Александр Блок

Она молода и прекрасна была И чистой мадонной осталась, Как зеркало речки спокойной, светла. Как сердце мое разрывалось!… Она беззаботна, как синяя даль, Как лебедь уснувший, казалась; Кто знает, быть может, была и печаль… Как сердце мое разрывалось!… Когда же мне пела она про любовь, То песня в душе отзывалась, Но страсти не ведала пылкая кровь… Как сердце мое разрывалось!… 27 июля 1898. 17 лет

Русь моя, жизнь моя, вместе ль нам маяться? Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма! Эх, не пора ль разлучиться, раскаяться… Вольному сердцу на что твоя тьма? Знала ли что? Или в Бога ты верила? Что́ там услышишь из песен твоих? Чудь начуди́ла, да Меря намерила Гатей, дорог да столбов верстовых… Лодки да грады по рекам рубила ты, Но до Царьградских святынь не дошла… Со́колов, ле́бедей в степь распустила ты — Кинулась из степи чёрная мгла… За́ море Черное, за́ море Белое В чёрные ночи и в белые дни Дико глядится лицо онемелое, Очи татарские мечут огни… Тихое, долгое, красное зарево Каждую ночь над стано́вьем твоим… Что же маячишь ты, сонное марево? Вольным играешься духом моим? 19 июля 1910. 29 лет

Целый день я ехал по сияющим полям между Шахматовым, Рогачевым, Бобловым. Только недавно. В лесу между Покровским и Ивлевым были все те же тонкие папоротники, сияли стоячие воды, цвели луга. И бесконечная даль, и шоссейная дорога, и все те же несбыточные, щемящие душу повороты дороги, где я был всегда один и в союзе с Великим, и тогда, когда ты не знала меня, и когда узнала, и теперь опять, когда забываешь. А то — все по-прежнему, и все ту же глубокую тайну мне одному ведомую, я ношу в себе — один. Никто в мире о ней не знает. Не хочешь знать и ты. Но без тебя я не узнал бы этой тайны. И значит к тебе относил я слова: «За все, за все тебя благодарю я...», как, может быть, все, что я писал, думал, чем жил, от чего так устала душа, — относилось к тебе. Пойми же, с каким чувством я посылаю тебе это письмо. Чувствовать я еще не совсем разучился. 18 июля 1908. 27 лет Из письма к Любови Дмитриевне Блок

Прохладный день, ливни, черная ночь. 17 июля 1916. 35 лет

Ты прошла голубыми путями, За тобою клубится туман. Вечереющий сумрак над нами Обратился в желанный обман. Над твоей голубою дорогой Протянулась зловещая мгла. Но с глубокою верою в бога Мне и темная церковь светла. 16 июля 1901. 20 лет

Пока мы говорили с Терещенкой, пришел Женя, сидел в столовой и пил чай. Потом Терещенко отвез нас обеих на Финляндский вокзал, и мы поспели к самому Стриндберговскому спектаклю. Спектакль был весь праздничный и, несмотря на некоторые частные неудачи, был настоящий. Прежде всего Пяст прочел большую речь за черным столом перед рампой, густо заложенной папоротником. Все первое действие Люба не сходила со сцены и наконец по-настоящему понравилась мне как актриса: очень сильно играла. Действие происходит в церкви, Жанна (которую она играла) стоит среди церкви с ребенком на руках и произносит слова, полные страшных предчувствий (пьеса написана тогда же, когда «Inferno»); Люба говорила наконец своим, очень сильным и по звуку и по выражению голосом, который очень шел к языку Стриндберга. Впервые услышав этот язык со сцены, я поразился: простота доведена до размеров пугающих: жизнь души переведена на язык математических формул, а эти формулы, в свою очередь, написаны условными знаками, напоминающими зигзаги молний на очень черной туче; в те годы Стриндберг говорил исключительно языком молний; мир, окружавший его тогда, был, как грозовая июльская туча, — tabula rasa, на которой молния его воли вычерчивала какие угодно зигзаги. 15 июля 1912. 31 год

Знаете, теперь лето, очень жарко, я стараюсь купаться в море и загорать. При этом следует пить чай. Говорят, что в Москве можно найти чай, хотя бы и дорого. Здесь это очень трудно. После всех этих намеков Вам станет ясно, что я умоляю Вас, если это окажется возможным, со временем прислать чаю. В том, выражаясь мягко, «тупике», в который мы пришли, остается только постоянно твердить и повторять ежедневно: «Чаю». Но — не «чаю воскресения из мертвых», и не «чаю пришествия белогвардейцев», а просто: «чаю». Это гораздо короче и убедительнее. Нет человека, который был бы к этому глух. 14 июля 1919. 38 лет Из письма к Н. А. Нолле-Коган

По узким площадям ловил я тень девицы, Но камни и тоска, казалось, – заодно. Я ночью ворожил перед окном светлицы, – Не отворилось мне дрожащее окно. Я птицей пролетел, бросая страсти крики, И страстно верил я белеющим словам. Я был перед тобой двуликий и безликий, Я тень твою искал по узким площадям. 13 июля 1902. 21 год

Опять я не вижу будущего, потому что проклятая война затягивается, опять воняет ей. Многое меня очень смущает, то есть я не могу понять, в чем дело. Всякая вечерняя газетная сволочь теперь взбесилась, ушаты помой выливаются. 12 июля 1917. 36 лет

Когда-то гордый и надменный, Теперь с цыганкой я в раю, И вот — прошу её смиренно: «Спляши, цыганка, жизнь мою». И долго длится пляс ужасный, И жизнь проходит предо мной Безумной, сонной и прекрасной И отвратительной мечтой… То кружится, закинув руки, То поползёт змеёй, — и вдруг Вся замерла в истоме скуки, И бубен падает из рук… О, как я был богат когда-то, Да всё — не стоит пятака: Вражда, любовь, молва и злато, А пуще — смертная тоска. 11 июля 1910. 30 лет

Какая мерзость – «средний» человек, особенно военный – «в отпуску». День серый, какие-то холодные тряпки туч. К ночи я долго слышу какие-то глухие удары, похожие на пушечную стрельбу (в стороне моря). По-видимому, это – мое воображение, потому что на улице никто не обращает внимания. 10 июля 1917. 36 лет

Прелесть Шуваловского парка, Парголова, купанья, заката. Свежий крылатый зеленый день. К вечеру неожиданная встреча с Дельмас в Парголове. 9 июля 1917. 36 лет

Вчера я зачислен в табельщики 13-й инженерно-строительной дружины и скоро уеду. Пока только кратко сообщаю Вам об этом и благодарю Вас. Что дальше — не различаю: «жизнь на Офицерской» только кажется простой, она сплетена хитро. 8 июля 1916. 35 лет Из письма к В. А. Зоргенфрею

Я, отрок, зажигаю свечи, Огонь кадильный берегу. Она без мысли и без речи На том смеется берегу. Люблю вечернее моленье У белой церкви над рекой, Передзакатное селенье И сумрак мутно-голубой. Покорный ласковому взгляду, Любуюсь тайной красоты, И за церковную ограду Бросаю белые цветы. Падет туманная завеса. Жених сойдет из алтаря. И от вершин зубчатых леса Забрежжит брачная заря. 7 июля 1902. 21 год

За гробом Божья Матерь Утоли мои печали Перед гробом шла, светла, тиха. А за гробом — в траурной вуали Шла невеста, провожая жениха… Был он только литератор модный, Только слов кощунственных творец… Но мертвец — родной душе народной: Всякий свято чтит она конец. И навстречу кланялись, крестили Многодумный, многотрудный лоб. А друзья и близкие пылили На икону, на неё, на гроб… И с какою бесконечной грустью (He о нём — Бог весть о ком?) Приняла она слова сочувствий И венок случайный за венком… Этих фраз избитых повторенья, Никому не нужные слова — Возвела она в венец творенья, В тайную улыбку Божества… Словно здесь, где пели и кадили, Где и грусть не может быть тиха, Убралась она фатой от пыли И ждала Иного Жениха… 6 июля 1908. 27 лет

В субботу я поехал в Парголово, но не доехал; остался в Озерках на цыганском концерте, почувствовав, что здесь — судьба. И действительно, оказалось так. Цыганка, которая пела о множестве миров, потом говорила мне необыкновенные вещи, потом — под проливным дождем в сумерках ночи на платформе — сверкнула длинными пальцами в броне из острых колец, а вчера обернулась кровавой зарей («стихотворение»). 5 июля 1911. 30 лет

Как я устал от государства, от его бедных перспектив, от этого отбывания воинской повинности в разных видах. Неужели долго или никогда уже не вернуться к искусству? 4 июля 1917. 36 лет

Прозрачные, неведомые тени К Тебе плывут, и с ними Ты плывешь, В объятия лазурных сновидений, Невнятных нам, – Себя Ты отдаешь. Перед Тобой синеют без границы Моря, поля, и горы, и леса, Перекликаются в свободной выси птицы, Встает туман, алеют небеса. А здесь, внизу, в пыли, в уничиженьи, Узрев на миг бессмертные черты, Безвестный раб, исполнен вдохновенья, Тебя поет. Его не знаешь Ты, Не отличишь его в толпе народной, Не наградишь улыбкою его, Когда вослед взирает, несвободный, Вкусив на миг бессмертья Твоего. 3 июля 1901. 20 лет

Менее прозрачен и прохладен, чем вообще немецкие города. В других — как бы вечное утро. Здесь — подавляют собор и вокзал. Есть точка зрения, с которой они — одно: чудовища, дива мира. Мост через Рейн, верхняя железная дорога. Особенно — вечером — на бледном закате или под месяцем в перистых тучках. 2 июля 1909. 28 лет Köln

Пробивалась певучим потоком, Уходила в немую лазурь, Исчезала в просторе глубоком Отдаленным мечтанием бурь. Мы, забыты в стране одичалой, Жили бедные, чуждые слез, Трепетали, молились на скалы, Не видали сгорающих роз. Вдруг примчалась на север угрюмый, В небывалой предстала красе, Назвала себя смертною думой, Солнце, месяц и звезды в косе. Отошли облака и тревоги, Всё житейское – в сладостной мгле, Побежали святые дороги, Словно небо вернулось к земле. И на нашей земле одичалой Мы постигли сгорания роз. Злые думы и гордые скалы – Всё растаяло в пламени слез. 1 июля 1902. 21 год