Оскар Бренифье

Тирания субъекта Существует форма авторитарности, которую трудно распознать, потому что она говорит языком свободы. Её принцип прост: авторитет признаётся законным, пока он мне подходит, помогает, подтверждает мои взгляды или не нарушает мой комфорт. Но как только он меня фрустрирует, дестабилизирует, ставит под вопрос мои предпосылки, он начинает казаться подозрительным. Его называют манипуляцией, закрытостью, насилием, абсурдом. Критерием становится уже не связность, компетентность или сила аргумента, а моё субъективное отношение к происходящему. Так чувство превращается в верховный суд. То, что мне кажется открытым, признаётся ценным; то, что кажется закрытым, осуждается; то, что мне полезно, принимается; то, что сопротивляется моей картине мира, дисквалифицируется. Парадокс в том, что субъект, отвергая внешнюю власть во имя автономии, устанавливает власть ещё более радикальную – собственную субъективность, которую он уже не готов подвергать проверке. Отсюда возникает особая моральная неприкосновенность. Человек уже не говорит: «я не понял», «я не согласен», «мне трудно выдержать этот вопрос». Он говорит: «со мной так нельзя», «это небезопасно», «это нарушает мои границы». Иногда это действительно необходимо. Но очень часто язык границ становится способом прекратить мысль в тот момент, когда она приближается к болезненному месту. Тирания субъекта особенно хорошо маскируется под чувствительность. Человек кажется тонким, внимательным к себе, уважающим своё внутреннее пространство. Но эта чувствительность легко превращается в запрет на всякое внешнее требование. Любой вопрос, который не совпадает с его самоописанием, воспринимается как нападение. Любая строгость – как жестокость. Любая ясность – как отсутствие эмпатии. Так автономия постепенно деградирует в каприз. Субъект больше не хочет быть свободным, потому что свобода требует проверки себя, столкновения с возражением, способности выдержать форму, которая ему не принадлежит. Он хочет быть признанным без испытания, понятым без уточнения, уважаемым без изменения. И именно тогда его «я» становится маленьким деспотом, который требует от мира подчинения под именем свободы.