Синий Холст | Владимир Маковцев

Страх как условие любви Часто можно слышать, что-то вроде того, что Другой необходим нам, чтобы познать самих себя, что через Другого наше бытие достигает полноты, и все в таком духе. Но как же нам тогда познать самого Другого? Здесь нередко можно услышать, что познать Другого принципиально нельзя. Тогда вопрос: что мы там в себе познаем в качестве себя через Другого, если Другой непознаваем? Если же взглянуть более внимательно, то стоит заметить, что никакой Другой для самого себя никогда не другой. Он всегда есть некое я, которое для нас-таки никогда не может быть познанным принципиально. Фактически это-то мы и не можем познать. Другой дается нам только через телесность, при этом для самого Я другого его телесность не тождественна его пониманию себя. Она даже ему не дана в той полноте, в которой дана для меня. Тогда возникает другой вопрос: как вообще возможна встреча двух я, как возможно понимание, если Я другого всегда трансцендентно мне и дана мне только его телесность, которая для него самого ему недоступна? Рассудком эту пропасть не преодолеть никак. И вот здесь и коренится страх, характерный для любой трансценденции, и который является необходимым элементом структуры движения одного Я по направлению к другому Я. Страх не приходит с запозданием, как реакция на непознаваемое, он структурно встроен в само движение к трансцендентному, как то, что делает страх возможным и необходимым. Отсутствие же его парадоксальным образом оказывается скорее дефектным модусом события встречи, чем его благоприятным условием. Apple Podcasts YouTube

Феноменология. Что такое время? | В.И. Молчанов Все мы помним, что в «Бытии и времени» ответом на вопрос о смысле бытия является время. И все же как будто только этого недостаточно для понимания что же такое время и почему оно вообще есть? Неужели феноменология, для которой этот вопрос едва ли не центральный, не смогла удовлетворительно его решить и стоит признать, что феноменология времени это не набор готовых ответов, а поле нерешенных проблем? Apple Podcasts YouTube

«Регистрация» Но более к обсуждению хотел бы поговорить о новом романе Глуховского*. Все сейчас только и говорят, что о нем, ну а мне что, стоять в сторонке? Всякий раз, прочитав очередную его книгу, не могу не почувствовать, как меняется мое внутреннее чувство языке, – у меняли только так или нет, напишите, было бы интересно сравнить. «Регистрация» здесь тоже не исключение. Это же не какая-то залупа вроде Водолазкина. Но… И все же нельзя не почувствовать, что такой текст только мог быть написан, что вне России. Упреком это не назвать, писателю виднее, о чем и как ему писать, и все же, живя за пределами России в ней все начинается казаться карикатурно выпуклым. Примерно так же представляют Россию и живущие в цивилизованных странах иностранцы, – у нас же тут медведи и люди с песьими рылами по улицам ходят, и каждый на балалайке играет, да чай из самовар пьет. Нет, все это есть, но ведь не так же, чтобы прям по Москве, по центру. От «Регистрации» я почувствовал именно это. Но обнажает ли этот сказ о хождении Ульяши за счастьем наше современное настоящее? Тут же нет собственно героев, судеб, есть легко считываемые типы, и нарисованы они с гротескной точностью. Попробуй, живя в России, выглянув в окно, их найти, – не получится. То есть все это есть, но приходится напрягаться, чтобы начать различать. Все смешалось. Это еще года два-три назад можно было четко понимать и видеть, различать. Что-то осуждать, или что-то оправдывать. Держать в кармане фигу, называя это «внутренней свободой». Усталость и равнодушие нормализовала все и всех. *Иноагента

«Регистрация» Но более к обсуждению хотел бы поговорить о новом романе Глуховского*. Все сейчас только и говорят, что о нем, ну а мне что, стоять в сторонке? Всякий раз, прочитав очередную его книгу, не могу не почувствовать, как меняется мое внутреннее чувство языке, – у меняли только так или нет, напишите, было бы интересно сравнить. «Регистрация» здесь тоже не исключение. Это же не какая-то залупа вроде Водолазкина. Но… И все же нельзя не почувствовать, что такой текст только мог быть написан, что вне России. Упреком это не назвать, писателю виднее, о чем и как ему писать, и все же, живя за пределами России в ней все начинается казаться карикатурно выпуклым. Примерно так же представляют Россию и живущие в цивилизованных странах иностранцы, – у нас же тут медведи и люди с песьими рылами по улицам ходят, и каждый на балалайке играет, да чай из самовар пьет. Нет, все это есть, но ведь не так же, чтобы прям по Москве, по центру. От «Регистрации» я почувствовал именно это. Но обнажает ли этот сказ о хождении Ульяши за счастьем наше современное настоящее? Тут же нет собственно героев, судеб, есть легко считываемые типы, и нарисованы они с гротескной точностью. Попробуй, живя в России, выглянув в окно, их найти, – не получится. То есть все это есть, но приходится напрягаться, чтобы начать различать. Все смешалось. Это еще года два-три назад можно было четко понимать и видеть, различать. Что-то осуждать, или что-то оправдывать. Держать в кармане фигу, называя это «внутренней свободой». Усталость и равнодушие нормализовала все и всех. *Иноагента

О предложениях записи подкаста Мне как автору подкаста периодически приходят предложения с темами и гостями для новых выпусков. И я этому рад. Кроме того, если вы слушатель, напишите какие темы и кого вам бы хотелось услышать в моих выпусках, – пишите в комментариях. Кроме того, я открыт предложениям и темам, особенно если вы студент или аспирант, работающий над своей проблемой и хотели бы поговорить об этом, – пишите, думаю, можно будет обсудить для возможного разговора. Я всегда студентам и аспирантам даю значительные скидки для своих занятий, а уж подкаст можно сделать и даром. Главное, чтобы это было взаимно интересно. Но пишут мне с предложениями в основном другой контингент, – люди, уже вроде как в чем-то состоявшиеся, всякие генеральные директора какие-то контор, предлагая мне темы, мягко говоря, не то чтобы не интересные мне, но порой слишком уж лженаучные. Возможно, всему виной моя критика понятия «лженаучности». Поэтому и стоит проговорить, что я не апологет лженауки, астрологии, таро и прочей эзотерики. Я критикую критерии «ученых», критикующих всю эту шелупонь, за то, что их критерии критики лженауки, на мой взгляд, слишком слабые. И эта слабость идет против самой науки. То есть я не просто против лженауки, я против и ученых, которые в своей критике лженауки сами оказываются на пороге. Именно поэтому всякие там Панчины и прочие – это те же мракобесы, только с другой стороны. Так вот, я не апологет лженауки, но если мне предлагают записать подкаст на тему, которая ну уж очень сквозит лженаучностью, я не буду против, но вопрос лишь в финансовой составляющей. И кроме того, я буду крайне критичен к вашей позиции. Но скажу прямо, пока еще ни один подкаст не вышел на коммерческой основе.

Так что же такое современность? Не в смысле «нашей», но вообще? У меня есть какое-то врожденное чутье на неискренность, и ничто так не отдает фальшью, как риторика актуальности. Когда я только начинал учиться на философском факультете, одно из первых, что меня резко отвращало, так это какая-то необходимость игры в обосновании актуальности своей деятельности. Можно сказать, что есть некие правила игры, среди которых мы находим и необходимость актуальности, – будь то исследование, статья или любое твое слово. Итак, в разговоре об современности или актуальности, первое, что я вижу, я чувство смущения и стыда за необходимость оправдываться или чему-то соответствовать. И я даже не знаю, что может быть хуже для философа, – быть актуальным или быть талантливым? И то и другое сродни оскорблению. Не получится свести современность к каким-то явлениям, которые якобы отличают одну эпоху от другой. Само такое различие уже нуждается в понимании, что мы берем в качестве различаемого. А указание же на условность границы подрывает изначально всякий разговор об этом. Легко говорить о современности через ее отрицание, через все то, что несовременно: несовременно мыслить как Аристотель, Августин или Авиценна. Писать стихи как Пушкин, несовременно писать картины как Сезанн или даже как Поллок. Несовременно сочинять музыку в стиле Баха, если вы не Шнитке и для вас это прием. Но и как Шнитке тоже несовременно. Но разве мы уже не должны понимать, что современно? Указание же, что не объект определяет современность, тоже оказывается внутри некоего дискурса. Если современная философия это та, что проблематизирует современность, то не ясно, как и какая философия собственно это делает. Кто и как проблематизирует современность? Может быть, философский конгресс, прошедший под лозунгом «Философия в контексте современных вызовов», где говорили о важности важного, актуальности актуального и ценности ценного, может это воплощение современной мысли? Или когда Бахтин в конце 1930-х годов работает над смеховой культурой и концепцией карнавала, был предельно современен? Или Хайдеггер, был ли современным своей современности Хайдеггер, когда в 1943 году читал лекции о Гераклите, в то время как на Восточном фронте шла самая кровавая бойня в истории? Может быть, только обращенность к Гераклиту и оказалась самой адекватной реакцией на современность? Был ли современным философом Жиль Делез, когда писал про своих стоиков или Лейбница, или для современного философа нужно говорить о «современных вызовах», чтобы казаться современным? На этом фоне мне кажется крайне любопытной книга Хаустова «Темные теории», – нет сомнений, что по своему предмету она актуальна, но написана в такой форме и риторике, словно ей уже лет тридцать. Это пример того, что чтобы быть актуальным, нужно быть несовременным. Поэтому и получается, что попытка определить современность уже осуществляется в пространстве исторически обусловленных способов определения, и стало быть всегда запаздывает, а сама же современность как самое ближайшее прячется в чем-то, что кажется себя в чем-то ином. Например, в карнавале, Гераклите или стоиках с Лейбницем. Очень легко присосаться к современности, когда она уже случилась, но нет никаких гарантий, что на проверку она не окажется конъектурой или мыльным пузырем. Ладно, я не знаю, как подступиться к вопросу и понять, что значит «современность», но теперь и вы тоже не знаете вместе со мной.

Философия после «смерти человека» | Семен Ларин Нередко «смерть человека» понимается вульгарно, как якобы нигилистический пафоса, цинизм, отрицающий всякие ценности и истину о сущности человека. Фактически же речь идет о конце той фигуры, которую философия Нового времени сама себе поставила в центр как нечто само по себе значимое. Но почему высвечивание мертвых ценностей, которыми живет человек после смерти Бога объявляется нигилизмом? Но если проблема человека была всегда в центре философии, то почему содержание этой проблемы различно от одной эпохи к другой? Если любая эпоха это полифония изменчивых смыслов, идей, имен, то что лежит в основании различия одной современности от другой? А если меняется сама система, внутри которой человек становится мыслимым, что вообще мы называем «человеком» и что делает одну эпоху отличной от другой? Может быть, и нет никакого человека? Подкаст Youtube

Спасибо всем, кто пришел на первую встречу курса, спасибо еще раз за доверие и интерес! Один из вопросов, который мы обсуждали, связан с тезисом – любить, значит видеть человека в полноте его бытия, что во многом перекликается со словами – любить значит видеть человека таким, каким его задумал Бог. Это звучит красиво, но если этому довериться, то возникает вопрос, чем же это отличается от попыток проработать с психологом свою способность к принятию другого человека? Разве не учат нас быть терпимее, внимательнее к тем, кого мы любим, принимать его со всеми его тараканами? Но вот здесь и возникает кардинальное отличие психологии от философии: полнота другого уже мне дана до всякой способности им быть мной замеченным. То есть, мое рассудочное желание быть направленным на него как на некую цель, уже вторично изначальной расположенности к нему. Я расположен к Другому даже если не замечаю его или стою спиной к нему. Он уже здесь. Поэтому здесь не стоит вопрос о принятии сложного характера или чего-то вроде этого, – психологическое принятие другого держится горизонта терпимости, чаще всего на уровне компромисса, и, главное, инаковость оказывается схваченной категориальным языком, и потому оказывается лишенной той изначальной свободы, в которой она вообще явлена. Другой здесь все еще объект, пусть и «проработанный», «не инфантильный», «осознанный», но такой мертвый. То есть любовь не про то, что я научился терпеть его особенности, но что его инаковость вторгается в мою жизнь и меняет меня, а не просто укладывается в мою систему координат. Вот мне и хочется вернуться к тому изначальному чистому опыту Другого, в свете которого он дан как Ничто, – а это и есть существенная характеристика иллюзии, от которой мы оттолкнулись вначале, сославшись на слова Мамардашвили, что любовь это и есть иллюзия. Видеть другого в полноте его бытия в предельном значении означает принять его вне категориальных значений, которыми мы описываем любое другое сущее. Это не долженствование или обязанность, и это не выражается в оценочных значениях. Это означает быть открытым и к его закрытости, не пытаясь определить эту закрытость в категориях «сложный и травмированный характер», «социопат», «избегающий тип», – все эти категории нисколько не приближают к другому, и никакие проработки другого своей проблемности не решат эту проблему. В лучшем случае, усыпят ее как наркотик. Психология может учить терпимости, внимательности, и это ценно, но само по себе это этический базовый минимум, а не любовь. Можно быть очень принимающим человеком и не любить. Можно любить, будучи тревожным, нетерпимым, неловким, несовершенным, и можно любить тревожных, болезненных, избегающих и не превращать их в объект исцеления.

Wim Wenders – Anselm. Das Rauschen der Zeit (2023) Ансельм Кифер и Хайдеггер

Догматизм и философия В продолжении предыдущего подкаста с Александром Ветушинским записал небольшой комментарий. YouTube Подкаст

На следующей неделе начало курс. Напомню, что это не еще один курс по философии любви, но попытка поставить и осмыслить понятие любви в постметафизическом мире. Исходная точка – любовь по определению иллюзорна, и эта иллюзия не нуждается в разоблачении, а требует понимания того, как именно метафизические остатки превращают ее в ритуал, проект, высший смысл или зависимость. https://t.me/blue_canvas/1092 Начало – 26 сентября Аннотация курса Для связи – @vl_makovtsev

Красота 19 сентября проведу очередную встречу в философском клубе лектория «Маяк». Поговорим о красоте, вкусе и спорах о них, и прежде всего о том, что вообще стоит в основе переживания красоты. В центре внимания, конечно, будет кантовская способность суждения, которая все также остается близкой мне. Раз метафизика красоты есть движение в сторону созерцания чистой формы, при котором материальное и изменчивое уходит на третий план, можно сказать, что цифровое искусство гораздо ближе к платонизму, чем могло бы показаться. Конечно, материя в цифровом искусстве не исчезает, но она уходит на третий план и точно не является целью творения, и как в платонизме, форма существует как структура, независимая от материального воплощения. И здесь мы сталкиваемся с некоторой скудностью материального, поскольку внимание смещается в сторону смысла, идеи, концепции. Но чем больше в искусстве «смысла и концепции», тем менее оно автономно, поскольку оказывается, что ему чего-то недостает, чего-то внешнего, если не вечных смыслов, то хотя бы текста под картиной, который задает вектор понимания. Это и есть скудность как недостача. Вопрос, конечно, не в том, что лучше или хуже, а в том, что ближе и что откликается именно тебе. Человек, выбирающий цифровое, может бессознательно выбирать не вещь, а структуру, смысл, идею. Метафизика же, кроме того, что за ней стоит страх к изменчивости и непредсказуемости мира, есть движение к статичности, предпочтение формы и идеи материалу, уникальности и присутствию. Скудное здесь понимается не в оценочном смысле, а в смысле лишенном материально-телесного насыщения, при котором творение резонирует с тобой, таким же телесно-материальным существом. В конечном счете, хрупкость материальной основы творения восхищает и притягивает именно своей невозможностью укорениться в категориях вечности, но при этом имеющей волю к своему бытию. Как цветок, пробивающийся через вечность бетона. Уникальность события не в том, что для него нет привычных категория и понятий, – хотя именно это лежит в невозможности определить бытие, Бога или Другого, – но еще в его способности идти наперекор невозможности, как напряжение между формой и конечностью, между стремлением к бытию и невозможностью обрести окончательную опору в вечном.

Так почему ИИ не заменит человека? Все мы периодически читаем тексты, которые уж очень сильно пахнут присутствием ИИ. К слову сказать, такие тексты были задолго до появлении ИИ, но все же сейчас их стало значительно больше. И особенно мне странно видеть их в философских сообществах, – все же наша задача научиться думать, писать тексты, при этом желательно найдя хоть немного свой голос, – и в этом, по большому счету, все удовольствие от мышления. Текст и есть мышление, а если ты его делегируешь алгоритму, то что ты теряешь, как не самого себя? Текст это форма рефлексии, творчества и попытки справиться с тревогой и депрессией. И все же неясно, зачем доверять себя галлюцинациям, если и своих без того хватает? Вместе с тем наблюдается и какая-то усталость от однотипного контента, сгенерированного ИИ, – видео, фото, музыка, а если говорить про тексты, – на фоне их гладкости, стерильности и беззубости, – любое даже самое среднее, но человеческое творчество будет выглядеть само по себе привлекательнее и интереснее. И вот на этом и появляется некое убеждение в возможности нового поворота к человеческому именно в силу засилья ИИ-контента. Вся эта невротическая чистота ИИ влияет и на новые паттерны мышления, а для философии это было бы равносильно смерти, поскольку никакой ИИ не способен к вопрошанию, – он может сформулировать вопрос, но не может сделать его таким, чтобы вопрос не происходил из очевидности текста, а вырастал из Ничто. Это не пресловутое «ИИ не умеет думать», мне интересен генезис самого вопроса, – ИИ может построить вопрос из уже имеющегося языкового материала, но не способна поставить его из столкновения у ужасом или тревогой. Речь идет о событии вопрошания, а не о грамматической способности поставить вопросительный знак. Философ умеет ставить такие вопросы и находить такие различия. Поэтому ИИ – это легкий и бессмысленный путь, экономически он может быть оправдан, но жертвой такого оправдания будет личный голос, который, собственно, и отличает творение. В мышлении крайне важна индивидуальная составляющая, а любая стандартизация просто приводит к саморазрушению. Но вот еще. Появление новых технологий воспроизведения освобождает прежнее искусство от части его прежних функций и тем самым открывает пространство для новых форм. Посмотрите, как это было с письменностью, которая якобы должна была уничтожить память, но фактически она сформировала нашу культуру. Появившаяся фотография угрожала уничтожить живопись, но фото, взяв на себя копирование внешних образов людей и предметов, словно освободило живопись от столь узкого самоосмысления. Произошел невиданный в истории расцвет, связанный с появлением импрессионистов и громады новых течений в XX веке. Изображение постепенно становится самостоятельным художественным событием, исследующим цвет, форму, восприятие, материальность, а не только что-то внешнее. С появлением цифровой фотографии могло показаться, что пленка вымрет, но фактически нет, не умерла, но стала практикой, требующей большей осознанности, – ограниченность пленочного кадра сама приобретает самостоятельную эстетическую ценность, доходящую порой до фетиша. Сейчас, когда цифровое фото достигло почти предела точности копирования реальности, возникает уже запрос на цифру первых поколений, когда техническое несовершенство камер дает «то знакомое с детства тепло», становясь самостоятельным приемом. Так что при всей своей природной интровертной желчности и пессимистичности, в этом вопросе я вижу только открытость, – новая технология не уничтожает старую форму, а выталкивает ее в новое пространство, где она начинает делать то, чего раньше от нее не требовали.

Русская философия в современной России. | Александр Ветушинский Еще один разговор об уникальной и самобытной... Вообще, типичный разговор о русской философии почти всегда строится о ее статусе, о ее наличии или отсутствии, уникальности или вторичности, своеобразии или банальности, идеологичности и свободе. Наш разговор с Александром Ветушинским не исключение, разве что все эти вопросы я пытаюсь развернуть не в историческом прошлом, а в актуальном настоящем: есть ли эта философия, или все же есть основания сказать, что слишком много симптомов, что под ее видом мы имеем историю философии, философоведение, идеологию и пропаганду. --- Интересный попался текст к теме разговора В.П. Визгина Парадоксальность соотношения философии и ее истории, в которой автор приводит симпатичную мне цитату Пьера Адо - дискурс о философии не есть философия. YouTube Подкаст

Встречается как-то нейробиолог и философ в Переделкино на дискуссии, посвященной воображению. Нейробиолог такой говорит: – Вот вы сейчас вообразили себе «яблоко», а у вас там в этот момент активируются нейронные сети, физиологические процессы. А философ ему и отвечает-то: – Это все, конечно, хорошо, кто ж спорит, вот только в моем непосредственном опыте для меня даны не нейроны и импульсы, а само яблоко в его ценностно-смысловой полноте. И именно с этим мне приходится иметь дело. Но даже «переживание яблока как набора нейронов» тоже дано как смысл как модель объяснения. Вот и поговорили. Но вообще было интересно, особенно касательно якобы отмирании воображения в мире ИИ, которое якобы заменит человека, – знаете, если ваше творчество может заменить ИИ, наверно, такое творчество не много-то и стоит.

Скоро выйдет новый подкаст, - сегодня впервые поговорил о русской философии, есть ли она в нашем современном или нет. Но в ближайшее время меня можно будет услышать и увидеть в живую 13 сентября (воскресенье) Приму участие в фестивале в Доме творчества Переделкино на тему «Книжки без картинок: воображение как константа человеческого». Звучит интересно, хотя я до сих пор не получил окончательных вопросов дискуссии, поэтому не знаю, о чем и как пойдет разговор, но уверен, что будет интересно. Тем более что диалог будет междисциплинарным, с нейробиологом Ольгой Ивашкиной. Но ясно, что тема гораздо шире, чем только разговор про картинки в книжках, поговорить действительно есть о чем. Начало в 13:30. https://t.me/alpinanonfiction/9918

Критика метафизики любви Если вы давно хотели поговорить о любви как о любви, а не истории идей и всего того, что нам оставили великий умы, то мой экзистенциально-феноменологический курс именно для этого. Можно ли увидеть любовь как любовь, минуя вопросы о сущности, смыслах, предназначениях, всего того, что вынуждает нас говорить об отчуждении любви? Метафизика любви это не только путь к Абсолюту, Богу или истине, но и любые формы «последних истин» в понимании правильной любви, в том числе тех, кто дают нам биологи или некоторые психологи. Но если любовь это да не чувство, но иллюзия, что стоит за этой попыткой требовать от нее «вечности» и «доказательств»? Коротко в карточках С программой можно ознакомиться здесь Подробности и запись – @vl_makovtsev

Ценности и идолы. Опыт феноменологической аксиологии С тех пор как понятие «традиционных ценностей» вошло в академическую дискуссию, я постоянно ловил себя на мысли, что присутствую внутри части какой-то идеологической, если не сказать прямо – пропагандисткой кампании. Я не люблю, когда мне на уши вешают лапшу и вынуждают некритично отнестись к тому, что проблематично в самих своих основах. Я убежден, что среди адептов такого понимания ценностей есть те, кто искренни в своем понимание вещей, но строго философским мне назвать сложно. Поэтому мной было принято решение о написании специально посвященной аксиологической теме статьи, в которой можно было бы поставить прямо вопрос о смысле ценностей в постметафизичееском мире. Звучит примерно так же, как разговор о человеке после «смерти человека». Статья писалась долго, отдельные ее части были написаны здесь у меня на канале в качестве заметок. Не скрою, было приятно опубликовать эту статью именно в журнале Patria, специализированном журнале на эту тему. Само наличие такой статьи среди дискурса «традиционных ценностей» как по мне есть важный маркер, что академическое сообщество все же не так безнадежно. К тому же хочется поблагодарить редколлегию, которая, приняв статью, дала рекомендации по ее корректировки, что последнее время мной встречается не так часто, – тут либо отвергают тексты, либо молча принимают. Так что текст должен быть не плохим.

Нередко новые слушатели моего подкаста испытывают некоторое непонимание, почему я нередко говорю много, перебивая гостя, и тем более с ним спорю. Особенно это касается тех слушателей, которые пришли извне, следом за каким-то гостем. Но причина проста, я ведь не зову гостей ради гостей, и это не интервью. Но последнее время я не публиковал ни одного подкаста, при том что попытки записать были, но все они вышли в духе типичных скучнейших докладов на конференциях, на которые никто не ходит, кроме самих докладчиков. Мне такой подкаст не нужен. Я зову тех, кто, как мне кажется, сможет прояснить для меня некоторые проблемы или интересные места. Но иногда в процессе записи подкаста я понимаю, что выходит не разговор, а лекция, причем даже не лекция, а какая-то типичная пустая болтовня в худших традициях философского знания. Тогда я понимаю, что публиковать это никак нельзя, но что с этим делать, я тоже не знаю. И ведь обижать не хочется гостей, они же не виноваты, что я несколько ошибся в выборе их в качестве гостя.

Критика метафизики любви Любовь это одна из тех тем, с которых я начинал свою карьеру философского антрополога, – этому были посвящены какие-то первые доклады, тексты, статьи, заметки – и с течением лет мое отношение к предмету менялось, но неизменным оставалось одно – сам этот интерес. Не скрою, что мое понимание любви это по преимуществу следствие осмысления личного опыта, а не изучения текстов великих классиков, как и во всем остальном, мне кажутся крайне сомнительными философы, говорящие о том, что не было предметом их личного опыта. На этом фоне я и построил курс о любви. Большинство курсов по философии любви говорят о любви как о музейном экспонате, что очень безопасно, стерильно и практически безлично. Вам показывают Платона с его андрогинами, Овидия с его «Искусством любви», Фрейда с либидо. Это расширяет культурный кругозор, но собственная жизнь, твой страх быть брошенным, твоя скука в отношениях или безумная влюбленность – все это остается за дверью. Такая философия нам не нужна. Мой курс о любви строится иначе. Исходная точка тезис о том, что любовь по определению иллюзорна, и эта иллюзия не нуждается в разоблачении, а требует понимания того, как именно метафизические остатки превращают ее в ритуал, проект или зависимость. Курс состоит из шести тем, с которыми можно ознакомиться здесь, начну его во второй половине сентября. Для записи и уточнения деталей – @vl_makovtsev