используя как фонд премирования по внутренним законам компании. Я считаю, что это скорее воспроизводит ситуацию гипер-монополии одного игрока на территории, без создания возможностей для субъектного выбора — «я принял решение жить и развиваться в этом городе и готов в это инвестировать». Мне видится гораздо более устойчивой смешанная модель: оставлять некоторый объем на фонд премирования, но при этом — субсидировать качественное жилищное строительство и одновременно давать людям ощутимо дотационную цену или хорошую рассрочку на покупку. Это сложный баланс, он зависит от очень многих факторов и индивидуален для каждого города и каждой компании, но без него не обойтись. Арендное жилье, о котором много говорят, безусловно, должно быть в арсенале компании — хотя бы на 5–10% ключевых сотрудников. Но я пока не видела ни одного успешного масштабного примера в малых городах. Программы, которые хорошо работают в мегаполисах, не срабатывают в городах с населением менее 300 тысяч. Экономическая модель в такой ситуации сходится крайне трудно. Полная версия доступна по ссылке. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Уехать нельзя остаться: как северные моногорода могут работать с оттоком специалистов В рамках серии дискуссий о реконцептуализации индустриальных городов — в частности северных территорий, с их суровым климатом и удаленностью, — «Платформа» поговорила с Галиной Пивовар, эконом-географом, урбанистом, экспертом по устойчивым практикам территориального развития, участником разработки стратегий и мастер-планов для ряда северных территорий. Вместе с экспертом ищем ответы на вопросы: что на самом деле удерживает людей в моногородах, а что, наоборот, выталкивает? И почему ставка на арендное жилье доступна не для каждого населенного пункта, а ощущение безопасности может оказаться важнее масштабных объектов социальной инфраструктуры? Часть I В экспертной работе с малыми и средними городами, особенно — с северными, неизбежно всплывает ключевая тематика — назовем ее общим словом — депопуляция, хотя за ним кроется десяток значимых различий. Характерно, что обсуждается в первом приближении всегда явная симптоматическая часть — отток/уменьшение молодого (трудоспособного) населения и последующие риски для рынка труда и градообразующего предприятия, чья производственная модель инерционно рассчитывает на определенный масштаб предложения на рынке труда. Однако базовые предпосылки этого явления — многофакторные, к ним относится и образовательная миграция, и более диверсифицированный рынок труда крупных центров, и поколенческая трансформация карьерных приоритетов, и общая для страны в целом негативная динамика суммарного коэффициента рождаемости (СКР). В рамках колонки мы попробуем порассуждать про те факторы, масштаб которых сопоставим с возможностями выстраивания политики уровня региона, муниципалитета или компании. К примеру, повышение СКР не относится к данной категории, поскольку политика стимулирования рождаемости — одна из наиболее сложных, лонгитюдных, и ресурсоемких задач, в силу чего решается прежде всего на национальном уровне. Человекоцентричная политика и осмысление жизненного цикла В алармистской дискуссии о депопуляции мы зачастую широкими мазками просто оцениваем отрицательную демографическую динамику, ставя в центр дискуссии город как объект осмысления. Однако ключевым элементом для дискуссии должен становиться человек, его субъективная личная стратегия. Она, в свою очередь, во многом определяется жизненным циклом и представлением о приоритетах личности. Такие компании, как «Норникель», работающие в суровых условиях Крайнего Севера, или нефтегазовые холдинги, прекрасно понимают: сотрудник, адаптировавшийся к территории, имеет более высокую ценность. Поэтому стратегии компаний по удержанию людей дополнительными возможностями абсолютно рациональны. Создаются условия для самореализации, обеспечивается определенный уровень комфорта для сотрудника и его семьи, решаются социальные вопросы. Не случайно «Норникель» вкладывается в сложные социокультурные и креативные проекты — например, создание в историческом центре Норильска современного общественно-культурного пространства «Башня» для искусства, образования и живого общения горожан.. Такие проекты восполняют запрос на развитие культурно-досуговой сферы, интегрируют людей в пространство городской жизни и формируют сообщества. Но успешность этой стратегии зависит от осмысленного подхода работы именно с жизненным циклом человека, без попытки «решить все проблемы разом». К примеру, совершенно нормально, что часть старшеклассников отправляются в образовательную миграцию в крупные города, мы никогда не удовлетворим полноценный запрос на высшее образование в каждом малом и среднем городе. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»

Вчера, в день рождения Конфуция, праздновал свой Новый год Алексей Фирсов - интеллектуал, философствующий социолог и социологизирующий философ. Праздновал когнитивно глубоко и эмоционально широко. И не абы где, а в рамках проекта «Концепты» — места ментальной силы под названием Noodome. Алексей умеет собрать умнейших и интереснейших. В очередной раз попала туда и я, что не только лестно, но и чрезвычайно полезно. 🙂   Думали, конечно же, про будущее. «Куда всё идёт?» - красноречиво отвечали политтехнологи, пиарщики, медийщики, социологи, философы-рестораторы, экологи, урбанисты. Высказалась и я. Вспоминала временные круги Коттла: тяжесть жизни в мире многомерного прошлого, неопределённого будущего, но самое главное -  опасность эгоцентрично существовать «здесь и сейчас», не замечая безумия мира. «Забота о себе — прекрасно, но забота о других и забота о Смысле - вот звоночек из будущего, который мы должны услышать», — твердила в очередной раз доктор Паутова. ‼️   И как же было приятно - нет, вдохновенно, светло и благостно, - когда прекраснейшая Наталья Александровна Т. поблагодарила меня за душевную речь и за то, что я смогла очень просто изложить учение (!!!) Мартина Хайдеггера о Заботе (Sorge) как смысле бытия (Dasein). О боги, впервые кто-то услышал из моих уст Мартина дорогого нашего Хайдеггера. 🧡   Алексей, ну только у Вас на дне рождения могло случиться такое: долгие философские лета, дорогой коллега!✨

Какой будет школа через три года: пересборка образования от урока до роли учителя Часть II Развитие мета-предметных навыков ИИ заставляет переосмыслить домашние задания. Старые форматы не подходят — ребенок сделает их с нейросетью. Поэтому задания должны быть не от слова «прочитать», а от слова «сделать». Школа «СКОЛКА» построена так, что ребенок должен получить собственный опыт — в общении, в работе с оборудованием, с тем же ИИ. К этой модели перейдет вся система образования, но это трудный и, к сожалению, не быстрый процесс. Мы с 4-го класса дополнили все предметы федерального стандарта заданиями на развитие критического мышления, логики, аргументации, креативности. Оценки по этим навыкам не всегда коррелируют с оценками по предмету — значит, они автономны и состоятельны. Если аттестат дополнится такой линейкой, для работодателя это будет просто слиток золота. Он и так сегодня тестирует кандидатов именно по метапредметным навыкам, а не по диплому. Образовательная модель: от игры до бизнес-уровня Образовательная модель школы «СКОЛКА» состоит из четырех этапов: 🔹 1–4 классы — игровой уровень. Дети продолжают знакомиться с реальным миром через игру с элементами проектов и исслеований. 🔹 5–7 классы — лабораторный. Учащиеся осваивают новые пространства — лаборатории, в их окружении появляются партнеры, новое оборудование и реальные задачи. 🔹 8–9 классы — индустриальный. Дети выходят на предприятия и в компании для получения опыта реальных индустрий, создавая собственные проекты и исследования. 🔹 10–11 классы — бизнес-уровень. Старшеклассники входят в профессиональные и научные сообщества для продвижения и коммерциализации собственных проектов. У нас нет академического отбора, как в топовых математических школах, — наша модель для массового образования, рейтинг абитуриентов составляется по уровню развития метапредметных навыков. При этом средний балл ЕГЭ у выпускников по физике — 86, математике — 75. Школа работает по четырем индустриям будущего: информационные технологии и ИИ, биотехнологии, креативные индустрии и космос. С 7-го класса ребенок выбирает одну из индустрий и ведет там собственный осмысленный проект, усиливая свою подготовку через научные клубы — например, для направления «космос» это математический и инженерно-физический. Условия для высоких результатов: воспитание, профориентация, средовые решения Образование не строится только вокруг знаний и навыков. Также важны: воспитание, профориентация, создание комфортной среды, формирование индивидуальных образовательных треков. Воспитание у нас строится на двух опорах. Первая — технологическое лидерство: мы работаем в интересах страны, в интересах лидерства в науке и бизнесе. Вторая — художественно-эстетическое воспитание: погружение в русскую культуру, насыщение пространства искусством. Профориентация встроена в среду школы естественно. Команда тьюторов смотрит на ребенка по четырем измерениям: академические результаты, проектная деятельность, метапредметные навыки, личностные результаты. А с 1 сентября заработал карьерный центр. Еще важный фактор — применение инновационных архитектурных решений, позволяющих создать гармоничную образовательную среду. У нас больше половины площадей — лаборатории, аудитории без парт, коворкинги. Нужно создавать условия и для реализации образовательной программы, конечно, с акцентом на практику, и для самостоятельной работы детей. Как будет развиваться система образования Сейчас я вхожу в экспертный совет по изменению ФГОС — изменения коснутся всех уровней, с 1 по 11 класс. Я вижу четыре приоритета трансформации: 1. пересмотр подготовки учителей; 2. усиление академической экспертизы по математике, физике, химии, биологии в контексте ИИ; 3. обогащение программ метапредметными результатами; 4. трансформация предмета «Труд (технология)» в ключевой сквозной курс, куда можно встроить индустриальные программы и практико-ориентированное образование. Полная версия — ссылка. 🔹 Канал ЦСП «Платформа»