ЕГОР СЕННИКОВ

О животной ненависти и глубинном сопротивлении: несколько слов о сериале «Не говори ничего» На днях начал смотреть сериал Say Nothing («Не говори ничего»), который в конце ноября был выпущен Disney+ и представляет собой экранизацию одноименной нон-фикшн книги Патрика Рэддена Кифа. Это история Северной Ирландии, вооруженной борьбы Ирландской Республиканской Армии против англичан на протяжении нескольких десятилетий, рассказанная через биографии известных бойцов ИРА — Долорс Прайс, Брендана Хьюза и, конечно, Джерри Адамса (хотя, памятуя о его публичной позиции, каждая серия заканчивается плашкой о том, что «Джерри Адамс всегда отрицал свое участие в ИРА и настаивает на том, что не имел отношения к террористической деятельности»). Сериал я пока не досмотрел, добрался только до его экватора, но уже некоторые выводы себе хочу позволить сделать — и о сериале, и о предмете разговора. Прежде всего, очень впечатляет интонация и стиль, в котором выдержано повествование. Оно пока что удачно балансирует между этакой криминальной сагой (в декорациях политически-шпионского боевика) и социальной драмой, оно не лишено юмора, но шутки здесь горькие, а обстоятельства, в которых ими обмениваются — мрачные и страшные. Напугав в первом эпизоде ужасами английской оккупации Северной Ирландии (блокпосты, кровь, пытки, расстрелы демонстраций, сегрегация), повествование делает разворот в сторону бойцов ИРА, показывая их путь в сопротивлении и все большее количество насилия, которое они применяют по отношению к своим врагам. Но все же и здесь удается избежать полного слияния повествования с точкой зрения самих бойцов ИРА — и для этого нам рассказывают историю Джин МакКонвил, многодетной матери (10 детей!), которая в конце 1960-х переехала в многоквартирный жилой комплекс Divis Flats в Белфасте — по сути, это была гигантская крепость для ИРА. Местные жители-католики помогали бойцам ИРА, обеспечивали укрытие, прятали тех, кто был в розыске — и Бог знает, что еще они делали. МакКонвил же по этим правилам жизни и не играла, что для нее закончилось трагично: в 1974 году ее похитили из собственного дома и потом застрелили (тело найдут лишь в конце 1990-х — по наводке ИРА). Десять детей остались сиротами, ни одна группировка не взяла на себя ответственность за ее смерть, но с годами росла убежденность, что ее казнь была санкционирована и организована бойцами ИРА, которые таким образом то ли решали какие-то свои внутренние конфликты, то ли хотели послать сигнал всем сомневающимся. Так или иначе, сериал устроен как скорсезевская по духу притча о том, как насилие пожирает всех, кто в нем участвует — и тех, чья мотивация с самого начала бесспорна, и тех, кто сидит на военных базах, пытаясь править непокорной землей железной рукой. Это колесо насилия в итоге давит всех, никто не уходит таким же, каким и был, а спустя десятилетия войны некоторые дожившие до конца ветераны, смотрят в зеркало на себя и все, что они могут сказать — повторять вслед за полковником Курцем: «Horror, horror, horror». Очень здорово, что в последние годы появилось сразу несколько сериалов, которые заставляют по-новому взглянуть (или открыть для себя в принципе) историю ирландского сопротивления; здесь мой фаворит, конечно, Лиза МакГи, которая сделала в значительной степени автобиографический комедийный сериал «Derry Girls» о взрослении в оккупированном городе (этот ситком я рекомендую всем и вся, посмотрите — не пожалеете). А для меня же всегда эта война казалась каким-то пиком абсурда и противоречия; загадкой всегда было именно удивительное неприятие англичанами ирландцев, которое, кажется, было константой для любого политика: хоть Кромвеля, хоть Энтони Идена, хоть Черчилля. И та гибкость, которой отличались британские колониальные чиновники в самых разных местах империи, полностью исчезала в Ирландии — здесь все время в ход шли самые лобовые, грубые и жестокие инструменты. В итоге, все это практически не оставляло северным ирландцам шансов на компромисс — а ведь люди их любят. Но нет. Так, в войне, и провели долгие десятилетия.

Год ещё не успел закончиться, дорогие подписчики, а у нас уже для вас есть подарок — качественная и очень содержательная папка с каналами наших друзей! Лучшие исторические, краеведческие, искусствоведческие и культурологические каналы! — Древность и современность, война и мир, люди и события — буквально всё от Адама до Саддама. И на каждый из них решительно рекомендуем подписаться! Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты». Как это работает: — Кликаете на гиперссылку — Нажимаете "Добавить папку" — Выбираете интересующие каналы — Делитесь с друзьями — Наслаждаетесь подборкой!

Почему мы помешаны на ностальгии и причем тут альбом «Гойда» Тейлор Свифт могла петь то же самое и в 1980-е, зумеры пересочиняют пост-панк, а Константин Кинчев в новом альбоме поёт о том, как тревожится от KPI и ноутбуков. Однако всех их важно услышать, понять и полюбить. Во всяком случае, вы это точно захотите сделать после того, как послушаете гостя нашего нового выпуска Юрия Сапрыкина — журналиста, музыкального критика и человека, профессионально хватающего дух времени. С ним мы поговорили в рамках нашей рубрики «Вечные ценности», которую делаем вместе с брендом NIKI, и в которой каждый герой олицетворятет собой что-то постоянное и важное. Ну, и совершенно логично, что Юрий в данном случае превращается в синоним слова «гуманизм». Скорее включайте самый душеспасительный выпуск этой недели на всех платформах! Youtube VK Video

Классик заболел Продолжая день Солженицына, Егор Сенников отвечает Сергею Простакову на его мнение о писателе и предлагает задуматься о той его стороне, которую можно было бы назвать мрачной, даже темной. Да только называть, кажется, уже некому. — Слушай, Солженицын — это очень просто! Я прислушался. Лучезарный юноша, ехавший рядом со мной в трамвае, вел беседу со своим попутчиком, несколько полноватым молодым человеком. — Это, в общем-то, антисоветское манихейство, чисто такая диссидентская вещь. Говорить не о чем, — подытожил юноша. Я перестал слушать: с таким мнением я был уже знаком, но оно мне не казалось достаточным. Нет, с Солженицыным не все просто. Само упоминание его имени в моем детстве производило странный эффект. Люди спорили о нем в газетах и на радио, обсуждали его ложь и правду, коверкали фамилию и высмеивали манеру одеваться. Но самым странным в этом всем было то, что говорили о нём все равно как о такой глыбе, которую с дороги не сдвинуть, не обойти её никак — она лежит, открытая небу и солнцу, порастает мхом, но исчезать никуда не собирается. И, что совсем уж удивительно, речь-то шла о всё ещё живом человеке, который давал интервью, появлялся на телевидении, к нему домой приходил Путин и бесконечные телевизионщики. И читая Солженицына, ты идешь и взрослеешь в своих взглядах вместе с ним. От, как позднее стало понятно, робкого, подцензурного «Ивана Денисовича» движешься к «В круге первом». Тот ошарашивает тебя масштабом, идеей, точностью выделки и мощностью высказывания. Ты сам будто бы проваливаешься в сталинскую шарашку, страдаешь в кабинете у Абакумова и потеешь в приемной у Сталина — а затем несешься по адской лестнице вниз. Ты потрясен, ты раздавлен, ты ошарашен, тебе нечего возразить — ты готов слушать, что же будет дальше. Но вот чем дальше ты движешься по реке мыслей Александра Исаевича, тем больше появляется вопросов без ответов. И это сбивает с толку. Манера его изложения мыслей в чем-то похожа на ленинскую: тезис, антитезис, синтез; тезис, антитезис, синтез… Свои мысли нужно подвергать сомнению, критиковать — лишь так они очищаются и становятся полновесными и живыми. Но вдруг в этой машине что-то начало коротить. Так бывает почти со всеми. Особенно это хорошо заметно обычно у режиссеров: в какой-то момент миры, создававшиеся мощным умом и фантазией, начинают в новых картинах меркнуть, тускнеть, уменьшаться. Шестеренки не крутятся и лишь иногда в том, что ты видишь, встречаются отблески прошлых достижений. Нечто подобное случилось и с Солженицыным. Осмысляя российский XX век, он унёс себя в некий странный параллельный мир и стал слать нам из него сигналы. И расшифровывая их, мы видели всё более странные картины. Темы, которые когда-то были фоном, выходили на первый план. Нелюбовь к сталинской руке начала чрезмерно уравновешиваться обожанием руки столыпинской, да и государевой в принципе. Антисемитизм выходил из тени на авансцену. Самокритика исчезала как жанр, а ощущение бесконечной правоты затопляло всё. И вот на это смотреть уже было совсем не так интересно — но это ладно. Чувствовалось, что все эти идеи о правильной крепкой руке — суть опасные химеры, которые разойдутся, переварятся в некоторых головах и начнут воспроизводиться во все новых и новых формах. И за «Как обустроить Россию» вырастет целый лес брошюр и статей — поменьше, попроще, но гораздо прямолинейней. Идеи вообще вещи крайне живучие и летучие, как споры гриппа, они не разбирают где поселиться. А вот в отличие от эпидемии, тот кто их выпускает в мир, должен иногда чувствовать, что совершает что-то не то. Что-то опасное. Что-то совершенно нежеланное. Конечно, вирус Солженицын в острой форме подхватил во время работы над «Красном колесе». С пыльных страниц старых газет вдохнул в себя мыслей опасных, тревожных. И не нашёл лекарства. Или и искать его даже не стал. А чихнул на лист — и все эти идеи пошли гулять по другим головам. И в жизни нашей стало всё очень непросто. #день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе

Солженицына превозносили при жизни до небес, а проклинали до седьмого колена. Остановимся на тех кто проклинал, или предупреждал, или всего лишь советовал. В любом случае, признаем за критиками где-то последовательность, где-то даже смелость, а где-то и прозорливость. Григорий Померанц раньше других разглядел в Солженицыне националиста-утописта, идеями которого воспользуются обязательно нечистые на руку люди. Захар Прилепин продолжает оставаться самым непремиримым противником нахождения книг писателя в школьной программе. Ярый критик советского строя Александр Зиновьев считал Солженицына виноватым в том, что целились в коммунизм, а попали в Россию. Великая Ахматова настойчиво просила Солженицына стихов не писать и никому их не показывать. Отдадим и должное самому писателю — он полемики не боялся и был её мастером. Это споры с Померанцем вдохновили его на описание «образованщины». В дискуссиях с Сахаровым Солженицын окончательно осознал себя как почвенника-традиционалиста (хотя и в очень оригинальной версии). А стихов после общения с Ахматовой он действительно больше не писал. #день_Солженицына #цитаты_на_кенотафе

Поговорим о литературе: спонтанное выступление Константина Мильчина в Белграде Что происходит с русскоязычной литературой в последние годы? И происходит ли что-то? И если да — то как в этом разобраться. Вопросов много, а самим в них не разобраться. Поэтому уже в эту субботу, 7 декабря, соберемся в Белграде в кофейне Polje и поговорим об этом с литературным критиком Константином Мильчиным (надеюсь, что его чудесная борода поместится в небольшой кофейне). Если без шуток, то хочется поговорить о многом: и о том, какие писатели зазвучали громче, как справляются со сложными темами, чьи звезды померкли, а чьи — восходят. Встречу проведу я, но важнее всего вопросы гостей и друзей. Обязательно приходите! Белград, кофейня Polje, Сараевска 42, суббота, 7 декабря, 18:30. https://polje.timepad.ru/event/3150778/

И напоминаю!

Поговорим о литературе: спонтанное выступление Константина Мильчина в Белграде Что происходит с русскоязычной литературой в последние годы? И происходит ли что-то? И если да — то как в этом разобраться. Вопросов много, а самим в них не разобраться. Поэтому уже в эту субботу, 7 декабря, соберемся в Белграде в кофейне Polje и поговорим об этом с литературным критиком Константином Мильчиным (надеюсь, что его чудесная борода поместится в небольшой кофейне). Если без шуток, то хочется поговорить о многом: и о том, какие писатели зазвучали громче, как справляются со сложными темами, чьи звезды померкли, а чьи — восходят. Встречу проведу я, но важнее всего вопросы гостей и друзей. Обязательно приходите! Белград, кофейня Polje, Сараевска 42, суббота, 7 декабря, 18:30. https://polje.timepad.ru/event/3150778/

лет пятнадцать назад сидел в квартире Сергея Микаэляна, режиссера «Премии» с Олегом Янковским и «Влюблен по собственному желанию» с Олегом Янковским. сидел в полнейшем смятении: это было мое первое интервью в жизни. себя я ощущал маленьким, пустоватым. передо мной был ветеран Второй мировой, мастер Ленфильма, при мне — новенький диктофон от родителей и вопросы, сыпавшиеся из карманов. мне тогда казалось, что интервью пишется вроде стенограммы, без редактуры, начисто. думал я так недолго, поскольку получил нагоняй от мастера за стенограмму вместо складного текста. в эту среду мы с Егором покажем в «Порядке слов» фильм Микаэляна «Гроссмейстер» про молодого шахматиста по кличке Хлебушек, которому незамутненная любовь к игре мешает сметать фигуры с доски. мы вспомнили: за пять лет до фильма на русском языке за рубежом вышла «Защита Лужина» — с прицелом на подпольный посев в среде советской интеллигенции. и сценарий Зорина местами сближается с набоковским текстом, как если бы роман прошел жернова советской производственной драмы. труд шахматиста как производство ходов на доске; сданная партия как несчастный случай на производстве, результат внутренней поломки. и если Набоков расчерчивал чёрно-белыми клетками квартиру Лужиных, Микаэлян из проклятой «свемы» тщится выжать цветовое решение, чтобы от клеток уйти в семидесятническую неоднозначность. приходите в «Порядок« 4 декабря — будем возвращать себе это кино. бесплатная регистрация тут — https://poryadok-slov-event.timepad.ru/event/3138629/ ~ Никита.

Обратите внимание и приходите на показ!

Я уже говорила, что во Вспышке много уникальных илюстраций. Конкретно эта газетная 1989 года не вошла в текст, так что поделюсь здесь. Вообще ВИЧ и позднесоветская визуальная культура вполне могли бы стать темой для диплома или диссертации. Источников масса и никто их пока системно не анализировал. В том числе куча архивных плакатов, которые присылались художниками на конкурсы (как в этом случае). Меня поразило, что практически все позднесоветские плакаты и газетно-журнальные иллюстрации по теме ВИЧ аппелируют только к одной эмоции - страху. Плакаты не информировали, не поддерживали, не выражали сочувствовующие, а только пугали смертью. Конечно, это сейчас смотрится дико, когда вирус больше не приговор (при условии доступа к медицине), а тогда антиретровирусной терапии еще не существовало. И все равно, если сравнить с плакатами других стран, довольно интересно.

Открытые двери, закрытые шторы и бег времени На склоне горы, на высоте почти в 2 километра, лежит загорелый пожилой мужчина. Чуть ниже по склону — сачок; выпал из рук при падении. Мужчина смотрит в небо, даже слегка усмехается, но это как в анекдоте — «Доктор, больно только когда смеюсь»; кружится голова и не получается встать. Над головой его проплывает кабина канатной дороги, в ней туристы. Он призывно машет им рукой, а они машут в ответ, думая: о, какой веселый старик. На обратном пути кондуктор понимает, что старик может веселый, но лежит на том же месте больше двух часов. Владимира Набокова спасают. Травма даже не оказалась такой уж серьезной. Слава Богу, а то ведь мог бы быть такой комичный финал большой жизни. Революция, гражданская война и эмиграция навсегда изменили его жизненную траекторию, отправив его в параллельное измерение. Фантасмагория переездов, чужих языков, новых миров и людей, которых он никогда бы не встретил в Петербурге. И внутри, конечно, не мог не появляться время от времени вопрос: «а что если бы…». Двойники, альтернативные реальности — регулярная тема набоковских произведений. Доходит до параллельных миров, Анти-Терр, Владимиров Владимировичей Н. И он всегда шел вперед: движение его поступательное стремление вверх, к новым формам, взглядам, рубежам. Ничего застывшего, постоянная переменчивость и идеальность формы. Он всегда словно хотел идти быстрее, чем бежит время. Он вообще любил шутки про время: коллега по Корнелльскому университету вспоминал, что Набоков мог взглянуть на часы и сказать — у меня 8:15. А что у вас? Отмотаем же часы на полтора десятилетия назад. Хоронят Бориса Пастернака. Проходят мимо одной переделкинской дачи, в которой задернуты все шторы, выключен весь свет. Это дом Константина Федина. Потом он скажет, что болел, что не мог прийти — но все всё поймут. Когда-то он был реэмигрантом. В 1913 году поехал учиться в Германию, да так там и застрял, оказался, по сути, на положении военнопленного — только свободы у него было чуть побольше. Играл в немецких театрах, завязывал дружеские и романтические отношения, знакомился с настоящими русскими военнопленными. При первой же возможности выбирает родину: в 1918 году несется в Советскую Россию. Едет не в родной Саратов, а в Москву — и проходит всего несколько лет, как становится писателем, участником Серапионовых братьев и автором романа «Города и годы». Произведение ныне полузабытое, но напрасно: эпопея войны, эмиграции и гражданской войны им описана так, что словно задает рамки всех других произведений того же типа. Главный герой, конечно, гибнет — в новом советском мире ему места нет, а судьба Юрия Живаго еще не была описана и предсказана. Федин этим романом продлил себя в истории и сделал имя, но… Но в том-то и дело, что в похолодевшем мире 1930-х годов, ему вскоре пришлось запахнуться в пальто. Впрочем, человек из СССР, он ездит в межвоенные Берлин и Швейцарию то для лечения, то с государственными задачами — не набоковский эмигрант, а человек с положением. Крайне неустойчивым В конце 1930-х к нему придут. Он посмотрит ордер и увидит, что тот выписан не на него. Скажет: «Плохо работаете, товарищи. Дача Бруно Ясенского вон там». Его отпустят. Ясенского расстреляют в сентябре 1938 года. Многие, кому удалось пережить 1930-е, запахнулись в это пальто, спрятались в нем, в надежде пережить. У некоторых в 1950-х получилось из него выползти. Но не у Федина. Он так и остался человеком в этом футляре, не позволив себе открыться. Стал литературным чиновником: и уже в этом качестве отвернулся от старого друга и соседа Пастернака, сыграв свою роль в запрете «Доктора Живаго». Позднее он же поспособствует невыходу «Ракового корпуса». Но главное — литература. Тексты послевоенного Федина — почти сплошь мемуарные. Он смотрит в прошлое, мучает свой роман годами, но не выходит. Время ушло — и только старые друзья помнят каким он был. Они умерли с разницей в две недели, в июле 1977 года. Один так и остался в своем прошлом, другой — и сегодня поет сиреной. #сенников Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Боб Денар (1929—2007) – король наёмников, ландскнехт ХХ века и просто агент французского империализма. Урождённый Жильбер Буржо происходил из провинциальной крестьянской семьи. Оружие в первый раз в руки взял в 15 лет – говорят, участвовал в Сопротивлении, но это не точно, как и многое в его биографии. По призыву попал в военно-морские силы, а в их составе на колониальную войну в Индокитай. Из армии был изгнан за мордобой. Как многие французские крестьяне, Жильбер придерживался националистических и ультраконсервативных взглядов. Так, в 1954 году он был арестован за подготовку покушения на главу правительства Франции. Буржо не мог вынести возможности предоставления независимости колониям. Год его продержали в тюрьме, но ничего доказать не смогли и отпустили. Скорее всего, причиной прекращения судебного преследования была вербовка французскими спецслужбами. Буржо сотрудничал с ними всю оставшуюся жизнь. 1960-е годы были золотым временем международных наёмников и авантюристов. Европейские державы судорожно пытались удержать под контролем бывшие колонии. На их территории СССР и США вели прокси-войны. В новых независимых государствах шёл кровавый передел имущества и власти. Масса оружия, оставшаяся после Второй мировой, хлынула в Азию и Африку. Туда же устремилась масса молодых мужчин, с боевым опытом и без, в поисках лёгких денег и острых ощущений. В 1961 году Жильбер под новым именем – Боб Денар – поступает на службу сепаратистов Катанги Моиза Чомбе. Так начался новый этап в жизни нашего героя. До конца 70-х годов Боб Денар воюет, участвует в карательных операциях и вооруженных переворотах на территории Конго, Гвинеи, Родезии, Габона, Анголы и Заира. Его деятельность в это время руководствуется 2 принципами: борьба с коммунистами и социалистами и сотрудничество со спецслужбами Франции. Денар был одним из двигателей проекта Франсафрика – сохранение контроля над континентом при формальном предоставлении независимости. Примечательна в карьере Боба попытка создать в Африке Тортугу – независимое государство-базу для солдат удачи. В 1967 году он поднимает мятеж наёмников и жандармов в Конго, но выступление было подавлено войсками президента Мобуту. У Боба Денара был своей кодекс. Он никогда не допускал насилия в отношении белого населения Африки, даже если его творили работодатели наёмника. В 1975 году Денар появляется на Коморских островах и тут же свергает президента. Вопреки своим принципам, к власти Боб приводит коммунистов. Спустя 3 года он возвращает на место прежнего президента и становится командующим гвардии. Денар принимает ислам, приобретает сеть отелей, скупает земельные участки, укрепляет личное влияние и свою власть в стране. В 1989 году президент отдал приказ о разоружении гвардии. Однако, он погиб при невыясненных обстоятельствах через несколько дней, а Денар через ЮАР оказался во Франции. В 1995 году Боб с небольшим отрядом попытался вернуть власть на Коморских островах. Попытку переворота сорвал французский спецназ. В конце 1990-х — начале 2000-х казалось, что эпоха наёмников навсегда ушла в прошлое. Реальность опровергла эти представления. И хотя в 2006 году Боб Денар был осуждён французским судом за участие в преступном сообществе, на деле он не отсидел ни дня – здоровье было подорвано. В 2007 году Боб Денар умер.

Из статьи Евгения Евтушенко про белградский кинофестиваль Fest в 1980 года — все-таки так непривычно читать о фильмах в непривычном переводе, а фамилии и имена режиссёров в незнакомой транскрипции. Полянский, Радлей Скотт, Герцог...

Люблю такое И.П. Воргасов - "Беседа товарища Сталина с нагайцами - рыбаками и зверобоями в период его ссылки в Туруханском крае в 1916 году", кость мамонта, резьба, Тобольск, 1938 Из товарища Сталина мог бы получится неплохой антрополог (вот еще один пример). Уехал бы, как Богораз учится к Боасу, и руководил бы потом Комитетом по содействию народов северных окраин и писал бы про них книги.

Строить новое там, где можем, а не там, где хотим

В Маньчжоу-Го японцы создавали совершенно новое государство, которое теоретически было независимым, а это означало, что не было ограничений на политику, которую могло проводить новое государство, и многие выпускники университетов в Японии, несмотря на то, что выступали против социальной системы, существовавшей в самой Японии, отправились работать в Маньчжоу-Го, полагая, что они смогут провести там реформы, которые могли бы позднее вдохновить общество на аналогичные реформы в Японии. В самой Японии было невозможно провести какие-либо реформы, поскольку сама мысль об «изменении кокутая» была преступлением, что заставило многих левых выпускников японских университетов уехать работать в Маньчжоу-Го. Они считали, что могут совершить социальную революцию, которая была невозможна в Японии. К 1933 году японское государство по существу уничтожило как Социалистическую партию Японии, так и Коммунистическую партию Японии с помощью массовых арестов, что заставило многих японских студентов-левых прийти к выводу, что перемены в Японии невозможны. но все еще возможны в Маньчжоу-Го, где Квантунская армия, как это ни парадоксально, спонсировала политику, неприемлемую для Японии. Великая депрессия затруднила поиск работы для выпускников университетов в Японии, что сделало перспективу хорошо оплачиваемой работы в Маньчжоу-Го очень привлекательной для выпускников японских университетов, которые в остальном были бы неполностью занятыми. В Маньчжоу-Го японское государство создавало целое государство заново, а это означало, что Маньчжоу-Го отчаянно нуждался в выпускниках университетов для работы на недавно созданной государственной службе. Одним из таких людей был Тачибана Шираки, который когда-то был марксистом, который после ареста стал фанатичным правым. Тачибана отправился в Маньчжоу-Го в 1932 году, провозгласив, что теория «пяти рас», работающих вместе, является лучшим решением проблем Азии, и утверждал в своих трудах, что только Япония может спасти Китай от самой себя, что полностью отличалось от его предыдущей политики. где он критиковал Японию за эксплуатацию Китая. Другие левые активисты, такие как Огами Суэхиро, отправились работать в Маньчжоу-Го, полагая, что там можно провести социальные реформы, которые положат конец «полуфеодальному» положению китайских крестьян Маньчжоу-Го, и что они могут использовать Квантунскую армию для проведения левых реформ в Маньчжоу-Го. Огами перешел на работу в отдел «сельскохозяйственной экономики» отдела социальных исследований Южно-Маньчжурской железной дороги, где писал отчеты о сельской экономике Маньчжоу-Го, которые использовались Квантунской армией. Многие идеалистически настроенные молодые японские чиновники, считавшие, что они могут провести «революцию сверху», которая сделает жизнь простых людей лучше, изменились из-за того, что власть «ударила им в голову», заставив их вести себя с оскорбительным высокомерием по отношению к тем самым людям, которым они отправились помогать в Маньчжоу-Го. На планы земельной реформы в Маньчжоу-Го было наложен вето армией именно по той причине, что она могла вдохновить на аналогичные реформы в Японии.