Ложь постмодерна

Правильный городской житель должен уметь многое. Он должен знать все карты — включая те из них, которые ещё никем не написаны. В жаркие дни он способен выращивать из горячего асфальта пузырящиеся сердца будущих многоэтажных домов. Он раскрывает подгородские пространства и бродит между ними, сплетая хвосты улиц, чтобы те не разбежались в стороны и не нарушили текучесть жизни. Он следит за током крови города и за работой его артерий, спешит по линиям электричества к местам силы и приветствует дремлющих духов. Правильный городской житель проводит различие между плоскостью и глубиной, чтобы подземные переходы и тоннели работали нормально. Он изгибает корни подземки к нужным точкам и подрезает то, что чрезмерно разрослось. Он седлает железных червей и едет на них к истоку города, дабы напитаться благотворными пульсациями. В глубоких местах он изучает историю, написанную слоями и обломками титанических структур. Он врачует больные переулки и замусоренные тупики, успокаивает разбушевавшиеся супермаркеты, прикрывает текстурами растущие домики, пока не обретшие собственного лица. Он — господин вечных строек, хранитель союза грязи и бетона. Пастырь человейников в спальных окраинах. Садовник металлических скелетов. Он знает особые колыбельные — и всегда поёт их старым гигантам, которым суждено уйти на вечный покой. Правильному городскому жителю для удобства следует иметь много ног. И длинные пальцы — ведь ими так хорошо цепляться за вертикальные поверхности.

Наконец у меня дошли руки до заметки по Cultist Simulator. Постараюсь обойтись без серьезных спойлеров, но некоторые соображения озвучу. Игру выделяет ее структура — своего рода смешение cut-up и роевого подхода. В основе это все еще классический метод Алексиса Кеннеди: карточки с выглядящими бессвязно предложениями постепенно выстраиваются в микроистории и служат двигателем сквозного сюжета. В нашем конкретном случае — вознесения лидера культа в обрамлении тревожной, из полунамеков, картины деяний местных богов, Часов. Интересно, что в каком-то смысле каждая карточка является простым оператором, блоком кода и языка внутриигровых свершений. Карточки имеют по несколько аспектов. Некоторые из них запускают разные события и ситуации, либо являются таковыми. Другие служат петлями для управления вещами и выборами. Есть и базовые аспекты, принципы, составляющие своего рода алхимическое ядро карт и историй. К примеру, Лампада просвещает, обнажает жестокий свет разума и истины, Стук оформляет раны, двери, ключи и тайны, Мотылек охватывает телесные изменения, деволюции, хаос и блуждание тайными тропами. Таких алхимических принципов ограниченное количество, но они имеют первичное значение. Победа в игре во многом зависит от накопления конкретного «принципа», соответствующего устремлениям внутриигрового персонажа — пусть по итогу это и превращается в банальную гонку за уровнями. Из стихиальной сути аспектов исходит алхимический процесс игры. Мы участвуем в операциях блоков-глаголов, управляем криптоисторическим Деланием в лаборатории, представленной карточным столом. Карты необходимо «разыгрывать», передерживать, вплетать в местные событийные ряды, чтобы их не поглотила динамика угроз или неизбежная конечность. Негативные ситуации, наоборот, нужно «разрешать» через своевременное сожжение улик, трансмутацию, обмен или сокрытие карт в сторонних каруселях. Неофитов культа нужно не только развивать, но и давать задания, соответствующие их алхимическому принципу. Артефакты — чинить, языки — учить, экспедиции — кормить деньгами и талантами неофитов, обряды — накапливать, знания аспектов — обращать в то, что лучше отвечает «родному» принципу. Вся игра построена на связках желательных и нежелательных трансмутаций, полезных и вредных приобретений, на событиях, приближающих к конечной цели и кластерфаках, уничтожающих накопленный прогресс. Удивительно, как в алхимической рутине преобразования вытесняется, собственно, сама суть игры. Рассказывание истории через карты работает куда хуже, когда эти карты вращаются в десятке игровых машин, а соблюдение таймингов с недопущением катастроф имеют куда большее значение, чем чтение. Cultist Simulator — жестокая игра. И в механиках, и в тексте. Но за жестокостью механик очень легко упустить поэтическую инфернальность письма. Игра про создание культа от человека, написавшего мрачнейшие части Fallen London и Sunless Sea, не могла возвестить иной смысл — здесь будут самые страшные жертвы, которые только можно принести, и самые жуткие удовольствия из возможных. Будут смерти, старые закаты, восхитительные финалы, узники, мародерство, запретные ритуалы, чудовищные преступления, графичные трансформации, горькие выборы и неприятные последствия. Увы, эффективный менеджмент настолько эффективен, что за операциями, развитиями и отработками кризисов теряется дух происходящего. Требовательный геймплей противится попыткам склеить обрывки историй, дабы сделать их чем-то цельным и завершенным. Однако ключевой мотив, знакомый по другим играм Кеннеди, все еще сохраняет особую силу. Cultist Simulator — предостережение о пугающем упорстве, которое высасывает из жизни ее малые сокровища, заставляет совершать пугающие поступки ради черной истины существования. Чтобы в конце превратить человека в нечто иное. Большее, чем человек. Меньшее, чем человек. И потому наследие Fallen London и Sunless Sea рождает удивительные пересечения с происходящим в Культисте. Как мы знаем, можно дойти до конца, если получить шесть меток. Шесть меток, чтобы обрести седьмую, последнюю. Никто не должен искать Имя.

Согласно утверждению тёмных романтиков, каждый человек носит в себе своё чудовище. Или неопределённое чудовищное — то, что меньше человеческого ядра, меньше самой человеческой целостности. Меньшее порождает нехватку и жажду, оно всегда выпадает из формы, в которую пытается довоплотиться человек. Оно требует восполнения — но на своих условиях и в собственном хищническом модусе. Эта тема в культуре поднимается достаточно часто — изгоняемый обществом человек-волк предстаёт оборотнем социального порядка, восставший мертвец является как неделимое, взятое от тления и оскорблённое миром живых. Но помимо чудовищ в наличествующей форме блуждает и многое другое. Человеческое — одежда, целиком состоящая из карманов. Карманы раскрываются. Из них выпадают паразиты мышления, обломки идеологий, сухие листья, конгломераты вещей, жабьи пузыри, агенты и домовики, великие тщания и плоды добрых ремёсел. Ради последовательности всё перевязано ниточками, узелками, кусками ремней. Где-то там с места на место переползает и чудовищное. Иной раз в сравнении с неисчерпаемой глубиной человеческого оно сжимается до размеров мышки. Но все карманы однажды будут вывернуты. Что тогда останется в человеческом, если не их пустое молчание?

Музыка — страшная сила. В нелёгкие времена я вспоминаю великого Сида Барретта, который жизнью своей подтвердил эту аксиому. Злые люди утверждают, что Барретта разрушили таблы и неумеренная жизнь рок-звезды. Но это неправда — Сида уничтожила музыка. Точнее, забрала туда, на уровень повыше, где музыкой становится вообще всё. Но для обывателей внизу такая участь схожа со смертью — поэтому мы до сих пор читаем про «основатель Pink Floyd выжег свою личность попытками постучаться в Двери восприятия». Сид Барретт всегда слышал музыку — даже в детстве, когда дирижировал воображаемым оркестром. Другие люди не слышали, а он слышал. Ранний Пинк Флойд строился именно на этой «шутке посвящённого». Обыватели вкушали невнятные шумы, треск стекла в гитарном исполнении, растягивающиеся на полчаса соло и безразмерные психоделические полотна, которые опадали в зал поролоновыми хлопьями. Знающие люди постигали Музыку. Сид Барретт знал: музыка — кислота. Не та, что в колёсах, но та, которая заставляет твёрдые вещи таять. Как кусочек сахара в кипятке — и Сид таял. От музыки он переходил к изобразительному искусству и таинству перфоманса, но мир звуков и пауз в его голове уже заместил обычные пространственно-временные координаты. На одном из концертов Барретт полчаса простоял, дёргая одну и ту же струну, пока вся группа пыталась натужно импровизировать. Музыка в голове заменила музыку снаружи. Она заменила время, и время рассыпалось. Лучшей метафорой происходящего стал момент, когда Сид Барретт намазал волосы бриолином и размолотыми в руках таблетками. Он уложил эту смесь в несколько слоёв и вышел на сцену. Там, под ярким светом софитов он стоял, точно бисквит в креме. Бриолин плавился и стекал. Так Сид Барретт был похож на восковую свечу, и, когда свеча догорела, Сид закончился. Остался некий человек, который им уже не был. Этот человек разводил цветы и пытался записывать альбомы по смутным подсказкам истинного Сида из высокого мира звуков и пауз. Он сторонился журналистов, не зная, как объяснить им, что они ищут кого-то другого. Однажды он забыл, что существуют транспортные средства, и прошагал пешком десятки километров, пока не добрался до дома. И человек пошёл дальше. А Сид остался там, где звук заменяет визуальные объекты, расстояния, времена и события. Где не имеет значения, сколько длится одна нота, потому что за ней всегда следует призрачный хор. Такова настоящая музыка. Не барная имитация звуков за гонорар, но смерть миров — навеки застывший каданс в исполнении Эриха Занна.

Язык не бывает хорошим или правильным. Он должен подходить человеку, как его собственный дом. Крупица пустоты в сердце биологии с поразительной точностью узнаёт своё живое слово. Точно припоминает его — извлекает из глубин забытья, чтобы выйти по нему, как по мосту, к далёкому берегу. Но язык подвижен. Порой чувство узнавания сбивается, и человек обнаруживает себя под чужими звёздами, в мире, лишённом имён, вещей и явлений. Ужас, воспетый многими авторами — затерянность в слоях языка, в пустоши слова, которое больше невозможно воспринять. Человек умеет искать необходимое, меняясь по форме окружения. Подобно старому существу в панцире, он выходит под чужие звёзды и собирает осколки странно знакомых слов. Украшает треснувшую раковину понятиями, соцветиями, гроздьями миров. Собирает свой язык, ищет его — чтобы под куполом панциря замерцали добрые глаза узнавания и удивления. Потому что язык подходит человеку. Как его собственный дом. Забытый, но обретённый снова — в том же цикле колеблющегося припоминания.

Вопрос, тысячи раз переотражённый высокой и низкой культурой, явленный во множестве форм и ламентаций — что может изменить природу человека? Что угодно. Человек есть то, что само разворачивает себя в движении времени. В благодатной почве можно взрастить любые семена — философии, религии, магии. Можно превратить в личные небеса эго, травму, жажду или мечту. Колёса судьбы вращаются своим чередом, безусловно. Но человеческий материал внутри них ещё волен заполнять скромное пространство любым интересным ему способом. Если понимать философию (или отдельные философии, коих великие множества), как тренажёр, как способ плести кружева из своего разума — она будет работать и таким образом. Можно создать целую машину по превращению себя в сияющий проект. Впрочем, практичному духу современности отвечают и многие другие искусства. Изгибать жизнь в акт великой драмы на краю занебесной периферии, качать уровни, фармить ауру и сражаться с астральными пожирателями разума проще без всякой философии. В некоторых случаях сомнение умножает скорбь. А можно просто открыть дверь и уйти из дома ножей, в котором всё превращается в ремесло и навык. Неприменимость философии в реалиях мира эффективности позволяет совершить эту маленькую вольность. https://t.me/kinodeu/2199

Одно из несомненных достоинств философии — её тотальная ненужность, даже неприменимость в рамках современного мира. Что создаёт внутри этого мира карман, дополнительное измерение, наподобие аналогичного у древних христиан в имперском универсуме. Человек, вышедший за пределы своего ландшафта, узнаёт две вещи — повседневная суета вокруг него исполнена абсурдной, порой даже оскорбительной тщеты, а сам человек хрупок, страшно уязвим и неимоверно глуп. Но взгляд на мир из отрешённой дистанции позволяет этому самому миру удивиться. И обнаружить, что за пределами круга повседневности сущее хранит немало дивных тайн. Постоянное пребывание в философском регионе может менять привычки, устоявшиеся принципы, моральные установки и характер ориентирования в действительности. Но — и это принципиальное отличие от карманов древних христиан — философ не обязан взращивать новое измерение через своё тело и проживание себя. Философ вообще никому и ничем не обязан. Волны размывают берега философских регионов с той же неотвратимостью, а люди окончательно и непоправимо смертны. Вне зависимости от их поступков. Современность отрезает огромные пласты актуальной человеческой потенциальности, старых форм существования и каждодневных практик бытийного ориентирования. Она похожа на гладкий чёрный механизм, шлифующий вещь ножами, пока та не начнёт отвечать идеалу технической применимости, бесконечной воспроизводимости, функциональности и комфорта. Само по себе это не всегда плохо — сложно жаловаться на умный комфорт, если он избавляет от изломов и столкновений с хаосом, с абсурдным и сломанным движением недооформленной материи. Однако современность характеризуется редким сочетанием механической жестокости и полного непонимания её сути. Опять же, механическую жестокость нельзя понимать, как нечто отвлечённое, «то, что бывает с другими». Оценка людей и отношений с точки зрения их полезности, разъятие дел любого рода на «приносящие прибыток» и бесполезные, превращение вещей и мест в ресурсы, дегуманизация и создающее жизненную броню глумливое равнодушие не являются характеристиками отдельных людей и формаций. Создавая комфорт, современность не понимает сути этого комфорта, поскольку он никогда не является целью орудования ножами. Неудивительно, что любые зачатки умного избавления от изломов абсурда могут быть принесены в жертву... чему-нибудь не менее абсурдному. Это в том числе касается вопроса «съезжающей крыши» — выросшее из философских и структуралистских практик психоложество неспособно «починить» человека, но активно содействует пониманию сути человека, как механизма, которому надлежит быть починенным. Жажда тотальной эффективности в сочетании с безграничной готовностью вмешиваться в самые хрупкие области человеческого — черта не только внешних, но и внутренних воздействий. Той самой жажды «быть цельным», в основе которой лежит либидинальное устремление отсечь от души всё, что мешает ей родиться сверкающим алмазом. Наверное, тут следует радикально заявить, что философия неспособна в полной мере подготовить ум к ударам судьбы — поскольку удары, пограничность и травма являются постоянными и активными потенциями современности, её молотом, загоняющим человеческие формации в дом ножей. Но опять же, философ не обязан никому и ничем — то есть обречён на полную свободу. Эта обречённость позволяет возводить из себя что угодно. Волны равнодушны, человек смертен. На короткий миг свободы можно стать хоть горой, хоть храмом.

Вчера в Платоновском чате у нас была дискуссия (если честно, она там никогда не прекращается; но на то он и философский) - обсуждали утилитарность философии. Утилитарна ли она, элитарна ли, эзотерична, экзотерична, а если да, а если нет, то вообще зачем это все человеку. К слову, такие же вопросы почти всегда возникают и по отношению к магическим системам. Но про магию здесь уже много что писалось и объяснялось. Настали иные времена. Философия (как и магия; между ними вообще много общего) одновременно и утилитарна, и элитарна. Если ты ею занимаешься, то любое абсолютно занятие может стать философским (и/или магическим либо духовным) праксисом - танцы, бокс, садоводство, программирование и тд. Даже секс. Поясню. Если человек собирается штурмовать Эверест, как Виктория Боня (или К2, как Алистер Кроули), ему нужно подготовить тело. Зарядку поделать, растяжку, выносливость, дыхалку. Не факт, что поможет, но без этого он загнется на первых 500 метрах. Если человек планирует штурмовать духовный (либо магический) Эверест, ему нужно подготовить разум. Философия — такая вот зарядка для ума; way of thinking - способ мышления. Иначе он просто поедет крышей (это, между прочим, повсеместно наблюдается). Но если ничего не штурмовать, то и не надо никакой философии.

Я не особо люблю фильмы Тарковского, однако полагаю, что он производил весьма ценный вид онтотерапевтической субстанции. Эту субстанцию можно назвать метафизическим желе — с её помощью Тарковский замедляет ход времени, продлевает долгие сиропные клипы с бесконечными пасторалями, останками человеческой культуры и долгими размышлениями близ лесных полян. Метафизическое желе сохраняет трепетную эфемерность как раз за счёт обращения к метафизике — к лёгкому, текучему конгломерату вечных вопросов и обрывистых многоточий, которые конституируют язык Тарковского. Какая нам польза от метафизического желе? В век акселерации, где скорость становится характеристикой постоянных ошибок и неспособности угнаться за скользкими химерами желания, щербины мира превращаются в его раны. Метафизическим желе можно врачевать раненое бытие — пасторали, вздохи и вопрошания к небу изрядно раздражают человека современности, однако дарят надежду, что разрывы можно залечить, избежав губительного некроза. Поэтому Тарковским хорошо бы мазать пороги, заборы и дверные косяки. Пусть случайный прохожий подскользнётся, замечтается, растворится в бесконечном созерцании вещи, явления — зато какая онтотерапия.

В магазине попались необычные снеки — со вкусом стейка из крокодила. Интересная метаморфоза. Если раньше заменителям требовалось отражать феномены реального мира, быть проводниками возможных вкусов, запахов и желаний, то теперь знаки окончательно развязались с действительностью. Съесть крокодила в наших реалиях, положим, не легче, чем отведать земли близ перуанских некрополей. И это открывает нам дорогу к новым областям мнимодействительных ощущений. Что позволено теперь? Появятся ли конфеты со вкусом пыльного рассвета? Вода с добавками лунного экстракта, слёз харадра и сока анчара? Духи с растворённой памятью? Теперь можно ставить на стол пастрами с гранулами первородного арктического льда. Позволено пировать мармеладом из полуночного неба, леденцами вкуса холодных ножей, ирисом соцветий летейского берега. Свежий хлеб будет хрустеть, подобно ключу в ржавом замке. В глотке вина запоют диковинные птицы алых берегов. И ни одно чувство больше не будет принадлежать нашему островку реальности — потому что реальность всё это время была только прагматикой бренда, ныне воспаряющего к своему безумию.

Вполне очевидно, что концепция явленного постмодерна при условии наличия модернистского человеческого ядра — суть ложная история, теоретическая фикция, очередной шильдик на глобальном рынке идей. Настоящий постмодерн в ситуации глубокого укоренения иерархий, структур и оснований сознания невозможен. Длящаяся под его именем фанетия, к которой прикрепляют частные модернистские конструкты вроде безъядерной системы реминисценций, бессознательного письма, низвержения ценностей и ничтожения смысла, продолжается ровно постольку, поскольку на рынке идей это актуально до сих пор. Вечная переупаковка порядком истёршихся знаков. С постструктурализмом в целом происходит то же самое. Можно взять латуровское определение П, как продолжения структурализма после смерти самой идеи структуры. Можно продолжить суждения Лиотара о бесконечном разложении метанарративов, бреде распада и освобождении чистого неразмеченного желания. Всё это будет той же попыткой предпомышления несуществующего — тем более химеричной, чем дольше сам постструктурализм безуспешно пытается выйти за пределы «галлюцинирующего остова». Если бред навязывается конкретной структурой — как можно говорить о её преодолении, о состоянии «после» и «выше» всяческих структур? Ведь и сами постструктуралисты, чьим-то внешним намерением получившие этот шильдик, никакими ниспровергателями структурного себя не считали. Бодрийяр говорит о крахе прежнего порядка «благословенное-проклятое», о замене его бесконечно чистой и непогрешимой системой с опухолями собственного злого двойника, синтетически очищенного, выскобленного и поглощённого за обеденным столом. Но и он не утверждает, что этот безобразный кадавр вдруг с чего-то лишился скелета. Деррида, ведомый беспочвенным призраком свободной от теологизирующего знака речи, так и не смог поставить эту речь на какое-либо честное основание. А если бы смог, мигом утратил бы статус «постструктуралиста». Можно вспомнить и о методе деконструкции, взятом из вполне себе классической структурной феноменологии. Про Барта в контексте бреда знаков сказать вовсе нечего — Ролан Барт был честным герменевтом, и переопределение герменевтических оснований будто интересовало его больше, чем расслоения и сюрреалии, вписывающиеся в логику любого мифа. Можем ли мы при этом вывести какие-нибудь положения «постструктурализма», применимые к нынешней ситуации? Да сколько угодно — обратимость становления, конечность иерархии и расширение лежащего за её пределами, атомизация, переход к горизонтальным проектам, неинтерпретируемое молчание вещей, невозможность коммуникации и разнообразные пузыри аутсайда существуют повсеместно. На многих уровнях. Вопрос заключается только в том, что для выведения этих положений не нужно убивать структуру — больше того, её вообще нельзя убивать. Потому что негативные процессы заложены в неё так же, как в модерн заложены интертекст, отсылочность, бунт, крах предназначения, утрата божества, абсурд, постав и многие другие вещи. Современный бред до сих пор носит в себе того же предка — пребывающие в беспокойном сне кости Былого. Изменившиеся под знаками времени. Галлюцинирующие, скорбящие. Но не до конца погибшие — подлинные чудовища умирают тысячелетиями.

Исполненные крыльев и губ порноангелы с копьями света наперевес ровными рядами покидают небеса бесконечных патриков. Чтобы окончательно покарать идолищ болотных и вернуть тёмному люду ключ от интернета. Галактический эпос во многих актах. Грандиозно. (Всё ещё не психостимуляторный фанфик, нет).

Умер художник Владимир Шинкарёв, основатель Митьков. Творчество Шинкарёва почему-то запечатлелось мне по его книге «Максим и Фёдор», прочитанной ещё на заре юношества. Будто бы считалось, что эта книга сформировала в питерской богеме восьмидесятых своего рода склонность к кухонному дзен-буддизму, которым оправдывалось повсеместное бытовое пьянство. Истинно контркультура далёких времён. Но и сегодня читается неплохо — почти как пролог к великой «Москва-Петушки». Не мешает даже различная религиозная полярность. Пока Веничка упорно довершает свою последнюю одиссею к смеющимся ангелам делирия, которые эсхатологически измеряют, взвешивают и раскрывают его ударом шила в горло, герои «Максима и Фёдора» в полном согласии с дзеном разлагаются на первичное вещество в одних и тех же похмельных лимбах. Остаются только перетекающие друг в друга алкогольные субстанции, кухонные коаны, модный налёт восточной метафизики, советские колдырные локации и предпосмертные блуждания в замкнутых петлях. И что-то другое, совсем теперь неуловимое.

И касаемо Фишера: Фишера жаль, хотя вне личных выпадов всё сказано по существу. Приведение хонтологии к современным культурным основаниям — однозначно ценная и правильная штука. Но смешение капитализма с призраками, провозглашающее его победу и вездесущность на всех уровнях вплоть до уровня знаков, кажется фатальной ошибкой. Хотя в целом закономерной: обвиняя капитализм в заражении прошлого и будущего, левый сам создаёт замкнутую петлю. Из проигранной битвы, которая даже не начиналась, больше некуда и деться. Фишер, будучи умным человеком, прожил этот философский тупик от начала и до конца. С закономерным трагическим исходом. Возможно, те, кто с такой же готовностью впускает напитанного фантазмами демона-патриарха в свои сны, чему-нибудь научатся хотя бы через эту горькую историю. Впрочем, я до конца не уверен.

Благодаря одному из немногих реальных нейросетевых чудес, известному как автоперевод твитов и глобальные рекомендации, узнал, что Ник Ланд ещё существует в актуальном соцсетевом поле — и даже пишет про что-то кроме крипты, неореакции и синофутуризма. Ладно, опустим, что большая часть всё ещё про евреев, англомахию и воук-повестку, сам факт греет душу. Так вот, на днях маэстро разразился серией странных твитов о покойном Марке Фишере, дополнив их обычной шитпостерской нагрузкой. Если вкратце: Фишер убил себя напрасно, мог бы удержаться хотя бы ради своего ребёнка, капиталистический реализм опасен, а левые не вполне похожи на людей. Странный жест в сторону бывшего ученика, пусть даже с учётом резко разошедшихся путей, ну да ладно. Но меня искренне поразила буря дерьма, открывшаяся с этими твитами. Куча агрессивных комментариев про запёкшего мозги наркомана, про вылизывание фашистского сапога, про неактуальность Ланда относительно Фишера. Даже пародийный аккаунт из бездн ада вылез, в точности как у нашего философского дедушки — в целом такой же одномерный и плоский. И как бы ладно — что наверху, то и внизу, давно можно было догадаться. Но я отчего-то каждый раз поражаюсь этой агрессивной нищете духа без крупицы возражений по существу. Вот теперь приходится констатировать, что дискурс вокруг философских фигур беден, печален и неимоверно хуёв вообще везде.

И увы, опять нам придётся вернуться к безблагодатному — к чтению современной политики через континентальных философов. Это всё очень нехорошо и неполезно. Когда-нибудь я исправлюсь — пока же приходится работать с тем, что есть. Как работает симулякр в контексте современности? Это не феномен, полностью утративший всякую связь с реальностью — такая трактовка популярна, но она не даёт никакой возможности работать с инструментарием симулякров. Потому что какой смысл вообще работать с призраком, с эфемеридой из миров воображения? Но симулякр — не призрак. Даже совсем наоборот. Симулякром является синтетический феномен, как правило, упорно конструируемый через наличествующую реальную форму. Этот феномен вворачивается в конвенциональную реальность, пока та не «забывает» об его изначальной сконструированности. Лучшая из трактовок симулякра, наверное, лежит в плоскости симулируемого психического расстройства — человек способен долго и упорно имитировать симптомы такового, но имитация перестаёт быть имитацией, когда окружение молчаливо принимает симулянта за психа и начинает относиться к нему соответствующе. Из подобного же процесса проистекает и реальность травмы, о которой я здесь так часто говорю. Симулякр — суть операциональная часть мира, режиссируемый симптом, имитация к неразличению. «Ходи, как они, пока они не начнут ходить, как ты». Но это не разрыв с реальностью; наоборот, с пластичным продуктом симуляции гораздо проще работать. А вот исторгнуть таковой продукт из системы уже сложнее. Как минимум, нужно совершить разборку процесса симуляции, показать его фиктивные основания, паразитизм за счёт конвенций и багов общества. Но на современных голых королей теперь недостаточно одного честного паренька. Пока длится подобное положение вещей, симулякры так и будут распространять печальное тление во все пределы скорбного существа. И проблема рыжего человека, равно как и проблема поломанного андроида до него, равно как и проблема вообще всех архитекторов биовласти и политических лицемеров в разных концах карты — не проблема конкретного индивида. Это закономерное следствие того, что политика была заражена разномастными симулякрами, пронизана херово сконструированными аппаратами влияния на действительность, увенчана кучей рычагов и кнопок, мудацкими шифровальными машинками и чёрными ящиками. Профанация политического совершалась не одно десятилетие. Ныне механизм лишь открывает своё больное нутро со складками, разрывами, виртуальными вставками, дегенеративными операторами и машинным террором под соусом обещаний всеобщего благоденствия. Но порядки симуляции работают. Настолько хорошо, насколько это возможно внутри общей поломанности. Истирание знаков и значений работает тоже. Мы ещё увидим новый тип спид-политики, в которой обещания будут даваться и отменяться с каждым случайным щелчком больного разума. Мы увидим недопустимые идеологические скорости, на которых ветхие государственные протезы будут отрываться и размалывать целые регионы сущего в пюре. Мы увидим кретиническое вайбование властных фигур, принятие решений без несения ответственности, опасное проникновение фантазмов в код международных взаимодействий. Мы уже видим. Но симулякры всего этого можно наслаивать друг на друга бесконечно. Ведь синтетическими феноменами так легко и приятно управлять. Всегда забывается главное. Рано или поздно они будут ходить, как ты. Вот только и ты сам никуда уже не денешься от собственных шагов.

Самые кассовые политические трактаты 2026 года: «Фантомные угрозы, обещания, договорённости — как изгнать реальность из сущего». «Перемирие на две секунды: спидран любимых исторических событий». «По ту сторону пиздобольства: открываем измерения лжи в каждом отдельном слове». «Новая энергетика. Мастерство прогрева народов до высочайших температур». «Мы добили Бодрийяра: превращаем крах ценностей в перформанс». «Убийственная шутка: мировой рынок в 2026 году». «Я создал рыжую тульпу, но она съела экономистов, сломала политическое и впустила в мир шогготов». «Отрицательные значения интеллекта: теория и практика». «Вопрос существования гомункулов (теперь закрадываются сомнения)». «Битва экстрасенсов против эпилептического припадка — угадываем ключевые события завтрашнего дня».

Детка, а это не тебя случайно упоминают во всех мировых СМИ? Потому что сегодня ты сияешь, как ядерная эскалация! (Скинь жопу)

Да, холодная гиперсексуальность бимбо, умноженная сущность их изначальной красоты — суть чистый конструкт замещения. Нечто столь совершенное попросту вытесняет свою первоначальную суть. Предел витальности изгоняет из тела его личный изъян, чтобы недостаток разлился по всей природе возведённого в культ великолепия, обратился поражающим недугом: чужеродностью и бесконечной дистанцией, лишающей сияние его человеческого смысла. Красота перестаёт быть красотой и становится чем-то другим. Пластика вытесняет идеал телесной гармонии и переподчиняет его медиуму жертвенного избытка. Наконец, жажда предельного потребления обозначает сырое, порноангельское отношение к миру — владение им без всякой способности различать ценность за пределами цены. Бимбо желает обладать тем, что само диктует желание обладать — даже здесь стремление владеть чем-то конкретным выворачивается в подчинение слепому импульсу вожделения. Поэтому одним людям бимбо кажутся восхитительно совершенными, а другим — жуткими, непостижимо отталкивающими созданиями. Вопрос льдинки Кая в глазу — понимания строгой геометрии мира, предельности его нерассуждающих вещей — возносит бимбо к высотам восхищения. Стремление же к человеческому и слишком человеческому заставляет бежать от неё прочь. Каждому времени своя Машина желаний.

День Дурака в 2026 году: - Интернет закрывается; - Привратники добивают выживших; - Щедрый поток мемов превратился в жалкие струйки, к которым приникает иссохшее племя; - Так вершится Великое очищение; - Все жгут тряпки и смеются; - К0РМЛ3НИ3 никогда не останавливается; - Общение буквами утрачено; - Люди учатся пылающим танцам и говорению свагой; - Базарные торгаши продают последнее средство от блокировок; - Клоунский мир заражает нутро твоего смартфона; - Бесноватые оглашают новый запрет; - Нечестивые абоминации из десятков обходных сервисов наследуют место праха; - Земли интернета распадаются в лоскутки, исчезают в глубинах беспредельного; - Админы доедают разъятое тело Телеграма; - Чтобы усыпить бдительность привратников, нужно отрастить три конечности и множество глаз; - Тёмные слова ворочаются под языком; - На площади обмениваются цифровыми артефактами; - Фрагменты последней культуры с пыльных жёстких дисков исчезают в костре непроизводственной траты; - Осклизлые бездны Веб 1.0 поглощают неосторожных странников; - Никто не знает, что находится по ту сторону Очищения; - Карнавал кончается творением нового мира.