Кино и немцы

Некоторые любят noise: дрель за стеной, скрежет стекла по металлу, звучание хаоса. Тоже нужно. Если внутри много хаоса, его надо чем-то вывести наружу — войти в резонанс и понять, что дрель работает и когда сосед спит. Резонанс ведь не только с прекрасным. Но единственный шум, который что-то реально даёт, — это когда музыка кончилась, а игла ещё идёт по пустым дорожкам. Несколько оборотов, шорох, и ты уже знаешь: всё. Сейчас щёлкнет и тонарм уйдёт вверх. Осознание тишины перед концом. Причём эту канавку на виниле нарезают специально. Она называется выводная, run-out, и сделана, чтобы игла не улетела сразу неизвестно куда. Тишину в конце предусмотрели при производстве. Кто-то заранее оставил место под то, что музыки больше нет. Заканчивается всё: и Гомер, и винил, и сосед с дрелью. Но нам всегда дают несколько оборотов, чтобы успеть это услышать.

Если ты слышишь реальность — как она разговаривает, — можно стать магом и задавать вопросы. Что будет. Зачем вот это. Про себя, про других. А можно просто радоваться прекрасной вечной истории. Это как сидеть у ног самого Гомера, который поёт Илиаду и Одиссею, и перебивать постоянно: а про меня там что? а с деньгами когда наладится? а этот мужик с копьём, он за нас или против? а Елена точно не была чёрная? Рано или поздно дед психанёт.

Индоиранцы разошлись на две ветви — и разошлись ровно этим же приёмом. В Ведах, в итоге, дэвы боги, асуры демоны (в ранней «Ригведе» asura ещё почётный титул: Варуна и Митра — асуры в хорошем смысле, демонизация происходит позже). В Авесте наоборот: ахуры благие, во главе с Ахура Маздой, а дайвы — бесы. Зороастрийский символ веры прямо начинается с отречения от дайвов, и целый трактат называется Vīdaēvadāta — «Закон против дайвов». Одни и те же слова, один корень, знак перевёрнут. Кто у ведийцев главный из дэвов, покровитель воинского сословия? Индра. Громовержец, палица, сома, убийца Вритры, главный бог кшатриев по должности. Так вот, в авестийских списках демонов он идёт одним из первых. Если демоны носят бороды и усы, наши боги их тут же сбривают. И наоборот. Две с половиной тысячи лет спустя тем же способом определяют себя те, кто уже забыл, кем друг другу приходится.

Древний кшатрий носил длинные волосы и пышные усы. Эти усы на поле боя работали как вибриссы у кота. Сам волос ничего не чувствует, но сидит он в фолликуле, обмотанном нервными окончаниями — нервы работают в связке с активными точками тела — воин с усами буквально шире и чувствительнее воина без усов. Волос для кшатрия был боевым органом. Спартанцы перед Фермопилами, к недоумению персидской разведки, тщательно расчёсывали и укладывали длинные волосы — Демарат объяснил Ксерксу: у них так принято, когда собираются рисковать жизнью. Меровингов звали длинноволосыми королями, и низложить такого значило остричь: внукам Хлотильды предложили ножницы или меч, бабка выбрала меч: «...лучше их видеть мёртвыми, чем остриженными». У раджпутов честь, izzat, помещалась в усах — усом они клялись в верности, усы давали право носить оружие. Сикхи, чтобы уж наверняка, запретили стричь волосы вообще. Самурай пошёл на уступку первым: выбрил темя не из духовных соображений, а потому что под кабуто голова преет. Говорят, и Александр велел македонцам брить лицо — чтобы в свалке не хватали за бороду. Дальше вши, ремни, лямки. А потом всё закончилось сразу. Четырнадцатый год, хлор, иприт, Европа надевает противогаз. Гусарский ус — надушенный, подкрученный, клёвый — под маску не лезет. Мужчины по обе стороны фронта не сговариваясь состригают его до прямоугольника под носом. У баварцев эта штука называлась Rotzbremse — «сопливый тормоз». Надо сказать, квадратные усики имени «того, кого нельзя называть» придумала не война. Такую форму завезли в Германию прагматичные американцы, и уже в 1907-м «Нью-Йорк таймс» писала, что немки возмущены вытеснением кайзеровского уса (щекотать, надо полагать, стало нечем). Но узаконил форму резиновый уплотнитель. И на гражданке этот огрызок кое-что означал: я там был. Мужчина в пиджаке молча сообщал о себе всё необходимое — окопы, газ, Верден. Сейчас у кшатриев модно лысая голова и ваххабитская бородка без усов. Тут интересно. Предписание сформулировано прямо: подстригайте усы, отпускайте бороду — и отличайтесь от магов. Это хадис от Абу Хурайры, у Муслима. Маги — зороастрийцы, персы, а они как раз носили длинные усы и брили бороды, так что предписание их облик буквально переворачивает. То есть усы сбриваются не для чего-то, а против. Древний воин расширялся. Он выносил себя в пространство и хотел его чувствовать — отсюда круг, дистанция, виденье, «не задеть линий», вот это вот всё. Современный уменьшается. Он не хочет чувствовать поле — он хочет, чтобы поле не чувствовало его. Восприятие вынесено в приборы: тепловизор, ноктовизор, дрон. Орган ушёл в снаряжение, лицо освободилось — и его немедленно заняли под знак. Раз оно больше не работает, пусть хотя бы что-нибудь означает. Раньше кшатрий боялся не почувствовать вовремя. Теперь — боится быть почувствованным. Зато противогаз прилегает идеально.

«Эффект бабочки» — красивая когнитивная игрушка, но именно что игрушка. Взмах крыльев приводит к урагану. Но что приводит к взмаху крыльев? Во что выльется ураган? В результате уму не за что зацепиться; начальное и конечное растворяются в триллионах «до» и «после». То, что ты сейчас сделал, — это ещё взмах или уже ураган? Из этого невозможно построить логическую цепочку. Но вполне можно сделать медитацию. Потому что цепочки нет. Есть другое. Все события связаны, но не как звенья, толкающие друг друга по очереди, — а как струны одного инструмента: тронул одну, отозвалась дальняя, между ними никаких промежуточных звеньев, только общий строй. Неоплатоники называли это συμπάθεια — со-чувствие вещей. Всё связано, всё проистекает из всего, всё едино и просто есть; между объектами нет онтологической пустоты, только эманации и резонанс. И вот тут важное: это не отменяет воздействия, но меняет его природу. Нельзя создать или отменить первое звено бесконечной цепи — но можно взять ноту, на которую отзовётся. Напрямую, через всё мироздание, минуя «причину» и «следствие». Отсюда вся магия и теургия. Маг не выстраивает цепочку. Маг берёт правильную ноту. Инструмент при этом — только он сам. Ничего другого магического просто не существует в природе. #Платонизм

Фильмы нашего детства — 2 Звёздные войны Сирота, выросший на ферме, вступает в террористическую организацию и уничтожает государственный объект стратегического назначения. Во всём винит своего отца. Гарри Поттер Несовершеннолетнего с особыми воспитательными потребностями забирают в закрытый интернат, где ему опаснее, чем дома: телесные наказания, химические опыты с ядами и взрывами на уроках, крайне травмоопасный спорт. Гибель учащихся скрывается от общественности. Британское образование как есть. Терминатор 2 Ребёнок с поведенческими особенностями запрещает культуристу убивать людей, после чего они вместе взрывают завод микроэлектроники. Единственный, кто их поддерживает — мать, — состоит на учёте в психоневрологическом диспансере. Фраза „Твои родители мертвы“ — рабочая формула из протокола психотерапевта, когда клиент слишком сильно зацикливается на детских травмах. Крепкий орешек Полицейский, чья жена зарабатывает больше, ходит босиком по стеклу и тем самым срывает новогодний корпоратив с европейскими инвесторами. Чужой Экипаж коммерческого рейса нарушает технику безопасности. Выживает только тот, кто спасает кота. Армагеддон НАСА приходит к выводу, что научить бурильщиков космонавтике проще, чем космонавтов бурению. Большой Лебовски Философская притча о том, могут ли скорбящие не быть лохами. Джонни Мнемоник Учебный фильм по информатике, рассматривающий системные проблемы в результате нехватки памяти. От заката до рассвета Производственная драма: работа группы «тайных посетителей» в заведениях общественного питания Мексики. Результат некачественного обслуживания — минус две звезды (Сальма Хайек и Квентин Тарантино). Догма Вечный спор рядовых сотрудников, что важнее: следовать букве инструкции или улавливать невысказанные пожелания руководства. Хакеры Фильм, в котором Анджелина Джоли ещё похожа на женщину.

Фильмы нашего детства Леон Противостояние мужественного, независимого от мнения начальства полицейского и слабоумного наёмного убийцы-педофила. Криминальное чтиво Продажный боксёр ради дешёвых наручных часов расстреливает человека, только что спасшего жизнь девушки, получившей сердечный приступ из-за дороговизны молочного коктейля. Звонок Маленькая девочка проваливается в незакрытый люк канализации и звонит оттуда по случайным номерам. Ни одна равнодушная сволочь даже не думает вызывать спасателей, представляя ребёнка каким-то монстром. Матрица Группа бомжей в международном розыске пробирается в палату интенсивной терапии и крадёт оттуда тело находящегося в коме компьютерного специалиста. После сеанса иглоукалывания его отправляют на турнир по лимбо, организуемый ведущей транснациональной корпорацией по производству пальчиковых батареек. Унесённые призраками Анимешница из-за проблем с родителями устраивается на работу в клининг обычного питерского отеля. Наркотики, расчленёнка, пьяные выходки Паука. Пятый элемент Хулиганы натолкали кирпичей в резиновую женщину прямо в здании филармонии.

Ровно та же мембрана, что и в Солярисе: желание протащили сквозь через гоэтию (γοητεία — вульгарная низшая магия у неоплатоников, основанная на воздействии на материю и низших духов), оно вернулось воплощённым, как заказывали, но обязательно с изъяном перехода. Только там изъян в качестве форм, а здесь — в её видовой принадлежности. Пространство причин не нашло человеческого образца для «больше всех на свете» и взяло ближайший подходящий. Кстати, о гоэтии. Слово от γόης — тот, кто воет: γοάω, вопить, причитать над мёртвым. Гоэт — плакальщик, оператор мёртвого. Так что подвывания в кадре звучат строго по профилю. И вот что важнее. Теургия работает с оператором, гоэтия — с объектом. Беар меняться не собирался. И получил такую «любовь», которая ничего не требует от того, кого любят, но просто его пожирает. Классический сюжет. Любой гоэт, командующий духами, любой Фауст, командующий главным из них, получает ровно то, что заказывал. И никогда — то, что ему было нужно. Любой каприз за ваши деньги. Деньги, впрочем, всегда одни и те же.

В распиаренной «Обсессии» есть один поворот, который сделал бы её не набором физиологических пугалок, но законченной вещью. Кота протагониста надо было заменить на собаку. Смотрите, что он загадал. Не «пусть обратит внимание», не «пусть полюбит» — пусть любит больше всех на свете. Без остатка и без деления. Человек так не умеет: у человеческой любви всегда есть оговорка и собственная повестка. Умеет собака. Дальше складывается само. Причинное пространство, продавленное инфернальным артефактом, обязано заполнить трещину — и заполняет первым, что подвернулось и подошло по форме. Преданностью мёртвой собаки. И тогда объяснение получает всё. Мячики. Подвывания. Хватание за ноги. Щенячий восторг, от которого некуда деться. Даже струйка мочи на ковёр. И желание запертой в этом восторге девушки вырваться, что-то сделав с трупом животного, работает только с собакой. Собака пришита к телу: сторожит, возвращается, лежит на могиле. Чтобы разорвать верность, надо разобраться с телом, к которому она пришита. Кот к своему трупу не привязан никак. Он вообще существует в девяти телах одновременно, подумаешь, одно положили в мешок. С котом девушка лежала бы на диване и лениво переводила глаза. Заходила бы в комнату, где протагонист есть, и садилась к нему спиной. Никакого хоррора. Желание, впрочем, исполнилось бы точно так же. Просто он бы и не заметил.

Пересмотрел подряд двух классиков, случайный выбор из фильмографий, но всё как-то сошлось. Херцог снимал нарочито мистический фильм — «Стеклянное сердце» (Herz aus Glas, 1976), загипнотизировав всю труппу, кроме провидца и стеклодувов. В процессе взялся за зрителя. Фильм не про обряд, а фильм-обряд. Получилось банально. И очень по-бытовому. Мы и так в быту все ходим загипнотизированные: режиссёр добился того самого состояния, в котором зритель живёт и без него. За десять лет до этого Антониони снял детектив с элементами эротики — «Фотоувеличение» (Blowup, 1966), про свингующий гедонистический Лондон 1960-х. И вот тут получилась настоящая мистика. Весь свинг и гедонизм оказались игрой мимов — они открывают фильм, они же его и закрывают. А подлинная реальность врывается в жизнь модного фотографа неопознанным трупом на границе деревьев, на самой периферии внимания, различимым только при огромном увеличении. А что он может вообще. Отмотать назад нельзя — можно только увеличить. Расследование обычно восстанавливает порядок: сначала это, потом то. А здесь порядка нет, есть отпечаток, и единственный доступный вопрос — что там дальше, глубже, в зерне. А в зерне чем крупнее, тем меньше: улика рассыпается в абстрактную живопись, где каждый видит что хочет. Наутро труп исчезает, оставив траву. Ночью пропадают и все снимки и плёнки. В финале фотограф подаёт мимам их невидимый мяч — и слышит звук удара. Согласился на правила мира — и мир зазвучал. А следом камера отъезжает, и он исчезает сам. Тот же пустой газон. Как и в «Малхолланд Драйв», фотограф изнутри быта, свинга и гедонизма внезапно увидел свой собственный труп. И там, и там труп — единственное подлинное во всей красивой картинке. Ось, вокруг которой всю картинку и накрутили. Времени нет — есть только пространство и его границы с чем-то иным. Херцог устраивал ритуал — вышел быт. Антониони снимал быт — вышла почти мистерия.

«Взлётная полоса» (La Jetée, 1962) Криса Маркера — тот самый первоисточник «12 обезьян»: человек, застрявший в одном-единственном кадре собственной памяти. Времени нет — есть только снимок, к которому ты приколот. Уникальный фильм-«манга»: просто набор статичных фотографий, от которых невозможно оторваться.

Коньяк, кокаин и активированный уголь — «Балтийский чай» для тех, кто заботится о своём здоровье и после революции.

Гностицизм для самых маленьких. Мир делится на гиликов, психиков и пневматиков с точки зрения психиков и читающих умные книжки гиликов. С точки зрения пневматиков мир не делится вообще. Поэтому никаких пневматиков не существует. Ещё раз. Для пневматиков никаких пневматиков нет. Всё.

Кстати, почему древние оккультные изверги приносили в жертву исключительно девственниц? Сейчас, конечно, так уже никто не делает. Времена гуманные. Какие могут быть человеческие жертвоприношения. Ответ прост. Нужна чистая энергетическая структура, первичная. Каждый половой партнёр — это патч: обновление, исправление, чужой коммит, внесение изменений в код. Очень редко, когда удачное. Боги и демоны заходят в бар «Земля» выпить рюмку хорошего коньяка, а им в коньяк принудительно добавляют водку, ванильный сироп, табаско, тормозную жидкость, креозот, еще кое-что, что даже говорить за столом не принято в приличном обществе. Выпьют, конечно, но на чай оставят ровно столько, сколько бармен заслуживает. А времена и правда гуманные: сейчас даже никто не понимает, что участвует.

Ещё сто лет назад лучшие чернила в Европе делали из гриба — серого навозника, Coprinopsis atramentaria. Устроен он занятно: созрев, за ночь переваривает сам себя, и шляпка растекается в чёрную тушь. Ею и писали. Писали не что попало — векселя, банковские чеки на особо крупные суммы. Весь секрет был в спорах: под микроскопом каждая капля таких чернил — неповторимое переплетение тысяч спор. После записи документ покрывали лаком на гвоздичном масле, споровый узор заверял нотариус, и подделать запись становилось невозможно. Насколько мне известно, невозможно до сих пор — а мы, как дети, всё кичимся открытыми ключами и прочими цифровыми игрушками. Растили гриб на испражнениях девственниц, отобранных по специальному ритуалу. У Ротшильдов, говорят, отхожее место было из чистого золота — чернила оттуда шли только на векселя на суммы от миллиона фунтов и выше (на те времена запредельные). Отсюда, кстати, и пошла традиция золотых унитазов как символа власти. Такой унитаз нередко изображали на гербах древних родов — замаскированным, для профанов, под рыцарский шлем с плюмажем. А в некоторых иррегулярных ложах он и по сей день знак высокого градуса. Там и должность соответствующая имеется — Мастер Очка. По аналогии с Мастером Стула шотландского обряда. Теперь вы знаете почему. #Сны_и_ауспиции

«Керель» — спуск, который ведёт сквозь. «Сало» — спуск, который ведёт в стену. «Необратимость» — спуск, отмотанный назад: он возвращает тебя в исходную точку и доказывает, что возврата нет. Перевал, тупик, петля. Различать их важнее, чем посмотреть все три фильма (и повторюсь: лучше и не смотреть). Не всякое нисхождение поднимает. Тот, кто этого так и не понял, уходит вниз и не возвращается — как зритель, как автор, как кто угодно. Собственно, об этом весь новый список: не путать выход из игры с выигрышем, разгадку тайны со следующей стенкой, а нисхождение-посвящение — со спуском в никуда.

3. «Необратимость» (Irréversible, 2002) Гаспара #Ноэ. Тринадцать сцен, поставленных задом наперёд. Мужская ярость тут хтоническая в самом буквальном смысле — месть спускается в клуб под названием «Ректум», в кишки земли, и там, во тьме, добивает огнетушителем невиновного, пока виновный стоит рядом и смотрит. Вот и вся цена силы без видения: бьёт мимо, и промах необратим. Мужская магия в том и состоит, чтобы просчитать последствия и не задеть чужих линий; здесь не просчитано ничего. А потом фильм отматывает назад — и заканчивается раем. Парк, дети, поливалка, беременная Алекс на траве читает «An Experiment with Time» Джона Данна — книгу о том, что будущее уже существует и его видят во сне. Она и видела: красный тоннель, который разламывается надвое. Знание не спасло, потому что знание никогда не спасает — оно только приносит необратимость. Ноэ в интервью назвал это ложным хеппи-эндом: эмоционально финал счастливый, реально — нет. Рай в конце страшнее ада в начале, потому что смотришь ты его уже зная. И вот в чём Ноэ подошёл ближе всех. Первые полчаса фильм идёт под инфразвуком в двадцать восемь герц — гул землетрясения, который не слышишь, но от которого тошнит физически. В Каннах на премьере двести человек ушли из зала, кому-то стало плохо. Не из-за сцены изнасилования Моники Белуччи (в мировом кино были сцены и пострашнее), но из-за конкретной вибрации, диссонирующей нервную систему. Фильм бьёт по телу, а не по чувствам. Ближе к настоящему удару шпагой кино пока не подобралось. И ведь всё равно понарошку. Ты встаёшь и уходишь. Кресло остаётся на месте неперевёрнутым. Всегда можно вернуться, сделать вид, что просто выходил за попкорном. После настоящей мужской инициации возвращаться тебе больше некуда.

2. «Сало, или 120 дней Содома» (Salò o le 120 giornate di Sodoma, 1975) Пьера Паоло Пазолини. Фильм невыносим намеренно; его почти невозможно досмотреть, и это входит в замысел. От антифашистского фильма ждали удара по конкретному режиму — Пазолини же снял изнанку власти как таковой: про то, что всегда и везде превращает человека в биомассу, расходник; элита — любая — держится ровно на этом. И это оказалось непростительно: обличать фашизм безопасно, обличать саму механику — нет. За это Пазолини и получил смерть. Я не про то, кто и почему убил его за несколько недель до премьеры. По сути: кто снимает изнанку без выхода, без чистилища, без спасённых, тот и сам остаётся внутри снятого. «Сало» — ад без надежды. Нисхождение, из которого автор не вывел ни зрителей, ни героев, ни самого себя. Но вот что он сделал, кажется, без намерения, так получилось. «Сало» — фильм о хтоническом мужском, о власти как произволе; но из глубины в нём отчётливо проступает женская оптика. Так мир ощущается где-то на самом дне женщины: как тотальное, непрекращающееся насилие над своей природой, которому не видно конца. Пазолини целил в аристократию, а снял то, что женщина знает про мир и без всякого кино. Увы.

Продолжаю: 1. «Керель» (Querelle, 1982) Райнера Вернера Фассбиндера. Последний фильм, снятый Фассбиндером, — и он это знал. По роману Жана Жене: матрос, для которого кража, убийство и то, что между ними, — ступени нисхождения, обряды посвящения через морское дно. Весь фильм снят в искусственном оранжевом мареве несуществующего порта; фаллические колонны, солнце, которое не садится, — не реализм, но алхимический сосуд. Хтоническое мужское в чистом виде — но всё равно со стороны, через экран. Спуск в нижнее, звериное, стыдное, которое проходят насквозь. Предупреждаю: фильм тяжёлый, отталкивающий, грязный; эзотерика растворена в такой телесности, что многие не дочитывают. Кого коробит открытое желание (к тому же “чужое”, нетрадиционное) — не ваш фильм. Но это перевал, а не стена: с той стороны есть выход.

*На хтоническое мужское фильма у меня для вас нет. Такого кино пока никто ещё не снял — и не думаю, что скоро снимет. Дело в самой природе кино. Мужская инициация через спуск не терпит свидетеля. Ей нужен участник. Не со-переживание, но боль — не “эмоциональная”, а от которой темнеет в глазах. Кровь должна быть твоя. Экран этого не даёт. Экран всегда сажает тебя в кресло свидетеля — а мужская инициация начинается ровно там, где кресло из-под тебя выбивают. Ты сидишь в таверне со своим учителем фехтования, обсуждаете задницу служанки, которая принесла вам эль. И на полуслове он без предупреждения бьёт тебя шпагой. Всерьёз. Потому что ты не готов. Вот это — мужская инициация. Кино так не умеет: оно покажет удар — но шпагу в тебя за твоего учителя не воткнёт. Но кое-что близко. На самом краешке. Не в список, просто отмечу пунктиром, где сходится. Завтра напишу про три фильма, которые лучше никогда не смотреть.