Ложь постмодерна

Слава Осенней поре🙏❤️СЛАВА ТЯЖЁЛОМУ НЕБУ🙏❤️ПАДАЮЩИЕ ЛИСТЬЯ ТАКИЕ ЖЕ СУХИЕ КАК МОЯ ДУША🙏❤️БОЖЕ ХРАНИ ТУМАННЫЕ СУМЕРКИ🙏❤️МИСТИЧЕСКИЙ ЛЕС УМИРАЕТ🙏❤️САЙЛЕНТ ХИЛЛ — СОСТОЯНИЕ ДУШИ🙏❤️ПОХОД ПО ГРИБЫ КАК ПОПЫТКА ИЗЛЕЧИТЬ РАНЕНУЮ ДУШУ✊💯СЛАВА ВЕКОВЕЧНОЙ СЫРОСТИ🙏🏼❤️ТЫ НИКУДА НЕ ДЕНЕШЬСЯ ОТ ЭТОЙ ПЕЧАЛИ✊ СОХРАНИ ОСЕННЮЮ ФОТОСЕССИЮ🙏❤️ ЛИСТЬЯМИ МОЖНО СКРЫТЬ БОЛЬ✊💯ЛЕТО УМИРАЕТ В ДОЖДЕ🙏❤️СЛАВА ОБОСТРИВШИМСЯ 🫡ПОМНИМ РЫДАНИЯ СЕНТЯБРЬСКИХ ШИЗОВ✊💯СКОРО ОТ ДЕРЕВЬЕВ ОСТАНУТСЯ СКЕЛЕТЫ✊💯 Слава КОРОЛЕВЕ УВЯДШИХ ЦВЕТОВ🙏❤️СЛАВА МАТЕРИ ТОСКИ🙏❤️СЛАВА ТЛЕНИЮ И ЗОЛОТУ🙏❤️

Народы Нового средневековья каждые несколько лет делают субкультурный оборот и откапывают в коллективном сознании один и тот же образ — образ готической женщины. Готическая женщина мечется между эросом и танатосом, врываясь в новый виток стилистической одержимости. В любом супе идеологий и эстетик она чувствует себя как дома. С тихой радостью мы вспоминаем тот день, когда исторические готы прекратили писать маюскулом и уничтожать Рим, отбросили варварские бороды и эволюционно облеклись в шипы и сеточку. По какой-то причине готическая женщина всегда необходима этому миру — недаром Береника, Лигейя и Наташа Ранетка стали истомой сердца многих поколений. Тёмный свет готики вливается в мистическую тьму существования, странным образом оборачивая влечение к смерти, как особое состояние воли к жизни. Заросшие руины, кладбища, вороны на оградах, сырые грибные подвалы и реки, достойные взгляда Офелии — готическая женщина обращена к пространствам печали и гниения, открыта их тихой музыке. Шёпот распадающихся мест никогда не является только гимном бесконечному ничтожению и торжеству Врага человечества. Покосившийся зелёный домик перестал быть человеческим жильём, но стал тиглем многих философских операций. В нём отжившее продолжает существовать по другую сторону колеса. Сквозь рассохшиеся стены пробивается иная бурная жизнь. Крупицы человеческих артефактов переводятся на новый язык, который несёт в себе великое биение. Готическая женщина — свидетель цикла нежизни и неумирания, его символ и его прекрасное творение. Радикальный макияж, книжка Чорана и острые украшения вторичны. Первично смотрение в изнанку обыденности, пребывание внутри тихой печали застрявшего на пороге мира. Первично понимание — красота живёт и в зёрнах распада. Из волокон отсыревшего бледного снимка может родиться то, что составляло его кровь и силу. Оно родится и умрёт ещё много раз. Столько, сколько совершался сам готический цикл и его плоское блуждание меж угасающих форм. Даже субкультурная поверхностность моды неспособна оборвать это странное тяготение. Любая альтушная кукла способна развернуться к подлинности своего образа и стать настоящей готической женщиной. Потому что эрос подобного образа носит то же биение, что и его танатос.

А вообще во всём виноват Головин. Слишком много рассказывал юным нестабильным про Полую землю, геогнозис и путешествие в глубины за герметическим алмазом. Вот теперь из года в год многострадальным почвенным эзотеризмом овладевает желание копать. Предлагаю обратиться за технологией к седеющим школьникам, которые лет пятнадцать назад обустраивали в Майнкрафте роскошные подземелья. Они всё расскажут и покажут. А дальше точно настанет волшебство. Будут подземные города, залы мифрила, капища, кротолюди, балроги, книги обид, хороводы, драки со спелеологами, культы червя, мифология глубин и прочие развлечения для эзотерических подземников. Павер фэнтези, данжнс энд драгонс и Кларк Эштон Смит в одном флаконе. А мы пока на поверхности поживём. Заодно посмотрим, через сколько поколений бородатые социальные технологи изломятся в красивых и славных карл.

Честно говоря, эти дварфы вообще охуели. Я всё понимаю: логос бороды, двемерская пропаганда, желание окончательно срастись с почвой. Опять же, кротовья идеология сама себя не напишет. Но обзываться народом-карликом — уже перебор. У пещерного традиционализма нет чести, нет уважения. Да и пиво тоже куда-то делось.

И про Одиссея, раз уж обсуждают. Много было сказано про борхесовский сюжет возвращения, который целиком представлен мифической фигурой, про метафору вечного путешествия и столкновения с пограничными мирами и событиями. Но больше интересна машинерия, которая делает это путешествие воплощённым — в головах, легендах и биографиях. Одиссей во многом подобен Гермесу (а в одной из вариаций даже является его прямым потомком) — он чертит карты, устанавливает контакты, решает проблемы хитростью и смекалкой, меняет личины и подходы к ситуациям, много и безостановочно лжёт. Словом, создаёт наполняемые сущностью события формы. Гермес — психопомп, проводник мёртвых душ. Но в его роли важны не столько мёртвые души, сколько способность странствовать между порогами, перенося с собой что-то. Или кого-то. Одиссей — тоже переносчик. Герой-посредник, чья сила заключается не столько в героизме или трагедии чужака на чужой земле, сколько в способности вынести соприкосновение с неизвестным и вернуться туда, где всё начиналось. Путешествие воплощается, будучи завершённым — только так спутанность мифических петель и пограничные столкновения могут обрести структуру, став частью гобелена. Что Одиссей берёт с собой, что он переносит? Он переносит саму ткань воображения, карту и покров, плетение морских коридоров и путей между островами, входы в миры чудовищ, богов и мертвецов. В бессчётных формах он хранит ключи, впечатления, столкновения человеческого и нечеловеческого. Циклопы, лотофаги, ведьмы, нимфы, гневные боги, души героев — все они становятся живым вином истории Одиссея. Мифом, сердце которого бьётся внутри бесконечной описательности. Путешествие заканчивается, но миф воспроизводится вновь, переживается в динамике сопричастия. От сказителя к публике, от переложения к переложению, от одного авторского взгляда к другому. Ткань мифа насыщается иными контекстами, домыслами, обликами и силами. Дионис Загрей номинально рождался несколько раз, однако на деле пересечение порогов совершалось гораздо чаще — крылатая история воскрешала его в иных масках и телах, давала ему нити влияний, культы и собственных пророков. Тысячеликий Одиссей — одно из немногих сияний, получивших ту же привилегию. И эпическую традицию своего имени в довесок. Можно сказать и несколько иначе. Одиссея — движение души по миру отражений. В слове, которое станет плотью. К родной гавани, где душа соберёт себя воедино из сырых элементов опыта.

Через убийство священного чудовища сущему жертвуется божественная плоть, что обеспечивает его обновление. Но возможна ли обратная передача — передача богу-палачу скверны, изъятости из единого? В ходе тавроктонии солнечный бог Митра убивает великого быка, из крови и плоти которого рождается земная жизнь. Бык не обретает имени, его суть не поражена чудовищной порчей — он лишь элемент поддержания структуры, тело творения. Однако статус Митры, всепобеждающего солнца, постепенно меняется. Его подземная природа одерживает верх, и раздвоенный бог исчезает в митреумах пещер; подальше от бдительного ока, живым олицетворением которого Митра всегда являлся. Его культ изгнан под землю, передан людям дурного нрава — пиратам и наёмникам. Его святилища запятнаны слухами о неправедных убийствах; молва утверждает, что пещеры митраистов полнятся черепами людей, принесённых в жертву. Объявленный сборищем убийц и демонопоклонников культ ставится вне закона и исчезает в сумерках истории. Так бог-победитель превращается в священное чудовище. В итоге мотивы Митры, его ритуальные даты, священные циклы и элементы служения присвоит себе другой единый порядок. Вы знаете, какой именно.

Священные монстры — былые боги, выброшенные из нового замысла. Побеждённые, изгнанные, забытые. Священного монстра отличают его божественная плоть и его изъятость из великого порядка, придающая деяниям чудовища импульсы разрушения и порчи. Хаос солёных вод Тиамат, великан Имир, химерический гигант Хумбаба, гностический змей Офион — каждое из этих существ является альтернативным, замкнутым принципом мироустройства. Каждое из них может войти в порядок единого замысла лишь в качестве жертвы, материала. В виде костей, которыми укрепится новая иерархия. Но божественная плоть не может окончательно истребиться даже в чужом мифе. Она пробивается сквозь блаженные камни Олимпа, сквозь похоронившие Тифона склоны Этны, взрастает свидетельствами божественных преступлений и обманов. Былые боги приходят в мир катастрофами, моровыми ветрами, горьким прахом, всепожирающими вихрями. Тварями за пределами времени и местами за пределами мест. Зияние прошедшей божественности всё ещё остаётся одной из форм существования таковой. Оно претерпевает процессы становления и распада на изнанке изгнившего закона. Черви поедают корни мирового древа. Плетения лабиринта присасываются к дворцам сиятельных владык, разлагая пространства и умножая их дурными приращениями. Козлы отпущения обрастают языками и творят собственный суд над косным Демиургом. Изгнанные чудовища с готовностью формируют союзы: тиаматический мотив проникает в массовую культуру изобилием многопастных драконов, Тифон сливается с Сетом в движении синкретической спирали.

Катится Колобок по лесу — видит, на пеньке сидит экстремист. Информация, запрещённая по решению суда, — говорит Колобок. Данные, распространяемые нежелательной организацией, — отвечает экстремист. А давай я тебе на лицо, признанное иностранным агентом заберусь и удалено спою? — предлагает Колобок. И забирается. А экстремист хвать и терроризм терроризм террористический мониторинг противоправное анафема. И разверзлась твердь небесная. И закровоточила вода. Мёртвый язык изломился в семи проклятых местах, пророс полынью и диким терновником. Змеились молнии и вихри серные, восстали колонны зелёного огня и дымы над бездной. Возопило блядвие непроизносимое, бежало в урочища, где пепел и прах земной. И были как гробы повапленные, и во тьму внешнюю истребились, где удалено, удалённый и удаление удалимое.

Теперь понятно, почему после истории с детьми Павла Дурова того сначала одно правительство в тюрьму посадило, а потом другое объявило экстремистом. В Вархаммере все беды тоже начинались с одного одарённого космополита — когда тот решил отыскать своих генетических отпрысков на дальних рубежах галактики. Чуют, к чему всё идёт.

Отращивание новых внутренних органов для духовной коммуникации и создания телесного интернета уже не кажется такой безумной затеей. Технически трудновато, да. Но ведь у древних алхимиков были системы ключей для открытия спящих регионов тела. Значит, и мы справимся — белый Монстр, латяо и бургеры с сырым фаршем помогут в создании любых нечестивых отростков.

«Росстандарт утвердил межгосударственный ГОСТ на детские пистолеты, мечи и бластеры. Документ вступит в силу с 1 января 2027 г. и будет распространяться на изделия, предназначенные для игры детей в возрасте до 14 лет». Чтобы два раза не вставать, предлагаю также внести поправки, регулирующие ключевые правила всякой там детской деятельности: - В игре «выше ноги от земли» расстояние от ног до пола должно превышать пять сантиметров. Нарушители считаются легитимной целью; - В прятках ищущий обязательно должен посчитать до 30 (50-страничный регламент с инструкциями по отсчёту прилагается); - «Жадина-говядина, солёный огурец» объявлена официальной вариацией известной дразнилки. За турецкий барабан — в угол; - В «Царе горы» потенциальный победитель может отбиваться от соперников только ведущей ногой; - Художественные прыжки с гаражей официально запрещены; - Опубликован перечень баллонов с монтажной пеной, которые можно кидать в костёр; - В «море волнуется раз» запрещено использовать специальные уловки для ложного самоуспокоения участников; - Для «каспийской росписи» можно использовать только специально утверждённые листы определённого размера; - Во избежание скандалов чётко прописаны все ситуации, в которых применяется мизинчиковое рукопожатие; - В стенке на стенку разрешено применять комбинированные броски, если цепь уже разорвалась; - Гнутые фишки убираются из общей стопки. На них играют отдельно.

Давным-давно, ещё до того, как проклятые психологи изобрели пирамиду Маслоу и бихевиоризм, человечество жило совсем иначе. Не было никакого общества потребления. Не было иерархии потребностей, самоутверждения через золотые унитазы, компульсивных покупок для лечения хронической неспособности удивляться. Не было разнообразных рекламных агентов и хищных коммивояжёров. Не было чёрной магии маркетинга и экономики услуг. Не было всего того, что вогнало мир в петлю бесконечного самопожирания и культурного расточительства. Вместо этого были покой и созерцание. Наши далёкие предки, одетые в кожу волшебных тварей, выходили из пещер и любовались на небо, усеянное гигантскими звёздами. Им не нужно было искать нормальное жильё, уважение и самореализацию. Тогда и вовсе не существовало этих богомерзких слов. Далёкие предки смотрели на движение шерстяных слонов, созерцали безмятежные реки, кишащие антиисторичными ихтиандрами. Всё нехитрое пространство человеческой свободы полнилось чудесами. Да — чудеса могли откусить ногу и уволочь в кромешную тьму. Но чем это хуже консультанта из М-Видео? Бытие первого человека разливалось молочными реками по кисельным берегам. Весь мир был холстом — где чудо сплеталось с возможностью, рождался замысел. Гигантские звёзды, тогда ещё не затянутые облаками потребительского эгоцентризма, смотрели на начинающееся человечество с холодной любовью. Они верили — однажды розоватый гоминид покорит мир чудовищ и вознесётся к бездушным булыжникам, чтобы начать эпоху чудес во всех измерениях и пространствах. Но розоватый гоминид, стоя на пороге вечности, предпочёл посадить себя в клетку ограниченных мотиваций. Когда клетка непомерно разрослась, всё человечество невольно оказалось внутри неё. В какой-то степени даже это было чудом — и оно отменило возможность последующих чудес. Антиисторичные ихтиандры превратились в обыкновенных рыбов. Шерстяные слоны от стыда сбросили волос и голыми бежали в Африку. И гигантские звёзды, неодобрительно качая своими головными булыжниками, смотрели на то, как человечество тонет в гигантской воронке имени собачки Павлова. Всё измельчало. Предсказуемость победила.

Что касается модной темы backrooms, разнообразных форм затекстурья и пограничных пространств вообще. В прекрасном и жутком «Доме листьев» генезис оных восходит к примордиальному истоку — критскому Лабиринту. Лабиринт является священным, мифическим пространством; подразумевается, что он расположен в Кноссе, однако истина Лабиринта — в бытии вовне, в соприкосновении и заражении обыденных мест не-местами иного порядка. Мифические локации нельзя именно «посетить», запечатлеть их в отстранённости, выхватить форму без сути. Поскольку миф есть живая история, вошедший в мифическое пространство становится полноценным участником этой истории, плотью её плоти, логосом её логоса. Мифы проживаются — и так новая кожа нарастает на спетой тысячу раз песне, боги меняют надоевшие маски, а силы и влияния обретают иные крылья. Без личного вживания чертог мифа остаётся герметичным старым саркофагом, пустым яйцом. Олимп — высокая безучастная гора. Авернус — дыра в ландшафте, остывшая утроба выскобленного подземного мира. Лабиринт, в прошлом сакральное место, теперь пожирает пустые, беззначные локусы. Такова природа святилища Минотавра — павшего божества древних минойских культов, чьи жрецы носили отражающие его суть лабрические символы, воплощения разрыва, входа и выхода, разбиения и пожирания. После гибели Минотавра от рук Тесея Лабиринт оскверняется, снижается к своему негативному остатку. Но Минотавра невозможно истребить до конца — он и есть Лабиринт. В бесконечных застенных пустотах «Дома листьев» ужасает не само присутствие чудовища. Ужасает то, что Минотавра там как раз нет. Есть только остаток, негативность, пожранная душа дома. Смерть бога, превращающая его в холодную рану. Современные вариации затекстурья могут заселяться любыми видами кожеходов, палочников, имитаторов и доппельгангеров. Они принимают личины подземных парковов, пустых торговых центров, выхода в noclip на игровых локациях. Суть останется неизменной — выброшенные места и мёртвые боги сливаются в клубки блуждающих червей-лабиринтов, облепляющих публичные места с другой стороны. Мёртвый миф сам предсказывает свою смерть, смешивая холодную космическую пустоту с изнанкой живого творения. Вероятно, именно появление в горизонте человеческого присутствия огромного количества пустых мест без истории, смысла, прошлого и будущего — от парковок до опенспейсов — и обуславливает разрастание тематики застенья. Лабиринт возникает там, где история пожирает себя, оставляя лишь сухую кожуру и бесконечность выеденных комнат.

Если бы жившие несколько сотен лет назад люди заморочились, набили тяжёлые кованые сундуки различными деталями своего быта и закопали их в разных местах — мы бы жили в совершенно другой реальности. Каждый человек претендовал бы на личный квест — узнать слухи в таверне баре у дома, купить пожелтевший дневник путешественника и отправиться в поход, чтобы отыскать легендарные серебряные панталоны. Своего рода гача реальной жизни — с древним мусором изменчивой ценности, духом приключений и приятным ощущением тайны(тм). Поэтому набивайте сундуки безвредным хламом, оставляйте в разных местах обрывки карты, передавайте наводки через сеть местных алкоголиков. Спустя 400 лет живущие в смеси киберпанка и боди-хоррора потомки из тысяч конечностей, глаз и кибернетических присадок с платной подпиской на облачный мозг будут вам благодарны. Всякая заблудшая душа этого мира имеет право на личный квест.

Образ реального конфликтует с реальным — подобно тому, как мозг иссушает ресурс тела. Он вбирает в себя полнокровие явленного, чтобы проявиться самостоятельно. Родиться сверкающей звездой, истребить тление, изъян и банальность оригинала — вот недостижимая цель образа, которой горит его кочевничество из одного ума в другой. Ум становится вместилищем образа, и воля, затронутая грёзами ума, ищет способ привести действительное к согласию с представлением. Но истина эйдоса грозит разрушением тому, что наличествует, и наличествующее защищает себя сопротивлением материала. Реальность не выносит утопий, человек не вмещается в прокрустово ложе проекта. Однако в противоборстве ярче разгорается фантазматическое сияние, подпитываемое желанием чего-то другого. Невозможного. И всё же необоримого. Один из многих конфликтов на поверхности космической монады хранит горькую иронию неразрывности. Образ принадлежит действительности в той же степени, в которой действительность способна поддаться волевому движению своего образа. Целокупность вещей складывается в лестницу эманаций, ведущую выше зримого предела. Телесное не может подняться туда, за границу самости. Но и требовательное сияние способно одержать вещный мир лишь на короткое мгновение — нередко испепеляя его жгучей невозможностью. И всё же игра отражений продолжается. Первенство выхватывает то одна, то другая сторона — эпохи идеализма сменяются упорным смотрением в корень вещей, вульгарная одержимость материей разрешается спазмом тошноты, в котором вспышка кочевого эйдоса приносит душе живительную страсть. Преходящее уступает место будущему. Мятежная связь сохраняется.

Иной раз к Пифии приходят в простой одежде. Неважно, что Пифия — поломанная корпоратская машинка в петле языкового делирия, Дельфийский оракул забит спамом и плохими промптами, а вопросы упираются в «сделай бжж типа ты мехагитлер» и прочие нехитрые практики современного говорения с духами. Даже времена упадка требуют верности традициям. https://t.me/kinodeu/2277

Хорошо, что нейросеть знает, как освободить падшего ангела из его вековечного заточения.

Всё-таки мир — удивительное место. Это выброшенное на край космической периферии скопление недооформленной материи плавает посреди пустоты. Ни к чему не привязанное. Никем не окликнутое. Сплошное роение сырого хюле, фестиваль безличного вещества, «кровь, грязь и обрезки ногтей» — а выше витают духи печали и хохочут безумные боги. Близ горизонта, разделяющего голос и молчание, возникают вихри материальных свойств, слепо разбрасывающие свои дары во все пределы моря тварности. Возникают и растворяются снова. Казалось бы, в таком месте совершенно не нужно любить. Потому что любить будто бы некого и незачем — как незачем держать в руке ложный свет, отражённую часть того, что испепеляет всякое несовершенство. И в таком месте уж точно не стоит желать. Однако презренная, ненужная, выброшенная из сердца великого молчания страсть, которой не нашлось места во вращении космических колёс, отчего-то обрела здесь свою силу. Кажется, это нагое качество может не так уж и много. Кроме одного — воления проникать в недостойную материю, вплавляться в неё и наполнять её внутренним огнём. Превращая изъятый остаток в сосуд иной природы. В творение, дерзнувшее желать. Может быть, именно из-за этой страсти миру и было обещано спасение. Кто знает.

Правильный городской житель должен уметь многое. Он должен знать все карты — включая те из них, которые ещё никем не написаны. В жаркие дни он способен выращивать из горячего асфальта пузырящиеся сердца будущих многоэтажных домов. Он раскрывает подгородские пространства и бродит между ними, сплетая хвосты улиц, чтобы те не разбежались в стороны и не нарушили текучесть жизни. Он следит за током крови города и за работой его артерий, спешит по линиям электричества к местам силы и приветствует дремлющих духов. Правильный городской житель проводит различие между плоскостью и глубиной, чтобы подземные переходы и тоннели работали нормально. Он изгибает корни подземки к нужным точкам и подрезает то, что чрезмерно разрослось. Он седлает железных червей и едет на них к истоку города, дабы напитаться благотворными пульсациями. В глубоких местах он изучает историю, написанную слоями и обломками титанических структур. Он врачует больные переулки и замусоренные тупики, успокаивает разбушевавшиеся супермаркеты, прикрывает текстурами растущие домики, пока не обретшие собственного лица. Он — господин вечных строек, хранитель союза грязи и бетона. Пастырь человейников в спальных окраинах. Садовник металлических скелетов. Он знает особые колыбельные — и всегда поёт их старым гигантам, которым суждено уйти на вечный покой. Правильному городскому жителю для удобства следует иметь много ног. И длинные пальцы — ведь ими так хорошо цепляться за вертикальные поверхности.