критика критики

А галерее Anna Nova в Петербурге идет выставка Димы Филиппова «В воображаемой стране» — очень нежный, эфемерный, чуткий проект. Снова в центре внимания художника линия горизонта (так было на одной из моих любимых выставок «Край» в ART4), а еще треугольник «глаз-свет-фиксация». Треугольник этот можно вертеть и так и сяк, как калейдоскоп. Это и про работу вгляда, вгрызающегося в пространство или завороженного от того, как навязчиво оно само слепит глаза. Это и про солнце, и про его закат, и про необходимость снизить на телефоне экспозицию, чтобы ухватить эти светящиеся дырочки в латунных трубках. И про память, которую объектив камеры то ли убивает, как у Барта, то ли наоборот усиливает, вспучивает, заставляя к ней возвращаться, снова и снова. В этой выставке огромное количество задвоений, затроений, вообще множащихся смыслов и ощущений. Множатся медиумы, множится деревянная разлиновка, множатся облака на видео. От всех этих фрактальных наслоений у меня в голове вертелась лишь одна фраза: «небо в алмазах», которая, как оказывается, и про счастье, и про страдание. А еще подумалось вот о чем. Вначале у меня возникла параллель с проектом Ганны Зубковой «Ложное солнце. Ловец», в рамках которого она изучала архив советского философа Курсанова, очарованного западноевропейской рациональностью, поставленной на службу советского проекта. Ганна отправляется в Воркуту, чтобы поймать «закат», который на тех территориях так и не случается — солнце просто проходит по кромке горизонта. Захватывающая вещь. Вот и в проекте Филиппова желание что-то поймать сквозит — линии света, ускользающую память, да то же солнце в объектив или в графику. Уже вечером в тот же день я снова читала лекцию про авангард. Основной его символ для меня — конечно «Победа над солнцем», в которой Малевич закрыл солнце черным занавесом. Это была победа над прошлым (буквально — Пушкиным, которого сбросили откуда надо), это был дадаистский жест насмешки над Просвещением, это была дерзость помыслить что-то новое, новый жизненный, социальный, мировой уклад. Но, увы, практически никак его не приблизить, а может даже наоборот. А что если у нас появляется шанс переосмыслить разрушительный пафос авангарда не как уничтожения, а как истинного созидания? Что если во всей этой апатии относительно истории и настоящего сквозит горечь утраты чего-то по-настоящему важного? А что если эти проекты намекают на тоску по нормальному такому, теплому и щедрому солнцу, тоску по примирению с ним, а не ниспровержению? Потому что в некотором смысле Просвещения ведь так и не случилось. Все уже говорят о «тёмном», но мы и светлого-то не видели. Вот и художник будет писать в своем долгом, но красивом тексте про лэнд-арт, который способен превратить жизнь в произведение искусства, растворенное во времени и месте: «Потенциал образа человека, способного помыслить пространство и свое место в нем, воссоздать иной уклад жизни, имеющий связь, уходящую корнями в память земли». Кажется, пришло время настоящей усталости от разрушений, сбрасываний, тьмы (меня ужаснуло, как графика на выставке напоминает солце в поволоке дыма и гари от взрывов в Подмосковье). Если нам и нужен футуризм, то возвращаюший нас на землю. Дима так и напишет — «домой».