боится.
- Раньше думал я, вот помру, и будем мы с Ульяной снова вместе. А теперь жизнь свою вспоминаю и всё думаю, нет, грешил я много. Не пустят меня к ней, в другое место попаду. – Объяснил дед Пахом. Ульяной звали его покойную жену. Умерла она ещё в расцвете лет от болезни, как рассказывал дед. Лёшка видел её на старой фотографии, которую дед бережно хранил. Дед на ней сидел такой молодой, осанистый, нарядный, в высоких сапогах и с лихими усами. А рядом она. Даже по фотографии Лёшка чувствовал тепло и уют, исходившие от неё.
- Чем же ты грешил? – Опять удивился Лёшка. Дед всегда учил его поступать по совести, помогать другим, да и сам был таким.
- Помню, лет двенадцать мне было, украл я курицу в соседней деревне…
- Так ведь тогда война была, голодно, а ты похлёбкой из этой курицы младшего брата с сестрой накормил. – Лёшка вспомнил эту историю, дед её однажды рассказывал уже.
- Верно. Да только ведь всё одно выходит, что украл. И ведь специально пошёл в соседнюю деревню, будто если не у своих кого-то украл, то и не крал будто. А нет, брат, как ни крути, не правильно это. Я с этой курицей за пазухой пока домой бежал, всё про себя повторял, мол, ни одна она у них была, а я одну только взял. А всё равно воровство выходит. – Дед Пахом вздохнул. – Ты, Лёшка, чужого никогда не бери. – Добавил он строго. Лёшка закивал головой, несколько раз кивнул, чтоб дед не сомневался, что он наказ на всю жизнь запомнил.
- За одну-то курицу, наверное, ничего и не будет. – Предположил он.
- Может, и не будет. Да только мало ли чего ещё натворил в жизни, всего и не упомнишь. Бабка Ульяна твоя кроткого нрава была, мухи не обидит, а у меня характер крутой был, может, кого каким словом и обидел в запале. – Призадумался дед Пахом. – Было дело. Сосед у нас был Николай, пропащий мужик, пил здорово, уж и из дому всё вынес, пропил. И вот как-то хватился я, а топора нет. Дрова колол, да убрать забыл, на следующий день только хватился. Глядь, нигде нет. И тут вспомнил, Николай-то как раз через забор заглядывал, опохмелиться просил, когда я с дровами возился. Отказал я ему. Вот у меня и сошлось, будто Николай в отместку топор мой позже прихватил, да и пропил поди-ка уже. Ох и разозлился я. Прямиком к нему. За грудки взял, а тот одно твердит: не брал я, своё всё пропил, а чужое брать рука не подымется. Не поверил я, последними словами его обругал. А потом оказалось, что Ульяна топор прибрала. Извинился я перед Николаем, да и он сказал, зла на меня не держит, мировую выпили, а всё ровно нехорошо получается. Сам разиня, а на человека напраслину навёл, да обругал ещё. Ты, Лёшка, гляди, чтоб у тебя руки, да язык вперёд головы не шли. Думай, прежде чем что-то сказать или сделать. А уж в злости и вовсе никаких решений не принимай. Злость она глаза застилает. Ну и порядок во всем должен быть, каждой вещи своё место. – Добавил дед Пахом. Лёшка опять несколько раз кивнул, мол, будет исполнено.
- Но ведь ты потом извинился, и Николай простил тебя. – Лёшка хотел подбодрить деда.
- Николай простил, добрая ему память. Да только ведь и не все грехи мои. И праздно жил, и ленился. – Уж в это Лёшка совсем поверить не мог, сколько себя помнил, дед всегда при деле был. Дед заметил удивлённые глаза внука. – Было дело. – Вздохну он. – Молодые были, война кончилась, жизнь на лад пошла. Вечерами соберёмся, парни, да девушки, петь, да плясать. А я лучшим гармонистом на деревне был, не певец, правда, зато плясал от души, как сапоги выдерживали. Ночь напролёт бывало и пролетит так, а на утро мамка меня добудиться не может. Дел полно, а я всё отмахиваюсь. Спасибо Ульяна научила уму разуму. Огородами вместе были, красивая она была, а глаза какие, как глянет, аж дышать не могу. Я раз, два к ней, а она только плечом поведёт, и не ответит даже. А я её всё на гулянья звал.
- Некогда, мне. Работы много. – И весь сказ.
- Так ведь и отдыхать надо. – Говорю.
- Делу время, потехе час. Правильно в народе говорят. А у тебя всё наоборот, одно веселье на уме. Мне праздно ходить вместе некогда, а если у тебя серьёзные намерения, то сразу скажу, мне такой муж не нужен. С таким всё