Нескучные скрепки

Country People. Daniel Mason, 2026 В деревню, в кампус, в глушь, в Вермонт, где бесплатно раздают цуккини и не боятся энцефалита, в добровольную ссылку отправляется из Калифорнии семейство Krzelewski-Petrosian. Жене на год предложили место профессора в колледже (Блейк, Милтон):

She was a rarity at the University, a place that had abandoned itself so completely to the promises of technology that her students studying biology (and not, say, bioengineering) were considered crazy, wasteful hippies and looked upon with pity by their peers. Over the past decade, watching their course enrollments dwindle, her colleagues had been forced to pander, changing “English 7: Shakespeare” to “Sex in Shakespeare”; “English 28: Middlemarch” to “Learning Programming from Middlemarch (a Novel)”; and “Comp Lit 111: Russian Masters” to “ ‘Look What You Made Me Do’: Fyodor (Dostoyevsky) and Taylor (Swift).”

Про современные программы не пошутил только ленивый, но в этой семье горе пострашнее гуманитариев двое. В лесной тиши муж планирует закончить диссертацию, над которой работает на двенадцать лет дольше, чем предполагалось, перескакивая от Рабле к Чехову, Толстому и русскому фольклору: he got caught up in arcane topics, so that a lecture on Turgenev would somehow end in Ecuador. У этих милых людей двое детей и пес гипоаллергенной породы по кличке Giuseppe — в честь Арчимбольдо, Гарибальди и Верди. Отец хотел назвать дочку Pelageia, как звали самых великодушных чеховских крестьянок, а мать настаивала на имени Blake. Неудивительно, что девочка с компромиссным именем Olive иногда просит папу рассказать на ночь сказку из сборника Афанасьева (Traditional Russian Tales, 1859), а её плюшевых любимцев зовут Hegemony и Freudenschade. В Кремниевой долине дети посещали курсы по мандарину по вечерам и Russian Math по выходным, а теперь им всем нужно обзавестись теплой одеждой и переформатировать жизнь. Вместо работы над диссертацией муж гуляет по лесу, чувствуя себя как последний богатырь Emelya the Simpleton: Were this a Russian fairy tale, he might follow a magic rolling ball, but he was on his own. Зимой он гоняет на лыжах, утешая себя тем, что Толстой тоже был завзятым лыжником, а все лето напролет косит траву в компании биохимика по имени Andrei Abramov, Ph.D, которого работа в поле излечила от меланхолии, как и Константина Левина. Среди новых знакомцев мужа значится театральная дама, буйно помешанная на русской классике, приспособленной под современные нужды — среди сыгранных ею ролей

Konstantin Treplev in a gender-neutral Seagull, all three sisters in Three Sisters, and everyone, even the orchard, in a one-woman rendition of The Cherry Orchard. This was not to say she didn’t love Tolstoy, too! Yes, what a coincidence: she’d even written a feminist adaptation of Anna Karenina, in which Vronsky is the married character, and Anna the seductress.

Незачем объяснять, почему в тексте фигурируют олимпиада в Сочи, русская нефть-сырец и сверхглубокая скважина в регионе Кола — несмотря на плотность упоминаний о России, роман не о ней, а об универсалиях супружеской жизни, кисло-сладких превратностях родительства, мужском кризисе среднего возраста, снеге зимой, опасном потенциале сторителлинга, тайном обществе диванных путешественников к центру земли, практической пользе детей и собак, а также а том, что in a certain kingdom, in a certain land в Вермонте тоже люди живут. #fiction

Декоративные пуговицы в XVIII веке выполняли развлекательно-просветительскую функцию: на них изображали архитектурные виды, мифологические сцены, исторические события, портреты, образцы флоры или фауны и даже порнографические сюжеты. Пуговицы с эпизодами из «Истории Абеляра и Элоизы», включая сцену кастрации, Франция, 1780-е. *** В начале ХХ века вернулась мода на мушки самых разнообразных форм: ящерицы, жирафы, драккары, самолеты, кузнечики, скорпионы, скрипичный ключ, винтовка Мосина…

Галант, петиметр, мюскаден, фашионабль, кокет — носители эстетики куртуазности, дендизма и декаданса — среди родных осин блистали с оглядкой на первоисточник, особенности климата и тиски самодержавия. Русский модник середины XVIII - начала XX века. Виноградова Н.М., издание ГИМ, 2026 В XVIII веке модный свет «размежевался на два отделения: в одном отличались англоманы, в другом галломаны. В Петербурге было более англоманов, то есть любителей поверий английских; в Москве более было галломанов». С 1790-х гг. английское влияние в мире стало более заметным. Однако при дворе Екатерины II английский стиль не приветствовался — он прочно ассоциировался с идеалами демократии. Жан-Жак Руссо сравнивал удобство английской одежды со свободами, гарантированными британскими законами. «Все вокруг à l'anglaise, а желание подражать англичанам превалирует как в крое фрака, так и в форме конституции» — писал американский посол о парижанах незадолго до Французской революции 1789-1794 гг. — парадоксально, английская манера одеваться стала ассоциироваться с французской модой и революционной Францией. *** В XVIII веке были в ходу полемоскопы: с их помощью, благодаря встроенному под углом зеркалу и отверстию сбоку, глядя якобы на сцену в театре, можно было украдкой рассматривать зрительный зал. Табакерки делились на «зимние» и «летние»: первые, чтобы они не охлаждали руку, изготавливали из материалов, плохо проводящих тепло — черепаха, перламутр, рог, а вторые, наоборот, — из камня и металла. Перстень должен был непременно сочетаться с табакеркой. *** Среди сотрудников художественно-литературного журнала «Аполлон» самым отъявленным денди был главный редактор Сергей Константинович Маковский:

«Из всех встречавшихся на моем жизненном пути снобов, несомненно, Маковский был наиболее снобичен. Особенно белые и крахмаленные груди над особенно большим вырезом жилетов, особенно высокие двойные воротнички, особенно лакированные ботинки и особенно выглаженная складка брюк. Кроме того, говорили, что в Париже он навсегда протравил себе пробор особенным составом. Усы его как-то нахально устремлялись вверх. Поэты, начавшие свою деятельность под эгидой "Аполлона", <…> заимствовали от него часть манер; однако им отнюдь не давался его бесконечный, в полном смысле слова хлыщеватый, апломб. Выучиться холить и стричь ногти "à la рара Масо" (как они называли своего патрона) было гораздо легче, чем усвоить его безграничную самоуверенность».

*** Воротнички могли привести человека с тонкой душевной организацией на грань нервного срыва:

«Петр Ильич [Чайковский] рассказал, как однажды он торопился на какой-то большой обед с дамами. Надо было... без помощи Алексея (слуги) надевать фрак, приготовлять себе сорочку, вдевать в нее запонки, пристегивать воротничок и т. д. Он не привык и не умел этого делать. Воротничок не хотел его слушаться, не садился на место, запонки вертелись во все стороны и не проходили сквозь петли туго накрахмаленного воротничка. — Намял себе руки до боли... Вижу, что опаздываю на обед. Терпению моему приходил конец. Я злился, выходил из себя... В довершении всего сломалась запонка. А, как правило, запасной почему-то в таких случаях никогда не бывает. Я пришел в отчаяние и заплакал... Очутившись в безвыходном положении, Петр Ильич вынужден был ехать на обед в пиджаке и извиняться».

#nonfiction #fashion

Нет двух людей, читающих одну и ту же книгу: каждый воспринимает прочитанное через призму собственных ассоциаций, воспоминаний, системы символов. Еще более верно, что каждая не англоговорящая нация в переводе получает разные версии одной и той же книги, и некоторые расхождения между культурами резонируют самым диковинным образом. Некий русский переводчик, споткнувшись на фразе, где двое направляются домой после бурной ночи, уточнил, в собственности ли дом или снят в аренду — в русском для них существуют разные термины.

In Russian, there’s one term for a house one owns, and a different term for a house one rents. In Russia, then, two people who go home together know already if one of them rents, or owns—if one of them is prosperous enough to own. For English-speaking readers, it changes their relationship, ever so slightly.

Эти удивительные русские… Unsayable. A Life in Writing. Michael Cunningham (2026)

Unsayable. A Life in Writing. Michael Cunningham, 2026 Что за мемуары без шокирующих откровений? Оказывается, наш герой вовсе не Cunningham, а Grgic. Его деду, хорватскому иммигранту во втором поколении, пришла в голову блажь сменить фамилию, которая к тому времени упростилась до Grig, на более подходящую для жителя Индианы. Он явно не потрудился подобрать имя с более патрицианскими коннотациями, вроде Stewart, Spencer или Scott: фамилия Cunningham происходит от Coney-Hame, где coneys значит кролики — фиктивные предки автора были кролиководами. Каннингем в юности был не слишком bookish, зато с удовольствием рисовал восставших мертвецов. В надежде впечатлить приглянувшуюся старшеклассницу, он прочитал Mrs. Dalloway, но план не сработал и с девчонками было покончено навсегда, зато был запущен неспешный процесс превращения в писателя, что не мешало ему считать себя художником вплоть до окончания Стэнфорда. В 26 лет он записался на Iowa Writers’ Workshop — потому, что когда-то его посещала Фланнери О’Коннор (вот уж кто умел видеть дальше своей рубашки, что ближе к телу). А после его ждал неослабевающий успех налетели писательские демоны — как виртуальные, так и вполне осязаемые. Впрочем, у каждого мастера должен быть свой критик Латунский — для Каннингема им стала Митико Какутани. В статье для The New York Times, вырвав из контекста несколько строк из его романа Flesh and Blood, она цинично надсмеялась над автором, приписав ему мысли персонажа. С тех пор у Каннингема есть цель пережить Какутани, чтобы на её похоронах тайком подложить в гроб пресловутый томик — пусть через десять тысяч лет внеземные археологи ломают голову, почему этот роман так много значил для покойной, что она пожелала взять его в вечность. Откровенность мемуаров неотличима от эпатажа как самоцели, что за давностью лет утратило пикантность — автору 73 года и последние 50 он осознанно ведет себя моногамно. Зато о писательском ремесле — “go ahead: produce a Bach fugue, using only language,” — написано много прикладного, ведь создание коммерчески успешных текстов требует недюжинного умения балансировать между умными и красивыми:

fiction shouldn’t be cheap or simplistic, but neither should it be so challenging and arcane as to feel like one more chore in a day already composed of too many.

Спору нет, одними фугами сыт не будешь. #nonfiction #memoir

Сначала автора этих текстов преследовала царская охранка, потом они вошли в школьную программу, а теперь панчлайны классика идеологии в городе трех революций расклеивают явочным порядком. #nonfiction

Contrapposto. Dave Eggers, 2026 Дэйв Эггерс, автор десятков романов, нонфикшн и книг для детей, в детстве брал уроки у японского акварелиста, изучал живопись в колледже, работал иллюстратором в журнале, был куратором нью-йоркского шоу Lots of Things Like This, где выставлялись работы Баскиа и Дюшана, а скоро в Сан-Франциско стартует его проект Art + Water, идею которого он вынашивал в течение десяти лет — комбинация галерей, арт-школы и доступных студий. Материала для романа было изрядно, но в сухом остатке получилась плосковатая сатира на мир американского совриска, где финансового и прочего величия достигает тот, у кого мощнее логистика и злее юристы: how did the art world get hijacked by joyless people? И все же линия про искусство конвейерного типа занимательнее романтической, которая местами просит выжечь себя напалмом за слабоумие и слащавость.

The talented have talent. The untalented have theories. And these theories are oddly nihilistic. They’re fueled by hatred and removal, and favored by a certain small but powerful cohort within the artist ranks.

*** Чтобы стать великим художником и получать заказы от Папы Римского, мальчику из глубинки нужно сбежать в Европу и поступить в обучение в мастерскую знаменитого живописца — the dreams of young people artistically inclined are so tragically uninformed. Его амбиции поддерживает подруга, считающая себя реинкарнацией Альбера Камю, и приятель, чей единственный талант — любить женщин. В будущем художественном движении их роли очевидны: художник, мозг и совесть. Однако «совесть» глупо сгинет на войне с Ираком, «мозг» пустится во все тяжкие, а «художник» будет творчески укладывать плитку, сортировать гайки, разбирать на металлолом турецкие корабли и сотнями малевать китчевые копии «Герники» в Тайланде, изредка добавляя от себя котика. Впрочем, судьба будет хранить его похлеще, чем того Онегина: света он не заслужит, но наградой за бесцельно прожитые годы ему станет покой в виде парижской студии и угомонившейся наконец возлюбленной — после семидесяти жизнь только начинается. #fiction

«Но Рубенсом на свет я не родился — не рисовать, я рифмы плесть пустился» — угадал свою судьбу 14-летний лицеист Пушкин. В отличие от будущего автора затейливых виньеток на полях, Майкл Каннингем и Дэйв Эггерс в юности о карьере художника грезили всерьез. Не сбылось, но обошлось без трагических последствий — оба, как минимум, номинировались на Пулитцер, а для человечества несостоявшийся художник однозначно предпочтительнее в качестве писателя, чем карьерно удачливого фюрера. И все же, независимо от жанра, невозможно отделаться от ощущения, что незыблемое благополучие американского среднего класса у его бенефициаров тихой сапой вызвало размягчение мозга перенастроило оптику, что симптоматически выражается в «изнывании от мелких своих катастроф» — не страдать экзистенциально привилегированному белому творцу не к лицу, будь то прямо или опосредованно. Умница Каннингем отметает вопросы на тему в своих мемуарах:

I don’t really see on an epic scale, not in the way of Tolstoy and Morrison and García Márquez.

Даже на словах не каждый Лев Толстой.

Отечество: История о войне, семье и совести в нацистской Германии. Буркхарт Билгер, 2025 Автор представляет себя так:

«Я американец, родился в Оклахоме, меня учили не бояться истории и верить, что Бог на моей стороне или по крайней мере готов простить мне мои прегрешения. Но во мне течет немецкая кровь, так что я знаю, что прощение не всегда дается легко».

Ему было почти тридцать, когда мать впервые рассказала, что его дед сидел в тюрьме как военный преступник — директор школы в Эльзасе, он должен был превратить французских детей в истинных арийцев и убедить в том, что бедствия войны им только на пользу. При нацистах школы стали авангардом Культуркампфа.

«Цель образования — создать политического солдата, — заявлял Гитлер. — Единственная разница между ним и солдатом действующей армии состоит в степени специальной подготовки».

Нацисты выпустили новые учебники, переписали историю и заменили учителей на «настоящих патриотов». В одном из учебников было написано, что Леонардо да Винчи был по происхождению немцем и что его исконное имя было Леонард фон Винке. Хотя одно доброе дело для нации Гитлер все же совершил, отменив зубодробительный прусский шрифт — к вящей радости школяров. По заказу прусского министерства науки, искусства и культуры в 1911 году его разработал художник-график Людвиг 3юттерлин, придав готическому шрифту рукописную форму.

С 1915 по 1940 год шрифту 3юттерлина учили в немецких школах. Националисты долго за него бились, Бисмарк вообще отказывался читать написанное чем-то иным, но Гитлеру он никогда не нравился. «Такой стиль слишком архаичен для нации, предназначение которой — править всем миром», — объявил он в 1934 году. Он «плохо подходит для нашего века железа и стали, стекла и бетона, женской красоты и мужской силы, высоко поднятых голов и дерзновенных планов». Позже нацисты вообще заявили, что готический шрифт придумали евреи, хотя одновременно считали еврейских издателей «недостаточно немецкими», чтобы на нем печатать. В итоге в 1941 году все готические шрифты были запрещены и в школах, и в издательском деле.

*** При определенных обстоятельствах преступной может стать любая страна и любой народ. Каждая война заканчивается поисками виноватых, оставляя озлобление и взаимную подозрительность. Вина многих всегда будет состоять лишь в том, что им не «достало неравнодушия, чтобы броситься под железную колесницу государства». Человеку приходится принимать собственные противоречия, которые и делают его человеком, а не часами с кукушкой. Именно такие мысли посещают автора в ходе трудного расследования семейной истории, а еще он цитирует Карла Ясперса: «люди не хотят слышать о виновности, о прошлом, их не заботит мировая история. Они хотят просто перестать страдать, хотят выкарабкаться из нищеты, хотят жить, а не размышлять». #nonfiction #WWII

Трилемма читающего. #cartoon

Сегодня День книголюба. Внешнее проявление симпатии к книгам выражается в моде на автопортреты на фоне книжных полок — букшелфи (selfie + shelf). В итальянском сленге появилось слово bookarazzi —«любитель фотографировать свои книги и размещать снимки в интернете». Тяжелая зависимость от книг угрожает превратиться в букливинг (book + live = «жизнь по книгам») — подражание литературным персонажам, или библиолатрию — поклонение книгам (греч. latreno - «служу»). Любовь может доходить до экстрима иначе: перфекционист Рёскин в личной библиотеке выравнивал книги по высоте, используя для этого пилу. #праздничное

Я шагаю по проспекту по родному городу. Навстречу переваливается качок под сорок с надписью на тугой футболке «Родина внутри», следом мчит в светлое будущее зумер с принтом «Я дитя века неверия и сомнения». В витрине «Лавки писателей» мирно соседствуют сборные бюсты Горького, Медузы Горгоны, Гагарина и того, чье имя мы не называем (хотя это Волан-де-Морт). Стена плача в Ахматовском дворике усеяна немыми криками «Господи, как мне поступить в ваш…?!» и «Пожалуйста, возьмите на бюджет!». В «Подписных» попадается на глаза изумительно толковый совет от красавчика Браммела на случай дуэли любой непонятной ситуации: «Осмотрительность в наше время — главное свойство отваги; таким образом, лучшим советом будет попросить кого-нибудь из друзей уладить конфликт и, пока суд да дело, получить визу в Италию. Vous m'entendez!»

На фоне выхода экранизации «Одиссеи» Кристофера Нолана Гомер получил шанс стать самым продаваемым поэтом в Великобритании. Сейчас рекорд принадлежит канадке Рупи Капур, автору нетленного бестселлера Milk and Honey (2015). Главным бенефициаром всплеска продаж стал перевод The Odyssey Эмили Уилсон (2017), но истина дороже: Уилсон жестко раскритиковала фильм, заявив, что “it has nothing convincing to say”, а также “lacks psychological, emotional, political and ethical depth”. В язвительной статье для London Review of Books она пишет, что сгорела бы со стыда, будучи замешанной в создании подобного сценария: “The writing is abysmal. None of the characters has convincing motivation for their actions or words. There are no sex scenes, and all the food looks horrible”. Видеть гадкую еду на экране, конечно, неприятно, но если эффект Нолана опосредованно вызволит поэзию из категории книг по саморазвитию (куда ее упекли Капур и компания), а «гражданские» неожиданно для себя начнут читать Гомера, то это повод для осторожного ликования.

Александринский #театр

Нет, на экскурсии «Блестящий Александринский театр» не водят за кулисы, в гримерки или в декорационный цех, зато можно прогуляться по акустической трубе (1) и проникнуться близостью к карцеру для актеров, где провинившихся запирали со свечой и текстом роли — обычно за пьянство. Белинский называл Александринку «слоеным пирогом» — как воплощение модели иерархического общества, что ощущалось в каждой детали. Верхние ярусы для публики попроще освещались не восковыми, а дешевыми сальными свечами; когда император присутствовал в парадной царской ложе, в течение всего спектакля горело полное освещение: зрители задыхались, дамы падали в обморок, но верноподданость превыше базового комфорта. Театр многократно менялся. Узкая галерея, где сейчас стоят рамки для досмотра, была открыта с боков (2) и предполагалась для заезда карет, но из-за постоянной пробки на площади от этой затеи пришлось отказаться. Изначально в театре было на один ярус больше — нынешние боковые дверцы партера (3) служили для входа в ложи бенуара. Бельэтаж тоже лишился лучших лож по обе стороны от царской (4) — ради удобства движения публики. Следы любимой Александрой Федоровной готики можно разглядеть и сейчас, если знать, куда смотреть; изначально росписи и текстиль были ее излюбленного небесно голубого света (в царской ложе остался плафон с имитацией звездного неба (5)); деревянные элементы были изготовлены из светлых пород (сохранилась оригинальная балюстрада, отделяющая места за креслами (6)). Однако оригинальный декор вызывал у современников нежелательные ассоциации с масонством, и по высочайшему повелению стиль сменили на конвенционально имперский, с позолотой и пурпурно-красным бархатом, — впрочем, на темном была не так заметна свечная копоть. При проектировании АТ Росси, учтя топкость почв, применил технологию, по которой построена Венеция: под зданием забито ~4.000 свай. Решив, что после свержения царизма этот метод устарел, советские реставраторы залили колодцы между сваями цементом, после чего вода поднялась через решетки в фойе, дойдя до нижних ступенек парадной лестницы. Чтобы отвести глаза госприемке, пришлось наскоро соорудить настил, а потом спасать ситуацию, признав безвременную правоту Росси. Также в советское время увеличили количество рядов и мест в партере (к счастью, в 2006 году отыграли обратно), шестиконечные звезды заменили на пятиконечные, орла на потолке царской ложи закрасили (сейчас там опять невзрачный двухголовый бройлер (7)). В 1932 году старую потолочную люстру — когда-то её поднимали через раздвижной люк в потолке, с нарисованным на нем солнцем, — заменили на гигантский осветительный прибор, изъятый из Зимнего дворца: он там и по сей день (8), а три его копии поменьше по-прежнему висят в Николаевском зале. Великолепные костюмы для «Маскарада» (9) опального Мейерхольда были «спасены обманом» — во время войны выгорел костюмный склад (на месте новой сцены) и по молчаливому согласию было решено считать, что вместе с кустодиевскими костюмами превратились в пепел и головинские. К счастью, это оказалось не так, а, согласно местной байке, оригинальный стул из спектакля 1917 года был обнаружен под вахтером. P.S. У АТ два дня рождения: 30 и 31 августа. Так что если кому-то нужен веский повод для праздника, то это он.