Синий Холст | Владимир Маковцев

Так что же такое современность? Не в смысле «нашей», но вообще? У меня есть какое-то врожденное чутье на неискренность, и ничто так не отдает фальшью, как риторика актуальности. Когда я только начинал учиться на философском факультете, одно из первых, что меня резко отвращало, так это какая-то необходимость игры в обосновании актуальности своей деятельности. Можно сказать, что есть некие правила игры, среди которых мы находим и необходимость актуальности, – будь то исследование, статья или любое твое слово. Итак, в разговоре об современности или актуальности, первое, что я вижу, я чувство смущения и стыда за необходимость оправдываться или чему-то соответствовать. И я даже не знаю, что может быть хуже для философа, – быть актуальным или быть талантливым? И то и другое сродни оскорблению. Не получится свести современность к каким-то явлениям, которые якобы отличают одну эпоху от другой. Само такое различие уже нуждается в понимании, что мы берем в качестве различаемого. А указание же на условность границы подрывает изначально всякий разговор об этом. Легко говорить о современности через ее отрицание, через все то, что несовременно: несовременно мыслить как Аристотель, Августин или Авиценна. Писать стихи как Пушкин, несовременно писать картины как Сезанн или даже как Поллок. Несовременно сочинять музыку в стиле Баха, если вы не Шнитке и для вас это прием. Но и как Шнитке тоже несовременно. Но разве мы уже не должны понимать, что современно? Указание же, что не объект определяет современность, тоже оказывается внутри некоего дискурса. Если современная философия это та, что проблематизирует современность, то не ясно, как и какая философия собственно это делает. Кто и как проблематизирует современность? Может быть, философский конгресс, прошедший под лозунгом «Философия в контексте современных вызовов», где говорили о важности важного, актуальности актуального и ценности ценного, может это воплощение современной мысли? Или когда Бахтин в конце 1930-х годов работает над смеховой культурой и концепцией карнавала, был предельно современен? Или Хайдеггер, был ли современным своей современности Хайдеггер, когда в 1943 году читал лекции о Гераклите, в то время как на Восточном фронте шла самая кровавая бойня в истории? Может быть, только обращенность к Гераклиту и оказалась самой адекватной реакцией на современность? Был ли современным философом Жиль Делез, когда писал про своих стоиков или Лейбница, или для современного философа нужно говорить о «современных вызовах», чтобы казаться современным? На этом фоне мне кажется крайне любопытной книга Хаустова «Темные теории», – нет сомнений, что по своему предмету она актуальна, но написана в такой форме и риторике, словно ей уже лет тридцать. Это пример того, что чтобы быть актуальным, нужно быть несовременным. Поэтому и получается, что попытка определить современность уже осуществляется в пространстве исторически обусловленных способов определения, и стало быть всегда запаздывает, а сама же современность как самое ближайшее прячется в чем-то, что кажется себя в чем-то ином. Например, в карнавале, Гераклите или стоиках с Лейбницем. Очень легко присосаться к современности, когда она уже случилась, но нет никаких гарантий, что на проверку она не окажется конъектурой или мыльным пузырем. Ладно, я не знаю, как подступиться к вопросу и понять, что значит «современность», но теперь и вы тоже не знаете вместе со мной.

Философия после «смерти человека» | Семен Ларин Нередко «смерть человека» понимается вульгарно, как якобы нигилистический пафоса, цинизм, отрицающий всякие ценности и истину о сущности человека. Фактически же речь идет о конце той фигуры, которую философия Нового времени сама себе поставила в центр как нечто само по себе значимое. Но почему высвечивание мертвых ценностей, которыми живет человек после смерти Бога объявляется нигилизмом? Но если проблема человека была всегда в центре философии, то почему содержание этой проблемы различно от одной эпохи к другой? Если любая эпоха это полифония изменчивых смыслов, идей, имен, то что лежит в основании различия одной современности от другой? А если меняется сама система, внутри которой человек становится мыслимым, что вообще мы называем «человеком» и что делает одну эпоху отличной от другой? Может быть, и нет никакого человека? Подкаст Youtube

Спасибо всем, кто пришел на первую встречу курса, спасибо еще раз за доверие и интерес! Один из вопросов, который мы обсуждали, связан с тезисом – любить, значит видеть человека в полноте его бытия, что во многом перекликается со словами – любить значит видеть человека таким, каким его задумал Бог. Это звучит красиво, но если этому довериться, то возникает вопрос, чем же это отличается от попыток проработать с психологом свою способность к принятию другого человека? Разве не учат нас быть терпимее, внимательнее к тем, кого мы любим, принимать его со всеми его тараканами? Но вот здесь и возникает кардинальное отличие психологии от философии: полнота другого уже мне дана до всякой способности им быть мной замеченным. То есть, мое рассудочное желание быть направленным на него как на некую цель, уже вторично изначальной расположенности к нему. Я расположен к Другому даже если не замечаю его или стою спиной к нему. Он уже здесь. Поэтому здесь не стоит вопрос о принятии сложного характера или чего-то вроде этого, – психологическое принятие другого держится горизонта терпимости, чаще всего на уровне компромисса, и, главное, инаковость оказывается схваченной категориальным языком, и потому оказывается лишенной той изначальной свободы, в которой она вообще явлена. Другой здесь все еще объект, пусть и «проработанный», «не инфантильный», «осознанный», но такой мертвый. То есть любовь не про то, что я научился терпеть его особенности, но что его инаковость вторгается в мою жизнь и меняет меня, а не просто укладывается в мою систему координат. Вот мне и хочется вернуться к тому изначальному чистому опыту Другого, в свете которого он дан как Ничто, – а это и есть существенная характеристика иллюзии, от которой мы оттолкнулись вначале, сославшись на слова Мамардашвили, что любовь это и есть иллюзия. Видеть другого в полноте его бытия в предельном значении означает принять его вне категориальных значений, которыми мы описываем любое другое сущее. Это не долженствование или обязанность, и это не выражается в оценочных значениях. Это означает быть открытым и к его закрытости, не пытаясь определить эту закрытость в категориях «сложный и травмированный характер», «социопат», «избегающий тип», – все эти категории нисколько не приближают к другому, и никакие проработки другого своей проблемности не решат эту проблему. В лучшем случае, усыпят ее как наркотик. Психология может учить терпимости, внимательности, и это ценно, но само по себе это этический базовый минимум, а не любовь. Можно быть очень принимающим человеком и не любить. Можно любить, будучи тревожным, нетерпимым, неловким, несовершенным, и можно любить тревожных, болезненных, избегающих и не превращать их в объект исцеления.

Wim Wenders – Anselm. Das Rauschen der Zeit (2023) Ансельм Кифер и Хайдеггер

Догматизм и философия В продолжении предыдущего подкаста с Александром Ветушинским записал небольшой комментарий. YouTube Подкаст

На следующей неделе начало курс. Напомню, что это не еще один курс по философии любви, но попытка поставить и осмыслить понятие любви в постметафизическом мире. Исходная точка – любовь по определению иллюзорна, и эта иллюзия не нуждается в разоблачении, а требует понимания того, как именно метафизические остатки превращают ее в ритуал, проект, высший смысл или зависимость. https://t.me/blue_canvas/1092 Начало – 26 сентября Аннотация курса Для связи – @vl_makovtsev

Красота 19 сентября проведу очередную встречу в философском клубе лектория «Маяк». Поговорим о красоте, вкусе и спорах о них, и прежде всего о том, что вообще стоит в основе переживания красоты. В центре внимания, конечно, будет кантовская способность суждения, которая все также остается близкой мне. Раз метафизика красоты есть движение в сторону созерцания чистой формы, при котором материальное и изменчивое уходит на третий план, можно сказать, что цифровое искусство гораздо ближе к платонизму, чем могло бы показаться. Конечно, материя в цифровом искусстве не исчезает, но она уходит на третий план и точно не является целью творения, и как в платонизме, форма существует как структура, независимая от материального воплощения. И здесь мы сталкиваемся с некоторой скудностью материального, поскольку внимание смещается в сторону смысла, идеи, концепции. Но чем больше в искусстве «смысла и концепции», тем менее оно автономно, поскольку оказывается, что ему чего-то недостает, чего-то внешнего, если не вечных смыслов, то хотя бы текста под картиной, который задает вектор понимания. Это и есть скудность как недостача. Вопрос, конечно, не в том, что лучше или хуже, а в том, что ближе и что откликается именно тебе. Человек, выбирающий цифровое, может бессознательно выбирать не вещь, а структуру, смысл, идею. Метафизика же, кроме того, что за ней стоит страх к изменчивости и непредсказуемости мира, есть движение к статичности, предпочтение формы и идеи материалу, уникальности и присутствию. Скудное здесь понимается не в оценочном смысле, а в смысле лишенном материально-телесного насыщения, при котором творение резонирует с тобой, таким же телесно-материальным существом. В конечном счете, хрупкость материальной основы творения восхищает и притягивает именно своей невозможностью укорениться в категориях вечности, но при этом имеющей волю к своему бытию. Как цветок, пробивающийся через вечность бетона. Уникальность события не в том, что для него нет привычных категория и понятий, – хотя именно это лежит в невозможности определить бытие, Бога или Другого, – но еще в его способности идти наперекор невозможности, как напряжение между формой и конечностью, между стремлением к бытию и невозможностью обрести окончательную опору в вечном.

Так почему ИИ не заменит человека? Все мы периодически читаем тексты, которые уж очень сильно пахнут присутствием ИИ. К слову сказать, такие тексты были задолго до появлении ИИ, но все же сейчас их стало значительно больше. И особенно мне странно видеть их в философских сообществах, – все же наша задача научиться думать, писать тексты, при этом желательно найдя хоть немного свой голос, – и в этом, по большому счету, все удовольствие от мышления. Текст и есть мышление, а если ты его делегируешь алгоритму, то что ты теряешь, как не самого себя? Текст это форма рефлексии, творчества и попытки справиться с тревогой и депрессией. И все же неясно, зачем доверять себя галлюцинациям, если и своих без того хватает? Вместе с тем наблюдается и какая-то усталость от однотипного контента, сгенерированного ИИ, – видео, фото, музыка, а если говорить про тексты, – на фоне их гладкости, стерильности и беззубости, – любое даже самое среднее, но человеческое творчество будет выглядеть само по себе привлекательнее и интереснее. И вот на этом и появляется некое убеждение в возможности нового поворота к человеческому именно в силу засилья ИИ-контента. Вся эта невротическая чистота ИИ влияет и на новые паттерны мышления, а для философии это было бы равносильно смерти, поскольку никакой ИИ не способен к вопрошанию, – он может сформулировать вопрос, но не может сделать его таким, чтобы вопрос не происходил из очевидности текста, а вырастал из Ничто. Это не пресловутое «ИИ не умеет думать», мне интересен генезис самого вопроса, – ИИ может построить вопрос из уже имеющегося языкового материала, но не способна поставить его из столкновения у ужасом или тревогой. Речь идет о событии вопрошания, а не о грамматической способности поставить вопросительный знак. Философ умеет ставить такие вопросы и находить такие различия. Поэтому ИИ – это легкий и бессмысленный путь, экономически он может быть оправдан, но жертвой такого оправдания будет личный голос, который, собственно, и отличает творение. В мышлении крайне важна индивидуальная составляющая, а любая стандартизация просто приводит к саморазрушению. Но вот еще. Появление новых технологий воспроизведения освобождает прежнее искусство от части его прежних функций и тем самым открывает пространство для новых форм. Посмотрите, как это было с письменностью, которая якобы должна была уничтожить память, но фактически она сформировала нашу культуру. Появившаяся фотография угрожала уничтожить живопись, но фото, взяв на себя копирование внешних образов людей и предметов, словно освободило живопись от столь узкого самоосмысления. Произошел невиданный в истории расцвет, связанный с появлением импрессионистов и громады новых течений в XX веке. Изображение постепенно становится самостоятельным художественным событием, исследующим цвет, форму, восприятие, материальность, а не только что-то внешнее. С появлением цифровой фотографии могло показаться, что пленка вымрет, но фактически нет, не умерла, но стала практикой, требующей большей осознанности, – ограниченность пленочного кадра сама приобретает самостоятельную эстетическую ценность, доходящую порой до фетиша. Сейчас, когда цифровое фото достигло почти предела точности копирования реальности, возникает уже запрос на цифру первых поколений, когда техническое несовершенство камер дает «то знакомое с детства тепло», становясь самостоятельным приемом. Так что при всей своей природной интровертной желчности и пессимистичности, в этом вопросе я вижу только открытость, – новая технология не уничтожает старую форму, а выталкивает ее в новое пространство, где она начинает делать то, чего раньше от нее не требовали.

Русская философия в современной России. | Александр Ветушинский Еще один разговор об уникальной и самобытной... Вообще, типичный разговор о русской философии почти всегда строится о ее статусе, о ее наличии или отсутствии, уникальности или вторичности, своеобразии или банальности, идеологичности и свободе. Наш разговор с Александром Ветушинским не исключение, разве что все эти вопросы я пытаюсь развернуть не в историческом прошлом, а в актуальном настоящем: есть ли эта философия, или все же есть основания сказать, что слишком много симптомов, что под ее видом мы имеем историю философии, философоведение, идеологию и пропаганду. --- Интересный попался текст к теме разговора В.П. Визгина Парадоксальность соотношения философии и ее истории, в которой автор приводит симпатичную мне цитату Пьера Адо - дискурс о философии не есть философия. YouTube Подкаст

Встречается как-то нейробиолог и философ в Переделкино на дискуссии, посвященной воображению. Нейробиолог такой говорит: – Вот вы сейчас вообразили себе «яблоко», а у вас там в этот момент активируются нейронные сети, физиологические процессы. А философ ему и отвечает-то: – Это все, конечно, хорошо, кто ж спорит, вот только в моем непосредственном опыте для меня даны не нейроны и импульсы, а само яблоко в его ценностно-смысловой полноте. И именно с этим мне приходится иметь дело. Но даже «переживание яблока как набора нейронов» тоже дано как смысл как модель объяснения. Вот и поговорили. Но вообще было интересно, особенно касательно якобы отмирании воображения в мире ИИ, которое якобы заменит человека, – знаете, если ваше творчество может заменить ИИ, наверно, такое творчество не много-то и стоит.

Скоро выйдет новый подкаст, - сегодня впервые поговорил о русской философии, есть ли она в нашем современном или нет. Но в ближайшее время меня можно будет услышать и увидеть в живую 13 сентября (воскресенье) Приму участие в фестивале в Доме творчества Переделкино на тему «Книжки без картинок: воображение как константа человеческого». Звучит интересно, хотя я до сих пор не получил окончательных вопросов дискуссии, поэтому не знаю, о чем и как пойдет разговор, но уверен, что будет интересно. Тем более что диалог будет междисциплинарным, с нейробиологом Ольгой Ивашкиной. Но ясно, что тема гораздо шире, чем только разговор про картинки в книжках, поговорить действительно есть о чем. Начало в 13:30. https://t.me/alpinanonfiction/9918

Критика метафизики любви Если вы давно хотели поговорить о любви как о любви, а не истории идей и всего того, что нам оставили великий умы, то мой экзистенциально-феноменологический курс именно для этого. Можно ли увидеть любовь как любовь, минуя вопросы о сущности, смыслах, предназначениях, всего того, что вынуждает нас говорить об отчуждении любви? Метафизика любви это не только путь к Абсолюту, Богу или истине, но и любые формы «последних истин» в понимании правильной любви, в том числе тех, кто дают нам биологи или некоторые психологи. Но если любовь это да не чувство, но иллюзия, что стоит за этой попыткой требовать от нее «вечности» и «доказательств»? Коротко в карточках С программой можно ознакомиться здесь Подробности и запись – @vl_makovtsev

Ценности и идолы. Опыт феноменологической аксиологии С тех пор как понятие «традиционных ценностей» вошло в академическую дискуссию, я постоянно ловил себя на мысли, что присутствую внутри части какой-то идеологической, если не сказать прямо – пропагандисткой кампании. Я не люблю, когда мне на уши вешают лапшу и вынуждают некритично отнестись к тому, что проблематично в самих своих основах. Я убежден, что среди адептов такого понимания ценностей есть те, кто искренни в своем понимание вещей, но строго философским мне назвать сложно. Поэтому мной было принято решение о написании специально посвященной аксиологической теме статьи, в которой можно было бы поставить прямо вопрос о смысле ценностей в постметафизичееском мире. Звучит примерно так же, как разговор о человеке после «смерти человека». Статья писалась долго, отдельные ее части были написаны здесь у меня на канале в качестве заметок. Не скрою, было приятно опубликовать эту статью именно в журнале Patria, специализированном журнале на эту тему. Само наличие такой статьи среди дискурса «традиционных ценностей» как по мне есть важный маркер, что академическое сообщество все же не так безнадежно. К тому же хочется поблагодарить редколлегию, которая, приняв статью, дала рекомендации по ее корректировки, что последнее время мной встречается не так часто, – тут либо отвергают тексты, либо молча принимают. Так что текст должен быть не плохим.

Нередко новые слушатели моего подкаста испытывают некоторое непонимание, почему я нередко говорю много, перебивая гостя, и тем более с ним спорю. Особенно это касается тех слушателей, которые пришли извне, следом за каким-то гостем. Но причина проста, я ведь не зову гостей ради гостей, и это не интервью. Но последнее время я не публиковал ни одного подкаста, при том что попытки записать были, но все они вышли в духе типичных скучнейших докладов на конференциях, на которые никто не ходит, кроме самих докладчиков. Мне такой подкаст не нужен. Я зову тех, кто, как мне кажется, сможет прояснить для меня некоторые проблемы или интересные места. Но иногда в процессе записи подкаста я понимаю, что выходит не разговор, а лекция, причем даже не лекция, а какая-то типичная пустая болтовня в худших традициях философского знания. Тогда я понимаю, что публиковать это никак нельзя, но что с этим делать, я тоже не знаю. И ведь обижать не хочется гостей, они же не виноваты, что я несколько ошибся в выборе их в качестве гостя.

Критика метафизики любви Любовь это одна из тех тем, с которых я начинал свою карьеру философского антрополога, – этому были посвящены какие-то первые доклады, тексты, статьи, заметки – и с течением лет мое отношение к предмету менялось, но неизменным оставалось одно – сам этот интерес. Не скрою, что мое понимание любви это по преимуществу следствие осмысления личного опыта, а не изучения текстов великих классиков, как и во всем остальном, мне кажутся крайне сомнительными философы, говорящие о том, что не было предметом их личного опыта. На этом фоне я и построил курс о любви. Большинство курсов по философии любви говорят о любви как о музейном экспонате, что очень безопасно, стерильно и практически безлично. Вам показывают Платона с его андрогинами, Овидия с его «Искусством любви», Фрейда с либидо. Это расширяет культурный кругозор, но собственная жизнь, твой страх быть брошенным, твоя скука в отношениях или безумная влюбленность – все это остается за дверью. Такая философия нам не нужна. Мой курс о любви строится иначе. Исходная точка тезис о том, что любовь по определению иллюзорна, и эта иллюзия не нуждается в разоблачении, а требует понимания того, как именно метафизические остатки превращают ее в ритуал, проект или зависимость. Курс состоит из шести тем, с которыми можно ознакомиться здесь, начну его во второй половине сентября. Для записи и уточнения деталей – @vl_makovtsev

Зачем читать? Чуть ли не у каждого литературного блогера можно найти контент в духе «Почему важно читать книги», «Вы все время неправильно читали», «Что вы упускаете, не читая», «Почему книги делают вас умнее», «Не читают книги только фашисты», «Почему следует сжигать не читающих», «Не читаешь книги – значит пидор». Не нужно быть фрейдистом, чтобы представить, сколько членов во рту было у таких блогеров. В философской среде это ближе к форме: если тебе нечего сказать, то говори о философии, какая она мудрая, красивая и свободная. Но все же, если выйти за границы популярного жанра, это встречается реже. Но есть, а поскольку двойные стандарты – это плохо, но двойные стандарты – это хорошо, скажем, что для нас это вполне оправдано: не всегда очевидно, зачем и как читать философские тексты. Мы же как на первом курсе прочитали гераклитовское «многознание уму не научает», так и живем с ощущением, что истина где угодно, но только не в словах. Вероятнее она между ними. Уму может и не научает, но и не вредит точно, и все же, если кто-то из исследователей философии скажет, что он прочитал полностью все 167 классических трактатов, которые при этом не входят в перечень его специализации, имейте в виду, он врет. Факт в том, что и после защиты диссертации такой исследователь может ни одного диалога Платона или Ницше не прочитать и это нормально. Зачем тебе его читать, если ты занимаешься какой-нибудь Дерридой или Делезом? Ну или наоборот, хотя это и реже, поскольку есть некая закономерность: исследователи античной философии в среднем более эрудированны, и чем ближе исследователь к современности, тем более он деревяшка. Поэтому для философа вполне оправданно задать вопрос: зачем ему читать? Но ответ очень прост: философ должен знать все. И в этом его проблема. И не только в той области, которую мы назовем «философией», но вообще все должен знать. Поэтому философ не боится высказываться там, где «не его зона компетенции». И если для всех остальных это добродетель, то для философа порок. Философ обязан знать все, но мудрость в том, что это невозможно. В одном месте каторжный и расстрелянный советской властью философ Павел Флоренский, писал: Мои позднейшие религиозно-философские убеждения вышли не из философских книг, которых я, за редкими исключениями, читал всегда мало и притом весьма неохотно, а из детских наблюдений и, может быть, более всего – из характера привычного мне пейзажа. Ну и чем это кончилось? То-то же!

О свободе и любви к человечеству В субботу в рамках лектория мы говорили о свободе, и один из вопросов, который мы обсуждали, звучал примерно так: должна ли свобода быть свободной или что нам толку от свободы, которая ничему не служит? Диалектическая свобода от оков все же нуждается в этих оковах, чтоб быть свободной, и лишись она их, что останется от нее? Собствепнно, это и есть свобода, полемос, отец всех вещей! И все же такой холодный и отчужденный от человеческого сердца, которому все чаще хочется быть просто ежиком в тумане, упавшем в реку. Когда-нибудь мы еще вернемся к бессилию как добродетели храбрых, которым не нужен ни щит и тем более ни меч, чтобы дышать высоко в горах. Каждый хочет быть свободным, но вот начнешь прояснять, что человек под этим понимает, и оказывается, что все, что угодно, но только не свободу. Чаще человек хочет быть просто счастливым, но, поскольку на свете счастья нет, то стремится он к покою и воле, под которыми и понимает свободу. Свобода привела тебя в пещеру, в которой ты находишь все те же платоновские оковы, которыми радостно приковываешь себя. Опять не то, опять желание оказалось мимо цели. Я знал одного великого героя, чья мудрость завела его в отцеубийство и инцест. Другая линия понимания ведет нас к ответственности, которая в некоторых философских построениях достигает границ мира. Но какой же это самообман, чувствовать и переживать ответственность за судьбы мира, и при этом прятать свое бессилие перед своей судьбой за чертами своего характера или детских травм! Очень удобно любить все человечество и творить во имя его разные бесчинства. Человечество все стерпит, в нем можно спрятать и кровь младенцев, и крики, и стоны. Человечество это хороший объект любви тех, кто не способен вынести тяжести присутствия Другого, и как тут не вспомнить карамазовское: «чем больше я люблю человечество вообще, тем меньше я люблю людей в частности». Но что толку от этой любви, если она никого не может ни погубить, ни оживить, а для самого человека оказывается стеной между ним и миром? Велика любовь размером с пузырь! Мы уже говорили, что полнота присутствия Другого – это Ничто. Полнота же присутствия человечества – это тотальное все как еще одна форма Абсолюта, неспособного уместиться в единичном уме. И вот ответственность, ставшая формой свободы, здесь оказывается тотальным контролем или, говоря проще, загноившим неврозом, поскольку все оказывается подчиненным необходимости, которую мы все же ставим по ту сторону свободы. Я, конечно, понимаю, что любовь это иллюзия, но когда она сама направленна на иллюзию, это не только противоречия в суждении, но форма шизофрения. Любить можно что-то конкретное, что можно взять в руку или во что можно всадить нож, – тут уж каждому свое в меру его глубин. Что нельзя уничтожить, то и любви не стоит

Философское консультирование. Экзистенциальный анализ. Друзья! Между тем напомню, что ко мне, кроме прочего, можно обратиться как к философскому консультанту. За последние несколько месяцев у меня появился более устойчивый опыт, и стоит признать, что это не просто сложно, это очень сложно, но и невероятно интересно – идти шаг за шагом, распутывая и проясняя ценности, смыслы и убеждения клиента, которые чаще всего оказываются не тем, чем виделись на первый взгляд. Сложность и в то же время интерес этой практики в том, что она требует колоссальной ответственности клиента за самого себя. От психотерапевтов часто ждут советов и готовых решений, и, конечно, нормальный специалист их не даст, но он может дать то, что мы, философы, назовем самообманом. Это может облегчить, но нисколько не вскроет механику мышления. Я же работаю именно с этим: я не интерпретирую чувства, не анализирую бессознательное и тем более ищу причин в детстве, что было бы слишком легко. Я вхожу туда, где человек мыслит о себе, где постоянно вращается вокруг вопросов: Кто я такой и зачем живу? Как понять, что я не сошел с ума? Что такое свобода и почему я не чувствую себя от нее счастливым? Есть ли у жизни смысл и как его найти? Что правильно, а что нет? Я работаю с формой мышления, через которую содержание становится доступным. Поэтому, слушая человека, приходится высматриваться какие слова он выбирает, какие связи устанавливает между понятиями, где возникают противоречия, какие допущения делает. И далее мы проверяем мысль на прочность, не на истинность, а на согласованность с самим собой. Потому что из этих понятий состоит его мир. И если они плохо сконструированы, если противоречат друг другу или не соответствуют реальному опыту – человек просто не искренне по отношению к себе и миру. И часто это приводит к проблемам. Мне кажется важным сказать, что философское консультирование это не про «починить» или «научить жить». Это про пространство, где вы можете остановиться, не оправдываясь и не защищаясь. Просто посмотреть на свою жизнь из другой оптики. Понять, какие вопросы вы долго откладывали и почему. И, возможно, впервые за долгое время почувствовать, что вы не один в этом размышлении. Буду рад, если эта практика окажется созвучной кому-то из вас. Все детали формата здесь и в личных сообщениях.

Свобода В эту субботу 15 августа в лектории «Маяк» проведу встречу на тему свободы. Громадная тема, как, впрочем, и все в рамках этих встреч. Но в качестве введения к ней проговорю то, что часто в разговорах о свободе, и особенно в рамках экзистенциальной философии, упускается. А именно о различии между экзистенциальной тревогой и хронической. Если не проговоривать это, такие разговоры могут ввести не только в заблуждение, подменив разные понятия тревоги, но и сильно навредить, если человек, не обладающий компетенциями философа, примет это на свой счет. Экзистенциальная тревога это всего лишь состояние негарантированности, состояние открытости всех путей. Это онтологическая характеристика незащищенности перед лицом собственной свободы и конечности. Ее нельзя устранить, потому что она и есть само бытие человека в его временной, неопределенной и ответственной ипостаси. Это мой страх на вершине перед пропастью, но не потому, что я могу случайно сорваться, а глубинное понимание, что меня ничего не сдерживает от этого шага. Никакой инстинкт или долг перед семьей не гарантирует мне, что я не могу это сделать. Даже напротив, попытки убедить себя, что меня ждет на улице дождь или обед, ждут дела и вообще не сегодня, и эти аргументы и свидетельствуют о свободе. Мне приходится выбирать, чтобы не делать этого шага. Скажем еще проще: вся наша жизнь это сплошные упущенные возможности. Но почему? Потому что, совершив выбор, я отказываю в выборе остальным. Но совершенный выбор не гарантирует победы. И тут есть о чем тревожиться. Там же, где есть железная гарантия, там нет и тревоги. Но и свободы нет. Есть предсказуемость. Хроническая же тревога не только не про свободу, она ее прямое отрицание. Ее природа это страх, который всегда есть иллюзия, которая всегда ускользает: сегодня ты тревожишься о том, что у тебя нет работы, найдя работу тревожишься, что можешь ее потерять. Тут важно понять, что предмета нет, и с этим можно и нудно работать как с патологией, поскольку в этом состоянии человек не может сделать и шага в качественном смысле. Отсюда и бесконечное откладывание решений, прокрастинация, и вообще сегодня погода плохая, лучше завтра или никогда. Это удобно сохраняет наш образ от разрушения, ведь если я ничего не сделал, то я и не ошибся, и ошибка не разрушает мой образ хорошего, умного, гениального. Если, конечно, можно быть гениальным поэтом, не написав ни строчки... И вот если мы не проводим различие между этими видами тревоги, то для неподготовленного сознания может сложиться впечатление, что тревога это хорошо, что это признак твоей свободы, и вообще ты молодец. Когда кто-то говорит о необходимости встретиться с тревогой лицом к лицу, проявить мужество перед лицом неопределенности, это звучит как апологетика тревоги, а рядовой слушатель может схватить посыл, что тревога это про подлинность, это вызов, который нужно принять и взращивать в себе. Такой нарратив, лишенный существенного уточнения, превращает тревогу из диагностируемого состояния, разрушающего жизнь, в свойство глубокой личности. Это опасная подмена, способная сильно навредить. Если тревога подается как источник глубины и мужества, человек может избегать обращения за помощью, посчитав это не патологией, а зовом бытия.

Желания и деструкция Другого В рамках курса по Философии страха мы говорили в том числе о присутствии виртуального в нашем опыте, и я понял, что нужно отдельно это прокомментировать один момент. Очевидно я не занимаю пессимистическую позицию во всех этих разговорах, которые мне кажутся крайне наивными, – о цифровом рабстве, алгоритмах, ворующих наше внимание, о необходимости цифрового детокса, все это пронизано какой-то метафизической тоской по якобы подлинному Я, а злые алгоритмы его беспощадно используют и навязывают покупки, мысли и желания. Якобы если отключить телефон и уехать в лес, то человек обретет истинную свободу и узнает, чего он хочет на самом деле. Но дело в том, что никакого аутентичного Я нет. Человек вообще входит в культуру только через символическую структуру и даже если он их отрицает и назло морозит уши или едет в Тибет в поисках себя настоящего, он уже включен в эту сеть. Даже тотальное одиночество структурировано Другим. Алгоритмы предложений не изобрели новый механизм, они заняли место, где раньше находились обычай, церковь, партия или воля отца. Но что стоит заметить, что алгоритм это тоже Другой, но там, где классический содержал в себе неполноту, создающую пространство для моего смысла, цифровой же стремится создать тотальное, предсказуемое присутствие. И вот это ретрограды, призывающие вернутся к печатным машинкам не видят. Если сказать, что алгоритмы вовлекают в потребление, формируют предпочтения, то все это существовало задолго до них. Реклама и мода формировала желания. Телевидение и газеты повестку и информационные миры. Поэтому формула, что якобы цифровая среда формирует человека и пожирает аутентичность еще ничего интересного не говорит, но высвечивает тупость говорящего. Но пугать может тотальная предсказуемость, стирающая спонтанность. И важно заметить здесь разрушение зазора и утрату возможности адресовать желание внешнему миру, что в пределе приводит к замыканию на самом себе, апатии и возможной депрессии. Желание существует как нечто, что направлено принципиально вовне. Нельзя хотеть то, что ты уже имеешь, важно то, что между мной и миром существует зазор, возможность встретить что-то, чего я еще не знаю. Желание, обращенное наружу, предельно связано с Другим как тотальной инаковостью. И вот в виртуальных пространствах мне предлагают то, что, согласно моему предыдущему поведению, мне должно понравиться. Посмотрев видео про котиков моя лента тут же превращается в кошачий зоопарк. Я подписался на канал, а мне дают еще сто похожих, где более-менее такие же люди пишут одни и те же вещи. Мир начинает возвращаться ко мне в заранее обработанном виде. И вот здесь возникает тотальное замыкание на самом себе, человек все меньше сталкивается с чем-то действительно внешним и неожиданным и все больше получает обратно собственные уже существующие предпочтения. Но важно, что если желание перестает выходить навстречу чему-то непредсказуемому, если внешний мир перестает переживаться как пространство возможности и превращается в бесконечную выдачу уже знакомого, тогда человек может утратить волю к действию, что и порождает апатию, снижение интереса и вовлеченности. Более того, это скорее эрзац желания и вот это может пугать. Желание предполагает, что впереди есть что-то, чего у меня еще нет, и когда пространство такой встречи сокращается, исчезает динамика выхода за пределы себя. Апатия, по сути, это состояние, при котором исчезает направленность желания наружу. Можно бесконечно листать, смотреть, потреблять, реагировать, раздражаться, смеяться, спорить и при этом все глубже оставаться внутри собственного уже сформированного круга. Впрочем, принципиально нового тут тоже ничего нет, ведь алгоритмы просто воспроизводят структуру любого ада, который всегда держится на двух основаниях, – абсолютной замкнутости на своих желаниях и бесконечном действии без возможности его разрешить.