Синий Холст | Владимир Маковцев

Герменевтика таро. Разговор с профессиональным тарологом. Этот выпуск подкаста можно прямо назвать прикладной герменевтикой, предметом которой являются карты таро. Моя задача не заключалась в тупой позитивистской дискредитации практики – такого и без меня навалом, – так же мне сознательно неинтересно сводить все к психологии. Мне как философу было интересно посмотреть, как работает таро изнутри, то есть что такое карта, изображающая аркан, почему символ не равен значению и смыслу, с чем мой гость не совсем согласен, а главное – как сам таролог описывает механизмы соответствия символов и значений, а также значений и реальной ситуации. Выпуск получился сложным, но любопытным. Но главный вопрос – работает ли таро или нет – я для себя решил: да, работает. Другое дело, что мы под этим понимаем. Если предсказание будущего, то здесь таролог ничем не отличается от политологов, которые предсказывают крах держав и завершение войн каждую неделю. Но работает оно иначе. А как – слушайте в новом выпуске подкаста. YouTube Подкаст

Мне не особо понятно различие «высокой» и «низкой» культуры как чего-то такого, что могло бы выйти дальше банального идеологического размежевания. Что в свою очередь порождает только ненависть и отчуждение. Граница между «высоким» и «низким» всегда проводится сверху вниз теми, у кого в руках находится власть определять правила игры. Может быть поэтому, обращение к комиксам и супергероике, мне кажется, лучше иллюстрацией этой проблемы. Собственно, это и многое другое мы обсуждаем с Никитой Анахоретом в новом эпизоде подкаста. Подкаст Youtube

Феноменология страха и философия ужаса Как бы мне ни была близка экзистенциально-феноменологическая интерпретация страха и ужаса, которые раскрывают фундаментальную структуру человеческого бытия-в-мире, одним этим обойтись сложно. Даже более того, здесь важно не соскользнуть в романтизацию ужаса как некоего привилегированного доступа к «подлинному бытию». Да, ужас получает привилегированный статус потому, что в нем привычная сеть значимостей утрачивает устойчивость, а сущее в целом обнаруживается в особом свете, но из этого вовсе не следует, что любой переживаемый ужас автоматически обладает таким раскрывающим потенциалом. Например, ужас в «Психо» Хичкока не столько раскрывает фундаментальную структуру Бытия, сколько эксплуатирует конкретные механизмы психики, которые описываются и без онтологического словаря. Но можно сказать парадоксальную вещь: жанр ужасов может быть вообще не имеет прямого отношения к ужасу, поскольку часто организован вокруг сохранения значимости мира, а не ее распада. И чтобы поговорить об этом и не только, в ближайшее время планирую провести курс по философии ужаса и феноменологии страха. За более подробной информацией пишите в личные сообщения.

Время. Иллюзия реальности. Что измеряют часы? Время или все же движение Земли вокруг своей оси? Мы измеряем календарями прожитые годы, однако и календарь привязан к движению Земли вокруг Солнца. Кроме того, всякий раз, когда я смотрю на часы, я вижу только одно – «сейчас», и здесь нет ничего, что связывает в единство те «сейчас», которые были «тогда», и те, которые будут «потом». В конечном счете, чтобы часы показывали время, не должны ли мы уже знать, что такое время, которое можно было бы измерять? Как много вопросов и это лишь часть, которые мы попытаемся обсудить в Ростове-на-Дону 13 июня в пространстве философского клуба лектория «Маяк». https://mayaklektory.ru/vremya

Философское консультирование | Андрей Леман Однажды ко мне обратилась девушка с запросом, преподаю ли я философское консультирование или нет. К сожалению, моего опыта в этом пока еще крайне мало, поэтому я ответил отрицательно. Но чтобы немного прояснить тему, я пригласил Андрея Лемана поговорить о философском консультировании, о том, можно ли считать практику возвращением философии к ее практическому смыслу как способу жить и помогать другому человеку прояснять мировоззрение, экзистенциальные вопросы, концептуальные схемы и границы свободы. Мы обсудили, кто типичные клиенты консультирования, с какими запросами они приходят, какие методы работы используются, где проходят этические границы и чем философское этот подход отличается от поп-психологии. Подкаст Youtube

Научное мировоззрение| Л.В. Шиповалова Понятие мировоззрения у меня всегда вызывает жуткое чувство подозрения в идеологичности его содержания в такой же степени, как критическое мышление или личность. Но все же, что скрывает за собой это понятие, и в особенности насколько оно применимо к науке? Возможно ли научное мировоззрение? Мировоззрение разве это не нечто мое, разделяемое и отстаиваемое мной? Но как может быть моим научный факт? Впрочем, может быть сама постановка вопроса не совсем точна, или наука вовсе не имеет прямого отношения к научному мировоззрению – об этом и многом другом в говорим в новом эпизоде подкаста вместе с Ладой Владимировной Шиповаловой. Подкаст Youtube

Но в этой точке мы не становимся уникальными, а экзистенциально подобными. Мы оба лишь два конечных существа перед лицом пустоты. Именно поэтому молоток, когда он ломается, обнажает не уникальность, а контекст мира и человек, когда он ломается, обнажает не свою уникальность, а универсальную структуру бытия-к-смерти. Чтобы спасти уникальность, уникальность любви, искусства и живой встречи приходится делать шаг вопреки Хайдеггеру, признавая, что человек и творение несводимы к одной лишь заботе и бытийной функции.

Но нужно оговориться. Следует ли из моей интерпретации, что для того, чтобы увидеть кружку, ее необходимо разбить, или чтобы увидеть человека, нужно с ним поссориться? Конечно, нет, разбитая кружка – все еще кружка, и прежде всего кружка. Поломка делает видимой структуру заботы и отсылок, которая в функционировании остается скрытой потому, что полностью отдает себя делу. Прозрачность подручного это способ бытия вещи внутри мира. Кружка остается кружкой и в целостном использовании, и в разбитом виде, но разбитая, она перестает участвовать в сети для-питья-чая. Точно так же и отсутствие скандалов не означает, что люди не видят друг друга. Ссора действительно может быть отчаянной попыткой одного докричаться до другого и, стало быть, заставить другого увидеть себя, но вывод, что без скандала мы якобы не видим человека, – грубое преувеличение. Но пока один выполняет ожидания и не создает проблем, его инаковость остается скрытой. Он функционирует в модусе прозрачной подручности. Мы пользуемся комфортом, не задумываясь какой ценой он достигается, и здесь другой сведен для нас к функции. Дать конфликту волю это способ разрушить этот автоматизм. Проживаемый без попыток немедленно починить ситуацию или сбежать из нее заставляет признать, что рядом находится не объект, подчиненный твоим интересам, а автономный центр бытия, имеющий право на свою боль, тревогу и свой собственный голос. Это ясно из того, что для уникального нет нормы и правил из которых состоит сеть связей внутри мира. То есть нет правил, по которым уникальное может себя явить. Но не следовать правилам это тоже правило, потому и разбить кружку это тоже некоторый прием. Или ссора. Все это хорошо работает, если мы мыслим человека по модели вещи. Уникальное выбивается из правил и норм, что особенно видно на примере искусства, где вторичность свидетельствует о феноменологическом отсутствии творения. Тут мы ничего нового не сказали и что это значит, кроме того, что его нельзя рефлексивно воссоздать? Нельзя и пережить чувство прекрасного или чувство любви, следуя алгоритмам. Поскольку уникальное не гарантировано, оно сопряжено с риском. Гарантированы посредственность и шаблонность. И опять же, речь не только про кружки. Уникальность случается вопреки усилиям, а не благодаря им. Выход за пределы правила происходит тогда, когда отказывает и сам метод, когда ожидание трещины как пути к уникальному тоже перестает работать. Но если вернуться строго к тексту, стоит признать, что само понятия уникальности в нем нет. Ближайшим аналогом тут может быть понятие подлинности, но это не обретение своей индивидуальности, и тем более не глупейший «поиск самого себя», но смена модуса существования. Когда человек вырывается из повседневности через экзистенциальную тревогу, он не становится уникальным. Он просто очищает бытие от иллюзий, беря на себя ответственность за свою заброшенность. Но сама онтология, в которой человек заброшен, остается общей. Подлинность это не индивидуализация, тем более это ни «богатый духовный мир», который есть уровень такого же порядка, как и мир развратного мещанства. Это согласие со своей онтологической типичностью: я смертен и заброшен, и должен выбирать. Более того, в этой оптике другой человек как уникальная личность с богатым внутренним миром тоже исчезает. Забота направлена вовсе не на то, чтобы разглядеть и полюбить чьи-то уникальные душевные черты, но высвободить другого для его собственной заботы. То есть я помогаю другому стать подлинным, помогаю ему тоже осознать свою смерть и свою заброшенность. Спасибо, но можно мне другого философа!

О вещах и человеке Недавно с одной моей ученицей приступили к детальному разбору «Бытия и времени», и, готовясь, я обратил внимание, что если вещь появляется внутри уже открытого мира как узел действия, а не объект среди объектов, то что тогда делает вещь уникальной? Но вопрос в привычной оптике не совсем законный: уникальность или тем более ценность вещи отсылает нас к свойствам вещи, а это уже вторичный уровень вещи и для нас слишком грубый. То есть эмпирическая уникальность вещи нас не интересует. Тогда попробуем пойти другим путем и поставим вопрос через способ ее данности в мире: каким образом вещь вообще удерживается как эта же самая и отличная от других внутри целостности мира? В школе мы проходили, что вещь дана в горизонте подручности, где она всегда встречается как конкретный узел отсыланий. Уникальность в том, что каждый раз вещь дана вместе с определенной совокупностью отсыланий, которая никогда не совпадает полностью даже при внешнем сходстве вещей. То есть каждый момент мира уникален. Точнее если приписать миру уникальность и мыслить его так, то все уникально. Тогда получается, что любая вещь в таком ее понимании уникальна, а раз так – то ничто не уникально. Опять ерунда. Как же все же подступиться к уникальности? Итак, понимая вещь как смысловой узел в бесконечности связей, уникальность не различает ничего. Но подручное как раз не выделяется неповторимостью, оно принадлежит повседневности. Уникальность проступает лишь в изъянах, трещинах, поломках. Когда всеобщая уникальность связей в мире нарушается, тогда вещь впервые себя являет в своей уникальности. Пока вещь работает в подручности, она почти исчезает из внимания. Она есть, но не как предмет рассмотрения. Сбой меняет способ данности. Молоток уже не продолжение руки, а что-то, что имеет трещину, скол и бордовые пятна крови! Это очень сближает нас к эстетике ваби-саби, о котором я говорил в одном из подкастов с Е.С. Штейнером: красота проступает не в совершенном, а в изношенном, треснутом, асимметричном, – вещь перестает быть просто объектом и начинает говорить своей собственной историчностью. В одном из последних подкастов я как-то заметил, что человек может быть впервые вообще явлен в ситуации ссоры или скандала. Когда он перестает быть удобным, включенным в нашу систему ожидания и ценностей. Стоит ему сказать свое «нет», как все это оказывается под угрозой. Мы же знаем, что люди, не имеющие говорить «нет», это самые удобные люди, как молотки без сколов. Здесь человек и выступает как вещь с набором свойств. Другой дан мне, скажем, как безотказный друг, носитель ожидаемых реакций. В конфликтной ситуации человек становится источником сопротивления, непредсказуемости. Он начинает выступать как центр проявления, с которым приходится иметь дело уже не через готовые схемы взаимодействия, он дан как наличный, как тот, чьи действия и слова приходится рассматривать и интерпретировать. С кем приходится вступать не в просто коммуникацию, а диалог. Тревога, которая сопровождает это раскрывает, насколько глубоко повседневное совместное бытие маскирует эту возможность. Удобный, безотказный человек это человек, остающийся в неподлинности как для себя, так и для других. Это цена, которую платят за отсутствие трещин и изъянов.

Филия Продолжаем изучать философскую азбуку. Теперь отдадим должное филии, что ближе понятию дружбы, тесного отношения между равными. Именно филию мы находим в слове «философия», понимаемого буквально как любовь к мудрости. Будучи русифицированным оно приобрело какое-то отношение к любви как влечению, – но ни о какой страсти к мудрости, конечно, и речи быть не может – это было бы куда ближе к идеологии, но не собственно к философии, для которой оказывается важным сохранять дистанцию между собой и знанием. Если истина требует, чтобы за нее умирали или убивали рано или поздно знамя такой истине просто некому будет нести. Но ирония в том, что большинство философов относится к своей истине именно через ревнивый эрос. Не верьте тем, кто говорит, что философия диалогична, – иронично, но даже диалогизм в структуре монологичен. Аристотелю, как известно, приписывают афоризм: «Платон мне друг, но истина дороже». Филия здесь оказывается в тени пафоса страсти к истине. Но что тебе истина, если тебе ее не с кем разделить? Для самого же Аристотеля, как он заметил об этом в «Никомаховой этике», совершенная филия возможна только между добродетельными людьми, потому что только они способны желать друг другу блага ради самого другого, а не ради удовольствия или пользы. Как часто мы любим другого из-за его статуса, красоты, интеллекта, ресурсов, красивого выразительного носа с изящной горбинкой… Впрочем, может быть, все эти изящные и выразительные носики с горбинками только потому и кажутся нам милыми и красивыми, что есть нечто первичнее, и оно находит себе выражение в столь случайных формах и изгибах. Тем не менее нередко бывает так, что отношение диктуется прагматикой. И в строгом смысле назвать это филией, да и какой бы то ни было любовью, нельзя, не покривив против истины. Возможно, поэтому в нашем языке нет полноценного слова для именования такого типа отношений с другим – отсутствие феномена порождает отсутствие понятий. Тем не менее зафиксируем, что филия как ничто иное пронизана свободой. Хоть под лозунгами свободы может скрываться равнодушие и эгоистическая эмпатия, все же здесь мы говорим о такого рода равенстве, которое предполагает, что равные должны быть достаточно высокими, чтобы это равенство не выродилось в посредственность. Дружба равных, но не любых равных. Не может быть дружбы между рабом и господином, – и речь тут не про социальные классы, но про тип мировоззрения. Филия также узнает свое в другом, узнает себя, но в общем устремлении она направлена на чистое благо, свободное от всякого «ради чего». Равнодушие может скрываться под одеяниями филии, но именно в тех случаях, когда нет этой чистой и незаинтересованной направленности, без которой она легко скатывается в комфортное взаимное подтверждение уже имеющегося, в символическую или виртуальную форму. Впрочем, мы немного отвлеклись, заигравшись семантикой слова «филия». Итак, это дружба, товарищество, семейное или клановое единение. Другим ближайшим синонимом можно назвать признание другого в его фактичности. Именно филия вспыхивает в нас, когда мы встречаем в дальних поездках людей из нашего родного города. Мы могли пройти мимо этого человека, живя с ним на одной улице, но в чужих рубежах подобное столкновение словно напоминает нам о наших собственных корнях и истоках. Здесь филия ближе к пайдейе – совместному формированию души через общий поиск. Совершенная филия возможна только между людьми уже достаточно сформированными. Более того, такая дружба сама становится продолжением и инструментом дальнейшего формирования, – совместное обсуждение, стремление к общему благу и истине работает как взаимная пайдея. Наша общность не первична на уровне судьбы или гармонии душ, она – результат совместного усилия, результат свободного влечения к общему самого. Мы не просто из общих мест и имеем общие интересы, но идем вместе туда, что выше нас обоих.

«Искренняя любовь» как форма самообмана или что значит «видеть человека в полноте его бытия»? В главе о самообмане в «Бытии и ничто» Сартр пишет об искренности как об одно из ее форм. Казалось бы, что может быть более «честным», «настоящим», «правдивым», чем искренность, но нет – искренность, перефразируя Канта, не есть реальный предикат. Все, конечно, просто: в экзистенциальной логике признание «искрененности» это маневр сознания, направленный на то, чтобы избежать ответственности за свою изменчивую природу. Искренность превращается в инструмент самообмана потому, что она пытается навязать сознанию способ бытия вещи. Искренний человек конституирует себя как вещь, обладающую фиксированным свойством, чтобы не нести бремя постоянного выбора. Очень интересно это разобрать на примере любви,которая по определению не может не быть свободной. Подкаст Youtube

Метафизика любви и критика «серьезных отношений» Если вам явно или смутно казалось, что за риторикой «серьезных отношений» сквозит безжизненной тоской, а за нарративом «работы над отношениями» – страх перед инаковостью Другого, которая редуцируется до фигуры «партнера», что дискурс «осознанности» и «границ» это бегство от свободы и самообман, то вот вам выпуск где мы вместе с психологом Дарьей Семеновой последовательно пытаемся посмотреть, что же фактически скрывается под желанием «серьезных отношений», которыми столь плотно пронизана современная интимная сфера нашей жизни. Мы показываем, как метафизика любви живет в повседневном языке и мышлении. Почему она позволяет избегать столкновения с Другим, заменяя его контролем, рационализациями и быстрым разрывом, как только идеальная конструкция начинает трещать. Выводы не утешительны, поэтому не рекомендуется к прослушиванию тем, кто обращается к психологии в поисках рецептов гарантированного успеха, тем, кто строят имидж «осознанного, проработанного и зрелого», тем, кто рассматривает отношения как проект или способ достижения социального статуса. Не рекомендуется и тем, чье мировоззрение строится на убеждении, что мир и другие люди могут быть полностью поняты, предсказаны и управляемы. Для тех, кто не готов принять риск непредсказуемости, разговор останется глубоко чуждым и пугающим. Подкаст Youtube

Философское консультирование Я никогда не считал, что философия должна оставаться чем-то замкнутым и оторванным от жизни. В то же время мне одинаково чуждо как представление о ней как о высшей, и потому бесполезной науке, так и требование постоянной прикладной актуальности. Часть этой потребности я реализую через частные занятия по философии. У меня есть разработанные курсы, с содержанием которых можно ознакомиться здесь. Однако их фактическая реализация часто выстраивается индивидуально, в зависимости от запроса участника. Нередко разговор постепенно смещается от изучения истории идей и концепций к прямому применению философских инструментов к конкретным жизненным ситуациям. В таких случаях занятия естественным образом переходят в формат, который уместно назвать философским консультированием. Я посчитал правильным выделить эту практику в отдельную страницу, где подробно объясняется, что это такое, в чем его отличие от психологической помощи, с какими вопросами имеет смысл приходить и как именно происходит разбор в рамках феноменологического, экзистенциального и герменевтического подхода. Подробная информация и запись @vl_makovtsev

О лженауке, астрологии и комиссии по борьбе с лженаукой. | Е.Б. Александров Много вопросов вызывает понятие лженауки, больше, чем понятие самой науки. Ясно, что это не нечто субстанциональное, – лженаука это все же оценка. Но насколько уместно оценивать как лженаучное то, что возникает до самой науки? Я могу понять когда она возникает внутри уже образовавшейся науки, но приписать ее более позднему явлению – мне кажется ошибкой. Поэтому когда в этом году академик Евгений Борисович Александров на анти-премии Академик ВРАЛ отдал свой голос за доктор физико-математических наук Савватеева, мне это показалось очень понятным. И я пригласил Евгения Борисовича поговорить на эту тему. Скажу сразу, философски-методологические вопросы мы не решили, но прояснили много других вопросов, связанных с деятельностью Комиссии по борьбе с лженаукой. Подкаст Youtube

Как известно, когда философу нечего сказать, он говорит о философии, когда же прям совсем нечего – о ее безутешности! Но мне вот было о чем поговорить, когда меня пригласили в лекторий «Маяк» в Ростове-на-Дону. О технологиях одиночества, почему при тотальности Другого в нашем пространстве, одиночество нарастает еще сильнее. Основная мысль проста: цифровое лицо Другого я дорисовываю сам, и полученный образ всегда статичен и замкнут, и поэтому лишен полноценной интерпретации. В нем отсутствует то безграничное горизонта, которое живое лицо открывает через телесность. Взгляд, движения, молчание несет в себе возможность иного сознания, которое никогда не исчерпывается мной. Цифровая встреча остается имманентной моему сознанию, она не взламывает мою тотальность. Одиночество же поэтому и не может не быть негативно понятно иначе как ситуация нехватки Другого, являющимся условием интерпретации мира. Это не просто когда нет никого рядом, но когда нет возможности разделить с другим мир, фактически сделать его явленным.

Риск и опасность На всякий случай проговорю, что риск хоть внешне порой и похож на опасность и страдание, все же радикально отличен от них. Различие лежит между активным выбором и внешней угрозой. Если опасность – это нечто, что может причинить ущерб извне, то риск – это добровольное принятие неопределенности. Риск – это онтологическая открытость. Это готовность позволить другому вторгнуться в твое существование и изменить его. То есть это мое принятие. Это про меня, а не про другого, про мою способность быть живым. Это готовность быть затронутым по-настоящему, открытость к тому, что существование другого может разрушить удобную сущность. Опасность же возникает, когда другой без моего согласия вторгается в меня. Например, с топором в окно, ночью, на седьмом этаже… Риск это не обязательно боль. Это возможность быть измененным непредсказуемым образом, и болезненность здесь только один из возможных сценариев. Главное ты не знаешь заранее, чем оно обернется, и не можешь удержать себя в безопасной роли. Страдание же, особенно в формах драмы, парадоксально выступает защитой от риска. Когда ты страдаешь, ты получаешь переживание, но остаешься внутри роли. Если риск это отказ от роли, то страдание – ее поддержание. Ты страдаешь, но не рискуешь, потому что твоя идентичность «страдающего» остается замкнутой. Лишись этой роли – и тебе не понятно, как дальше жить. Ты не позволяешь другому действительно тебя изменить. Ты используешь боль как материал для новой, более интересной формы себя. Поэтому, к слову сказать, неразделенная любовь – это полная срань и никакая не любовь. Если опасность – это угроза чему-то конкретному, то риск – это угроза самой структуре твоего «я», угроза остаться без готовой формы вообще. Неразделенная любовь боится риска, потому что за этим самообманом скрыт страх признать, что за красивыми словами прячется банальная пустота. Потому что безответная любовь строится на одностороннем нарративе и на интенсивном конструировании субъекта со стороны влюбленного. Один человек создает образ Другого, страдает, идеализирует, страдает еще сильнее и при этом настоящий Другой в этом процессе почти не участвует. Он отказывается быть соучастником этого самообмана. Но тут стоит сказать, что неразделенная любовь это не всегда про френдзону, она может пронизывать и внешне стабильные отношения. Но никакого риска тут нет. В таких отношениях люди живут годами, пока один из них как-то случайно не изменит и не уйдет к другому. Но чаще всего именно в расставании риск становится неизбежным. Маски слетают, тебе не нужно изображать роль заботливого партнера, и ты уже не можешь быстро превратить происходящее в красивый нарратив. Но здесь же нередкое, а то и частое в момент расставания желание измениться для другого – то есть найти удобную маску, стать лучшей версией для другого, но при этом оказаться бесконечно далеко от самого себя. Расставание дает шанс заметить этот самообман и выйти из череды перерождений удобных ролей словно из колеса сансары, но чаще человек поддается страху и не делает этого шага. Он избегает риска, оставаясь в удобных и привычных нарративах.

О расставании и этикете Я давно говорю о важности разлуки и расставаний, и тут под руку попалась книга, как раз посвященная этому, – «Оборотная сторона любви. История расставаний» Сабин Мельхиор-Бонне. Красивое название, и сразу бросается в глаза эпиграф: В любви пленительно лишь ее начало. Неудивительно, что многие находят удовольствие в том, чтобы начинать вновь и вновь. Принц де Линь И можно было бы с этим согласиться, но менее оправдано и обратное: порой кажется, что люди порой только потому и начинают отношения, чтобы потом расстаться. Ведь расставание – одно из немногих в отношениях, что будто бы ускользает от этикета. Любое расставание токсично, даже устроенное по всем нормам неписаного этикета. Но все же отношения, построенные на этикете, – в них ты никогда не можешь быть затронут другим. Здесь другой безгранично закрыт от тебя, так что порой возникает инстинктивное отвращение. Эти отношения могут быть пронизаны образами заботы, эгоистичной эмпатией или рассудочным пониманием, не выходящим дальше семантики слов. Все это не затрагивает меня, и более того – все это бесконечно далеко от меня. Я не затронут другим в его вторжении в меня и риске. Думаю, лучшим примером этого может служить образ «хорошего парня». Существует своего рода архетип любовных отношений, который никогда не покоряет ни одно женское сердце. Его ухаживания пронизаны нарративом правильности: он пишет сообщения, помнит даты, спрашивает, как прошел день, дарит цветы, говорит комплименты, старается быть внимательным. На поверхности – идеальное исполнение роли любящего. Но вся эта техника работает для конструирования эффекта, а не для реального касания другого человека. Он все делает правильно, он заботлив и мил, но вся его забота – про попытку сконструировать из себя образ «любящего субъекта». Он пытается вжиться в образ, диктуемый структурой отношений, но обратная экзистенция этому сопротивляется как фальши. «Хороший парень» – архетип именно потому, что предельно ясно показывает границу между этикетом любви и непредсказуемой встречей. В нем нет злобы, нет манипуляции в грубом смысле, нет очевидного эгоизма, который часто и пленяет нас в отношениях. Он искренне считает себя любящим. Именно поэтому его форма особенно коварна: трудно обвинить человека, который «все делает правильно», и при этом неясно, почему от него сквозит тоской. Трудно объяснить, почему от его внимания становится холодно и пусто внутри. Именно поэтому мне никогда не было приятно быть чьим-то «парнем»: в этой позиции из меня делают удобный образ. Так вот, разрыв в свете этики отношений нередко и оказывается чем-то по-настоящему подлинным, лишенным удобных форм, вписанных в образы этикета.

О страхе Дорефлексивный страх, возникающий изнутри тела, похож на вспышку молнии, которая опережает звук, опережает слово, способное дать ему понимание и смысл. Я ненавижу страх. Страх это самая крайняя противоположность свободе. Сейчас, когда над моей головой пролетают ракеты, слышны взрывы и из окна видны всполохи пламени, я чувствую именно это как первичное. Осмысление приходит позже. Но как Пирронов поросенок на корабле в бурю, я не могу поддаться страху. И это не самоутешение или дешевый героизм, но я не могу позволить себе умножать опасности в воображении. Для меня это слишком пустая трата ресурсов. Я не отрицаю реальность бури, но я не могу признать ее фатальной. Иначе моя свобода будет поглощена страхом. И именно поэтому так важно сохранить ненависть к нему. Иначе он войдет под кожу и станет хронической формой существования, а после этого чего доброго не далеко и до регистрации в МАХ! Поддаться страху означает предать себя, – ты перестаешь быть тем, кто выбирает присутствие здесь, и становишься тем, кого обстоятельства ломают изнутри. Быть здесь и слышать вой сирен это мой выбор, – меня могло бы тут не быть, но это другая история, – а не отрицание ужаса. Это не оправдывает огонь и разрушенные дома, но это не дает страху парализовать меня и сделать меня своим рабом.