Синий Холст | Владимир Маковцев

О стыде и публичных извинениях Я часто чувствую себя как-то неловко, оказываясь перед чужим чувством стыда, – словно становишься свидетелем разрушения целостности человеческого бытия. Вообще, я бы сказал, что стыд это самая нефилософская из эмоций, поскольку философ занимает позицию того, кто смотрит и говорит, кто преодолевает сопротивление сомнения, а стыд делает саму эту позицию невозможной изнутри. Но все же в контексте темы страха и ужаса, которыми я сейчас занимаюсь, о стыде тоже нужно немного сказать. Но несложно заметить, что стыд и вина являются производными стоящего в их основании страха, и иногда их даже отождествляют. Но все же между ними есть различие, которое для меня проходит прежде всего по следующему принципу, – если чувство вины может быть конституирующим идентичность, то стыд представляет собой то, что не дает человеку собственно быть. Стыд разрушает человека изнутри. Вина привязана к поступку, за который человек несет ответственность. Стыд же относится к бытию целиком. Стыдно не за то, что сделал, а за то, что ты есть. Выстыдить же человека это тоже самое, что его дегуманизировать. Для примера возьмем ситуацию, когда человек стыдится поднять руку и задать вопрос на лекции, – то самое «молчи, за умного сойдешь». Или, напротив, когда человек вынужден говорить, потому что ему стыдно увидеть себя заброшенным и никем не замеченным. Молчание и говорение здесь являются поверхностными проявлениями страха быть увиденным. В стыде нам обычно хочется провалиться под землю, поскольку даже отсутствие действия может пробудить чувство стыда, если на кону стоит само право занимать пространство, быть замеченным, иметь голос. Поэтому из всех модусов страха стыд является самым разрушающим и унизительным. Стыд не наказывает существование, он оспаривает право на него. Буквально сейчас читаю новость: Предпринимателю записал публичное извинение после интервью, в котором он назвал женщин, весящих более 55 кг, «жирненькими». Интересно, а сколько женщин, считающих нищебродами мужчин, получавших меньше 55 тыр., записали свои извинения? Но я вот о чем, о столь распространенных сейчас практиках публичных извинений. Если человек действительно переживает вину, он может сказать: «Я был неправ, потому что мои слова унизили человека». Тогда извинение становится продолжением осмысления собственного действия. Здесь же происходит другое. Человек внезапно оказывается под тысячами взглядов, и здесь человек начинает переживать себя как того, кого все видят и оценивают, порождая в нем стыд. Поэтому публичное извинение направлено вовсе не на восстановление справедливости, оно представляет собой попытку выйти из позиции объекта всеобщего взгляда. Человек хочет перестать быть тем, на кого направлено внимание. Провалится под землю. А задача стыдящего через стыд унизить человеческое достоинство человека, чей поступок не вписывается в общепринятые нормы. В чем тогда смысл этих публичных практик, если они умножают зло? Если руки этой морали в крови, то в чем ее роль? Толпа не интересуется, осознал ли человек свою неправоту, исправился он или нет, встал ли он на сторону добра и отрекся ли от зла, – разве мы не знаем, что все эти публичные покаяния писаны крокодильими слезами? Толпу интересует зрелище подчинения. Особенно ей приятно, когда рушатся кумиры, как это было с «Голой вечеринкой». В эпоху моратория на смертную казнь это заменяет толпе площадные казни на лобном месте, – тело уже не казнят, но публично разрушают репутационно, и зритель получает удовлетворение от зрелища чужого подчинения. Эти практики не умножают зло, они и не были задуманы как механизм восстановления справедливости. Их функция поддержание иерархии и власти, напоминание каждому, что тоже может случиться, если нарушить норму, при том, что сами это нормы размыты и не подчинены никаким правилам, это порождает хроническое чувство тревоги за опасение, что каждый твой жест может оказаться осуждаем чужим неодобрением.

Феноменология взгляда. Иллюзия Другого в виртуальном пространстве. Вместе с Алексеем Лызловым поговорили о взгляде Другого в виртуальном пространстве. Мы знаем, что в феноменологии взгляд это акт, трансформирующий структуру опыта воспринимающего. Взгляд Другого может высветить во мне нечто, что ускользало от меня самого. Может поэтому я стараюсь ходить в очках и лишний раз не бросать взгляда, все же нужно быт иногда осторожнее с этим… Когда человек оказывается под чужим взглядом, он перестает быть исключительным центром своей собственной вселенной, вокруг которого организуются все окружающие предметы. Появление Другого, устремившего свой взгляд, осуществляет переворот, создавая измерение существования, где эгоцентрический мир схлопывается и пересобирается вокруг нового, внешнего центра. Но это все в рамках живого опыта, но что остается от взгляда, когда он исключительно пиксельный, да и вобще, что остается от другого, когда он проходит через сети технических средств, не теряется ли где-то по пути самое главное – понимание, создавая перед нами эрзац присутствия другого? YouTube Подкаст

О пользе философии Есть целый ряд «вечных философских вопросов», которые лично для меня как вопросы вообще не стоят. Это и вопросы о свободе воли, и о доказательствах бытия Бога, и, кроме прочего, о пользе философии. Нет-нет да и возникает, особенно в неокрепших околофилософских умах, вопрос, – что нам дает философия, в чем ее польза? Вопрос бессмысленный, поскольку вынуждает смотреть на философию как на нечто институциональное, как на учебник, под обложкой которого собраны великие имена и концепты, ставшие образцами практики. Но мыслить это как философию все равно что считать учебник по искусствоведению ключом к пониманию искусства как события человеческого духа. Конечно, преимущественно философия именно так представлена в общественном и академическом поле: бесконечное перелистывание Философского наследия в поисках правильного понимания Канта или поиски противоречий в системе Гегеля, или еще одна интерпретация Ницше и т.д. Вся эта игра в бисер очень увлекательна, но какая в этом польза? Она даже думать самостоятельно не учит, – вот же ирония, мы все как барашки повторяем за Кантом о «мужестве пользоваться собственным разумом», но само это повторение уже противоречит сказанному им! Философы, которые не могут пойти дальше сдувания пыли с классиков, говорят, что мы ничего не понимаем в их удовольствии «мыслить иначе», в котором они находят свою свободу. Философия может быть хорошим бегством от действительности. Очень удобно зарыться в своего Аристотеля и не замечать, что мир в огне и что тебе в этом мире нужно занимать свое место, свое ответственное место. Именно здесь рождаются великие максимы самооправдания своей внутренней свободы™: «философия вне политики», «мы выше этой грязи». Это утешение всегда выглядит убого, особенно в условиях, когда даже лоялисткие позиции не работают как охранные грамоты, и тут ты хоть Аристотелем занимайся, хоть Ильиным. Если эту практику вы называете философией, то ее польза очевидна – вот ответ. Она позволяет зарабатывать. Мы все прекрасно знаем, сколь скудна преподавательская ставка, но почему-то часто умалчивают, какими бывают суммы грантов и сколько доплачивают за публикации в высокорейтинговых журналах, не говоря уже о возможности занимать должности, типа «и. о. декана». Скажем так, на этом фоне можно и забыть о ставке. Философия учит смотреть на вещи прямо, минуя иллюзии теней, так что взглянем на ответ на этот вопрос прямо, как он дан, без построения романтических идеалов. Что такое философия, как не деятельность философа, которую мы видим в виде публикаций и выступлений на конференциях? Если бы не было необходимости в отчетности и формировании портфолио для прохождения по конкурсу, кто писал бы статьи и выступал на конференциях? Финансовое стимулирование и борьба за должности становятся реальным двигателем философского процесса, обнажая разрыв между внешними атрибутами интеллектуальной деятельности и ее внутренним содержанием. Если бы не это, публикационная активность академического сообщества держалась бы в пределах нескольких десятков статей и нескольких монографий. Все же есть те, кто пишет, потому что ему есть что сказать и он не может молчать. Но почему-то некоторых такой ответ не устраивает. Он слишком прямой и земной, хочется же утопать в возвышенных иллюзиях и питаться сгнившей славой «первой философии», призванной прояснять первые причина и начала. Вот только сами философы клали на это все, превратив «первые причины и начала» в инструмент социального выживания. Конечно, философия не сводится к философоведению, есть и философия. Но есть ли она в России? Нет, но все же есть вера в нее. В философию в России можно только верить. И это уже немало. Вера в философию при фактическом ее отсутствии – следствие той истории, в которой мысль была подчинена власти, догме или национальному нарративу, что уже само по себе смешно. Видимо, из этой веры и рождаются все эти вопросы о пользе и вреде философии для жизни. Но вот вопрос: какая польза от нее? Ответ здесь может быть только один, – польза от нее такая же, как польза от того, чтобы быть человеком.

Мой курс по феноменологии страха и философии ужаса продолжается и открыт. Каждую пятницу в 19:00 по Москве собираемся, чтобы попытаться понять. Например, ужас как-то тесно связан со свободой, но в каком отношении они зависят друг от друга? В ужасе мы цепенеем, лишаемся воли. В конечном счете в событии ужаса мы не узнаем себя. Ужас обезличивает. Он унижает человеческое достоинство, и искать этому романтически-экзистенциальное оправдание означает вновь пройти мимо его безобразности. Когда мы говорим, что в ужасе перестаем узнавать себя и теряем волю, это означает, что свобода изначально не принадлежит нашему «я», а обнаруживается как пропасть между намерением и волей. Обезличивание в ужасе пугает именно потому, что сдирает иллюзию существования какой-то фиксированной сущности, на которую можно опереться при принятии решений. Человек видит, что под его привычками нет ничего устойчивого, только чистая необходимость выбирать вслепую. Это, однако, никак не избавляет нас от стремления защититься от ужаса через бегство или растворение во всеобщем, превосходящем человеческие силы. Не обязательно в религиях или политических идеологиях, веществах или построении успешной карьеры, но можно и в безличности законов природы и бесконечной цепи причинной детерминированности, – все, что может надежно спрятать от человека необходимость свободно принимать решение и ответственно нести его последствия, все сгодится, чтобы хотя бы немного заглушить голос страха. Иллюзорность обнаруживается в том, что сконструированная система детерминизма обладает лишь временной прочностью. Рано или поздно человек неизбежно сталкивается с прорывом ужаса, который невозможно заглушить ни в одной картине мира. Причина в самой природе человеческого сознания: невозможно полностью заглушить собственную субъективность, оставаясь мыслящим существом. Даже самая жесткая причинно-следственная цепь, в которую человек пытается себя вписать, требует его изначального, пускай и скрытого, согласия на подчинение, что само по себе является актом свободы.

Герменевтика таро. Разговор с профессиональным тарологом. Этот выпуск подкаста можно прямо назвать прикладной герменевтикой, предметом которой являются карты таро. Моя задача не заключалась в тупой позитивистской дискредитации практики – такого и без меня навалом, – так же мне сознательно неинтересно сводить все к психологии. Мне как философу было интересно посмотреть, как работает таро изнутри, то есть что такое карта, изображающая аркан, почему символ не равен значению и смыслу, с чем мой гость не совсем согласен, а главное – как сам таролог описывает механизмы соответствия символов и значений, а также значений и реальной ситуации. Выпуск получился сложным, но любопытным. Но главный вопрос – работает ли таро или нет – я для себя решил: да, работает. Другое дело, что мы под этим понимаем. Если предсказание будущего, то здесь таролог ничем не отличается от политологов, которые предсказывают крах держав и завершение войн каждую неделю. Но работает оно иначе. А как – слушайте в новом выпуске подкаста. YouTube Подкаст

Мне не особо понятно различие «высокой» и «низкой» культуры как чего-то такого, что могло бы выйти дальше банального идеологического размежевания. Что в свою очередь порождает только ненависть и отчуждение. Граница между «высоким» и «низким» всегда проводится сверху вниз теми, у кого в руках находится власть определять правила игры. Может быть поэтому, обращение к комиксам и супергероике, мне кажется, лучше иллюстрацией этой проблемы. Собственно, это и многое другое мы обсуждаем с Никитой Анахоретом в новом эпизоде подкаста. Подкаст Youtube

Феноменология страха и философия ужаса Как бы мне ни была близка экзистенциально-феноменологическая интерпретация страха и ужаса, которые раскрывают фундаментальную структуру человеческого бытия-в-мире, одним этим обойтись сложно. Даже более того, здесь важно не соскользнуть в романтизацию ужаса как некоего привилегированного доступа к «подлинному бытию». Да, ужас получает привилегированный статус потому, что в нем привычная сеть значимостей утрачивает устойчивость, а сущее в целом обнаруживается в особом свете, но из этого вовсе не следует, что любой переживаемый ужас автоматически обладает таким раскрывающим потенциалом. Например, ужас в «Психо» Хичкока не столько раскрывает фундаментальную структуру Бытия, сколько эксплуатирует конкретные механизмы психики, которые описываются и без онтологического словаря. Но можно сказать парадоксальную вещь: жанр ужасов может быть вообще не имеет прямого отношения к ужасу, поскольку часто организован вокруг сохранения значимости мира, а не ее распада. И чтобы поговорить об этом и не только, в ближайшее время планирую провести курс по философии ужаса и феноменологии страха. За более подробной информацией пишите в личные сообщения.

Время. Иллюзия реальности. Что измеряют часы? Время или все же движение Земли вокруг своей оси? Мы измеряем календарями прожитые годы, однако и календарь привязан к движению Земли вокруг Солнца. Кроме того, всякий раз, когда я смотрю на часы, я вижу только одно – «сейчас», и здесь нет ничего, что связывает в единство те «сейчас», которые были «тогда», и те, которые будут «потом». В конечном счете, чтобы часы показывали время, не должны ли мы уже знать, что такое время, которое можно было бы измерять? Как много вопросов и это лишь часть, которые мы попытаемся обсудить в Ростове-на-Дону 13 июня в пространстве философского клуба лектория «Маяк». https://mayaklektory.ru/vremya

Философское консультирование | Андрей Леман Однажды ко мне обратилась девушка с запросом, преподаю ли я философское консультирование или нет. К сожалению, моего опыта в этом пока еще крайне мало, поэтому я ответил отрицательно. Но чтобы немного прояснить тему, я пригласил Андрея Лемана поговорить о философском консультировании, о том, можно ли считать практику возвращением философии к ее практическому смыслу как способу жить и помогать другому человеку прояснять мировоззрение, экзистенциальные вопросы, концептуальные схемы и границы свободы. Мы обсудили, кто типичные клиенты консультирования, с какими запросами они приходят, какие методы работы используются, где проходят этические границы и чем философское этот подход отличается от поп-психологии. Подкаст Youtube

Научное мировоззрение| Л.В. Шиповалова Понятие мировоззрения у меня всегда вызывает жуткое чувство подозрения в идеологичности его содержания в такой же степени, как критическое мышление или личность. Но все же, что скрывает за собой это понятие, и в особенности насколько оно применимо к науке? Возможно ли научное мировоззрение? Мировоззрение разве это не нечто мое, разделяемое и отстаиваемое мной? Но как может быть моим научный факт? Впрочем, может быть сама постановка вопроса не совсем точна, или наука вовсе не имеет прямого отношения к научному мировоззрению – об этом и многом другом в говорим в новом эпизоде подкаста вместе с Ладой Владимировной Шиповаловой. Подкаст Youtube

Но в этой точке мы не становимся уникальными, а экзистенциально подобными. Мы оба лишь два конечных существа перед лицом пустоты. Именно поэтому молоток, когда он ломается, обнажает не уникальность, а контекст мира и человек, когда он ломается, обнажает не свою уникальность, а универсальную структуру бытия-к-смерти. Чтобы спасти уникальность, уникальность любви, искусства и живой встречи приходится делать шаг вопреки Хайдеггеру, признавая, что человек и творение несводимы к одной лишь заботе и бытийной функции.

Но нужно оговориться. Следует ли из моей интерпретации, что для того, чтобы увидеть кружку, ее необходимо разбить, или чтобы увидеть человека, нужно с ним поссориться? Конечно, нет, разбитая кружка – все еще кружка, и прежде всего кружка. Поломка делает видимой структуру заботы и отсылок, которая в функционировании остается скрытой потому, что полностью отдает себя делу. Прозрачность подручного это способ бытия вещи внутри мира. Кружка остается кружкой и в целостном использовании, и в разбитом виде, но разбитая, она перестает участвовать в сети для-питья-чая. Точно так же и отсутствие скандалов не означает, что люди не видят друг друга. Ссора действительно может быть отчаянной попыткой одного докричаться до другого и, стало быть, заставить другого увидеть себя, но вывод, что без скандала мы якобы не видим человека, – грубое преувеличение. Но пока один выполняет ожидания и не создает проблем, его инаковость остается скрытой. Он функционирует в модусе прозрачной подручности. Мы пользуемся комфортом, не задумываясь какой ценой он достигается, и здесь другой сведен для нас к функции. Дать конфликту волю это способ разрушить этот автоматизм. Проживаемый без попыток немедленно починить ситуацию или сбежать из нее заставляет признать, что рядом находится не объект, подчиненный твоим интересам, а автономный центр бытия, имеющий право на свою боль, тревогу и свой собственный голос. Это ясно из того, что для уникального нет нормы и правил из которых состоит сеть связей внутри мира. То есть нет правил, по которым уникальное может себя явить. Но не следовать правилам это тоже правило, потому и разбить кружку это тоже некоторый прием. Или ссора. Все это хорошо работает, если мы мыслим человека по модели вещи. Уникальное выбивается из правил и норм, что особенно видно на примере искусства, где вторичность свидетельствует о феноменологическом отсутствии творения. Тут мы ничего нового не сказали и что это значит, кроме того, что его нельзя рефлексивно воссоздать? Нельзя и пережить чувство прекрасного или чувство любви, следуя алгоритмам. Поскольку уникальное не гарантировано, оно сопряжено с риском. Гарантированы посредственность и шаблонность. И опять же, речь не только про кружки. Уникальность случается вопреки усилиям, а не благодаря им. Выход за пределы правила происходит тогда, когда отказывает и сам метод, когда ожидание трещины как пути к уникальному тоже перестает работать. Но если вернуться строго к тексту, стоит признать, что само понятия уникальности в нем нет. Ближайшим аналогом тут может быть понятие подлинности, но это не обретение своей индивидуальности, и тем более не глупейший «поиск самого себя», но смена модуса существования. Когда человек вырывается из повседневности через экзистенциальную тревогу, он не становится уникальным. Он просто очищает бытие от иллюзий, беря на себя ответственность за свою заброшенность. Но сама онтология, в которой человек заброшен, остается общей. Подлинность это не индивидуализация, тем более это ни «богатый духовный мир», который есть уровень такого же порядка, как и мир развратного мещанства. Это согласие со своей онтологической типичностью: я смертен и заброшен, и должен выбирать. Более того, в этой оптике другой человек как уникальная личность с богатым внутренним миром тоже исчезает. Забота направлена вовсе не на то, чтобы разглядеть и полюбить чьи-то уникальные душевные черты, но высвободить другого для его собственной заботы. То есть я помогаю другому стать подлинным, помогаю ему тоже осознать свою смерть и свою заброшенность. Спасибо, но можно мне другого философа!

О вещах и человеке Недавно с одной моей ученицей приступили к детальному разбору «Бытия и времени», и, готовясь, я обратил внимание, что если вещь появляется внутри уже открытого мира как узел действия, а не объект среди объектов, то что тогда делает вещь уникальной? Но вопрос в привычной оптике не совсем законный: уникальность или тем более ценность вещи отсылает нас к свойствам вещи, а это уже вторичный уровень вещи и для нас слишком грубый. То есть эмпирическая уникальность вещи нас не интересует. Тогда попробуем пойти другим путем и поставим вопрос через способ ее данности в мире: каким образом вещь вообще удерживается как эта же самая и отличная от других внутри целостности мира? В школе мы проходили, что вещь дана в горизонте подручности, где она всегда встречается как конкретный узел отсыланий. Уникальность в том, что каждый раз вещь дана вместе с определенной совокупностью отсыланий, которая никогда не совпадает полностью даже при внешнем сходстве вещей. То есть каждый момент мира уникален. Точнее если приписать миру уникальность и мыслить его так, то все уникально. Тогда получается, что любая вещь в таком ее понимании уникальна, а раз так – то ничто не уникально. Опять ерунда. Как же все же подступиться к уникальности? Итак, понимая вещь как смысловой узел в бесконечности связей, уникальность не различает ничего. Но подручное как раз не выделяется неповторимостью, оно принадлежит повседневности. Уникальность проступает лишь в изъянах, трещинах, поломках. Когда всеобщая уникальность связей в мире нарушается, тогда вещь впервые себя являет в своей уникальности. Пока вещь работает в подручности, она почти исчезает из внимания. Она есть, но не как предмет рассмотрения. Сбой меняет способ данности. Молоток уже не продолжение руки, а что-то, что имеет трещину, скол и бордовые пятна крови! Это очень сближает нас к эстетике ваби-саби, о котором я говорил в одном из подкастов с Е.С. Штейнером: красота проступает не в совершенном, а в изношенном, треснутом, асимметричном, – вещь перестает быть просто объектом и начинает говорить своей собственной историчностью. В одном из последних подкастов я как-то заметил, что человек может быть впервые вообще явлен в ситуации ссоры или скандала. Когда он перестает быть удобным, включенным в нашу систему ожидания и ценностей. Стоит ему сказать свое «нет», как все это оказывается под угрозой. Мы же знаем, что люди, не имеющие говорить «нет», это самые удобные люди, как молотки без сколов. Здесь человек и выступает как вещь с набором свойств. Другой дан мне, скажем, как безотказный друг, носитель ожидаемых реакций. В конфликтной ситуации человек становится источником сопротивления, непредсказуемости. Он начинает выступать как центр проявления, с которым приходится иметь дело уже не через готовые схемы взаимодействия, он дан как наличный, как тот, чьи действия и слова приходится рассматривать и интерпретировать. С кем приходится вступать не в просто коммуникацию, а диалог. Тревога, которая сопровождает это раскрывает, насколько глубоко повседневное совместное бытие маскирует эту возможность. Удобный, безотказный человек это человек, остающийся в неподлинности как для себя, так и для других. Это цена, которую платят за отсутствие трещин и изъянов.

Филия Продолжаем изучать философскую азбуку. Теперь отдадим должное филии, что ближе понятию дружбы, тесного отношения между равными. Именно филию мы находим в слове «философия», понимаемого буквально как любовь к мудрости. Будучи русифицированным оно приобрело какое-то отношение к любви как влечению, – но ни о какой страсти к мудрости, конечно, и речи быть не может – это было бы куда ближе к идеологии, но не собственно к философии, для которой оказывается важным сохранять дистанцию между собой и знанием. Если истина требует, чтобы за нее умирали или убивали рано или поздно знамя такой истине просто некому будет нести. Но ирония в том, что большинство философов относится к своей истине именно через ревнивый эрос. Не верьте тем, кто говорит, что философия диалогична, – иронично, но даже диалогизм в структуре монологичен. Аристотелю, как известно, приписывают афоризм: «Платон мне друг, но истина дороже». Филия здесь оказывается в тени пафоса страсти к истине. Но что тебе истина, если тебе ее не с кем разделить? Для самого же Аристотеля, как он заметил об этом в «Никомаховой этике», совершенная филия возможна только между добродетельными людьми, потому что только они способны желать друг другу блага ради самого другого, а не ради удовольствия или пользы. Как часто мы любим другого из-за его статуса, красоты, интеллекта, ресурсов, красивого выразительного носа с изящной горбинкой… Впрочем, может быть, все эти изящные и выразительные носики с горбинками только потому и кажутся нам милыми и красивыми, что есть нечто первичнее, и оно находит себе выражение в столь случайных формах и изгибах. Тем не менее нередко бывает так, что отношение диктуется прагматикой. И в строгом смысле назвать это филией, да и какой бы то ни было любовью, нельзя, не покривив против истины. Возможно, поэтому в нашем языке нет полноценного слова для именования такого типа отношений с другим – отсутствие феномена порождает отсутствие понятий. Тем не менее зафиксируем, что филия как ничто иное пронизана свободой. Хоть под лозунгами свободы может скрываться равнодушие и эгоистическая эмпатия, все же здесь мы говорим о такого рода равенстве, которое предполагает, что равные должны быть достаточно высокими, чтобы это равенство не выродилось в посредственность. Дружба равных, но не любых равных. Не может быть дружбы между рабом и господином, – и речь тут не про социальные классы, но про тип мировоззрения. Филия также узнает свое в другом, узнает себя, но в общем устремлении она направлена на чистое благо, свободное от всякого «ради чего». Равнодушие может скрываться под одеяниями филии, но именно в тех случаях, когда нет этой чистой и незаинтересованной направленности, без которой она легко скатывается в комфортное взаимное подтверждение уже имеющегося, в символическую или виртуальную форму. Впрочем, мы немного отвлеклись, заигравшись семантикой слова «филия». Итак, это дружба, товарищество, семейное или клановое единение. Другим ближайшим синонимом можно назвать признание другого в его фактичности. Именно филия вспыхивает в нас, когда мы встречаем в дальних поездках людей из нашего родного города. Мы могли пройти мимо этого человека, живя с ним на одной улице, но в чужих рубежах подобное столкновение словно напоминает нам о наших собственных корнях и истоках. Здесь филия ближе к пайдейе – совместному формированию души через общий поиск. Совершенная филия возможна только между людьми уже достаточно сформированными. Более того, такая дружба сама становится продолжением и инструментом дальнейшего формирования, – совместное обсуждение, стремление к общему благу и истине работает как взаимная пайдея. Наша общность не первична на уровне судьбы или гармонии душ, она – результат совместного усилия, результат свободного влечения к общему самого. Мы не просто из общих мест и имеем общие интересы, но идем вместе туда, что выше нас обоих.

«Искренняя любовь» как форма самообмана или что значит «видеть человека в полноте его бытия»? В главе о самообмане в «Бытии и ничто» Сартр пишет об искренности как об одно из ее форм. Казалось бы, что может быть более «честным», «настоящим», «правдивым», чем искренность, но нет – искренность, перефразируя Канта, не есть реальный предикат. Все, конечно, просто: в экзистенциальной логике признание «искрененности» это маневр сознания, направленный на то, чтобы избежать ответственности за свою изменчивую природу. Искренность превращается в инструмент самообмана потому, что она пытается навязать сознанию способ бытия вещи. Искренний человек конституирует себя как вещь, обладающую фиксированным свойством, чтобы не нести бремя постоянного выбора. Очень интересно это разобрать на примере любви,которая по определению не может не быть свободной. Подкаст Youtube

Метафизика любви и критика «серьезных отношений» Если вам явно или смутно казалось, что за риторикой «серьезных отношений» сквозит безжизненной тоской, а за нарративом «работы над отношениями» – страх перед инаковостью Другого, которая редуцируется до фигуры «партнера», что дискурс «осознанности» и «границ» это бегство от свободы и самообман, то вот вам выпуск где мы вместе с психологом Дарьей Семеновой последовательно пытаемся посмотреть, что же фактически скрывается под желанием «серьезных отношений», которыми столь плотно пронизана современная интимная сфера нашей жизни. Мы показываем, как метафизика любви живет в повседневном языке и мышлении. Почему она позволяет избегать столкновения с Другим, заменяя его контролем, рационализациями и быстрым разрывом, как только идеальная конструкция начинает трещать. Выводы не утешительны, поэтому не рекомендуется к прослушиванию тем, кто обращается к психологии в поисках рецептов гарантированного успеха, тем, кто строят имидж «осознанного, проработанного и зрелого», тем, кто рассматривает отношения как проект или способ достижения социального статуса. Не рекомендуется и тем, чье мировоззрение строится на убеждении, что мир и другие люди могут быть полностью поняты, предсказаны и управляемы. Для тех, кто не готов принять риск непредсказуемости, разговор останется глубоко чуждым и пугающим. Подкаст Youtube