Никита Томилин

Часть Пятая. Что это значит для мира? Первое: дефицит США больше не бесплатное благо. Полвека экспортно ориентированные экономики — Германия, Япония, Южная Корея, Китай — росли, продавая американскому потребителю. Этот механизм закрывается. Профицитным странам придётся либо найти новые рынки (Европа не готова), либо стимулировать внутреннее потребление — то есть провести у себя перераспределение от корпораций и государства к домохозяйствам. Китаю это нужно было сделать десять лет назад. Германии — тоже. Второе: доллар слабеет медленно, а не рушится. Я не верю в разговоры о «конце доллара». Они преувеличены: сетевые эффекты, глубина рынка трежерис и отсутствие альтернативы держат систему. Юань неконвертируем, евро не имеет единого рынка госдолга. Я всегда осторожно говорил только об ускорении дедолларизации. Фрагментация действительно происходит: рост доли золота в резервах центробанков, локальные валютные свопы, расчётные системы в обход SWIFT, стейблкоины как параллельный долларовый контур. Итог — не смена гегемона, а более дорогой и менее эффективный мир: больше хеджирования, выше стоимость капитала, ниже глобальные инвестиции. Третье: цена дезинтеграции измерима. Оценки МВФ по геоэкономической фрагментации — от долей процента до ~7% мирового ВВП в жёстких сценариях. Основной удар придётся не на США и не на Китай, а на средние страны среднего, встроенные в цепочки: Мексику, Вьетнам, Малайзию, Восточную Европу. Четвёртое: развивающиеся рынки платят дважды. За американский монетарный цикл — через «глобальный финансовый цикл» (Элен Рей): ставка ФРС определяет условия кредита в Джакарте и Йоханнесбурге сильнее, чем решения местных центробанков. И теперь ещё за американскую промышленную политику — субсидии богатых стран искажают глобальную конкуренцию так, как беднейшие повторить не могут. Классический путь развития через экспортную индустриализацию — путь Кореи, Тайваня, Китая — для новых стран закрывается. Дэни Родрик называет это «преждевременной деиндустриализацией»: страны теряют промышленность, не успев разбогатеть. Пятое: стратегический риск. Тот факт, что коммерческие судостроительные мощности Китая превосходят американские в десятки, а по некоторым оценкам — в сотни раз, что производство боеприпасов не масштабируется за месяцы, что критические минералы перерабатываются в одной юрисдикции, — это уже не экономическая, а военная арифметика. Итальянский социолог и экономист Джованни Арриги, вслед за Броделем, описывал финансиализацию как «осень» любой гегемонии: сначала товары, потом деньги, потом смена караула. Исторически такие переходы редко проходили тихо. --- Дискуссия обычно ведётся в терминах «свободная торговля против протекционизма». Это спор о вчерашнем дне. Настоящий вопрос сформулировать сложнее, но он единственный, который имеет значение. Звучит он так: Можно ли вернуть производство, не тронув то, из-за чего оно ушло? Не изменив систему, в которой корпорация тратит 91% прибыли на выкуп собственных акций. Не тронув финансовый сектор, который вырос втрое и не стал эффективнее. Не решив, что делать с валютой, чья мировая роль автоматически убивает собственный экспорт. Пока что ответ американской политики — «попробуем». Тарифами, субсидиями, госдолями в частных компаниях. Это не совсем уж бессмысленно: некоторые мощности действительно вернутся, и в оборонной сфере это критично. Но история подсказывает менее приятную вещь. Финансиализация была не болезнью, случившейся с системой, а её ответом на исчерпание прежней модели прибыли. Пока капиталу выгоднее покупать существующие активы, чем создавать новые, никакой тариф этого не изменит. Он лишь сделает дороже импорт. Кейнс написал об этом в 1936 году — и с тех пор мало кто сказал точнее: «Когда развитие капитала страны становится побочным продуктом деятельности казино, работа, скорее всего, сделана плохо».

Часть Четвертая. Еще один парадокс трампизма. Реиндустриализация требует рабочих рук — а иммиграционная политика Трампа их сокращает. Требует предсказуемости на 10–15 лет — а тарифы меняются указом за ночь и оспариваются в судах. Инвестор, строящий завод за $5 млрд, планирует на два десятилетия. Политика, живущая двухлетним циклом, ему в этом не помощник. Ну и самое главное. Ни одна из мер не касается причин, по которым производство уходило: модели корпоративного управления, ориентированной на выкуп акций; структуры финансового регулирования; валютного режима. Можно построить завод субсидией — но если менеджмент по-прежнему вознаграждается за квартальный EPS, деньги снова уйдут в buyback. Каковы первые результаты такой политики Трампа? Да, расходы на строительство промышленных объектов выросли примерно втрое по сравнению с 2021 годом (около $230 млрд в год на пике) — в значительной степени благодаря законам предыдущей администрации, CHIPS Act и IRA. Но занятость в обработке в 2025 году не выросла, а сократилась. Новые заводы — полупроводниковые фабрики, аккумуляторные производства — капиталоёмки и автоматизированы: миллиарды инвестиций дают сотни, а не десятки тысяч рабочих мест. Реиндустриализация 2020-х точно не вернёт массовый рабочий класс с зарплатой профсоюзного уровня. А именно его отсутствие и породило политический запрос. Мой прогноз на ближайшие 5 лет таков: будет дорогая, но частичная реиндустриализация. Чипы, оборонка, аккумуляторы, редкоземы, фармсубстанции частично возвращаются — через субсидии, госдоли и пошлины. Инфляция держится на 0,3–0,8 п.п. выше, чем была бы без тарифов. Занятость в промышленности колеблется в диапазоне 12,5–13,5 млн. Доля финансов в экономике не сокращается — она просто получает новую задачу: финансировать промышленную политику. Гиперкапитализм не отменяется, он меняет отраслевой профиль. Суды, бизнес-лобби и электоральный цикл будут и дальше размывать тарифы. К концу десятилетия остаётся набор отраслевых субсидий, риторика и повышенные цены. Структура экономики — прежняя. Логика финансового актива остаётся операционной системой американского общества. Жильё, здоровье, образование, инфраструктура, внимание, данные — всё продолжает описываться языком доходности. Именно это, а не тарифная сетка, и есть настоящий предмет спора.

Часть Третья. Кто это сделал и зачем. С одной стороны, политики 1970-х уходили от политического выбора — вместо того чтобы решать, кому достанется кредит и кто оплатит инфляцию, они передавали решение рынкам. Сняли контроль ставок, открыли счёт капитала, привлекли иностранные сбережения. Но в первую очередь здесь надо говорить об организованных интересах. И это документировано: меморандум Льюиса Пауэлла (1971) с программой политической мобилизации бизнеса, создание Business Roundtable (1972), рост корпоративного лоббизма, «вращающаяся дверь» между Уолл-стрит и Казначейством. Исследование Гиленса и Пейджа (2014) даёт неприятный итог: предпочтения экономических элит и организованных бизнес-групп статистически предсказывают решения американской политики, предпочтения медианного избирателя — практически нет. Тут замешана и геополитика: США сознательно приняли роль эмитента резервной валюты и «покупателя последней инстанции» для союзников — сначала Японии и Германии, потом Китая. Это была цена Pax Americana. Оплатил её торгуемый сектор Среднего Запада. Итог полувека — США хоть и остаются лидером в софте, биотехе, ИИ, венчурном капитале, науке. Итог в другом: экономика перестала работать на большинство. Медианная зарплата стагнировала, разрыв закрывали займом. Финал наступил в 2008-м. Энн Кейс и Ангус Дитон описали рост смертности от опиоидов, алкоголя и суицидов среди белых американцев без высшего образования. Падение ожидаемой продолжительности жизни в мирное время — уникальное явление для богатой страны. Здравоохранение — 17,6% ВВП (~$14 тыс. на человека) при худших показателях смертности среди развитых стран. Студенческий долг — $1,7 трлн. Неравенство усиливается. Верхний 1% владеет примерно 30% богатства, нижняя половина населения — около 2,5%. Хрупкость системы. 1987 → S&L → LTCM → доткомы → 2008 → 2020 → региональные банки 2023. Каждый мыльный пузырь крупнее предыдущего. Хайман Мински предсказал это в 1986-м одной фразой: стабильность дестабилизирует. Интересно, как это повлияло на политику. Районы, сильнее пострадавшие от китайского импортного шока, голосовали радикальнее. Деиндустриализация оказалась не только экономическим, но и электоральным событием — и в 2016 году она повлияла на избрание Трампа. В 2025 году США попытались «повернуть реку вспять»: провели самое масштабное повышение пошлин почти за столетие: базовая ставка на импорт, «зеркальные» тарифы для десятков стран, 50% на сталь и алюминий, 25% на автомобили, отдельный режим для Китая (после весенней эскалации до трёхзначных значений — частичная деэскалация летом). Средняя эффективная тарифная ставка выросла с примерно 2,5% до двузначных величин — уровень, невиданный с 1930-х. Летний налоговый закон 2025 года вернул полное списание капитальных вложений, немедленный вычет расходов на НИОКР и ускоренную амортизацию для строительства заводов. Доля правительства в Intel, сделка Пентагона с MP Materials по редкоземельным металлам, «золотая акция» в US Steel, соглашения о доле выручки с производителями чипов. Республиканская администрация строит нечто, больше похожее на государственный капитализм, чем на программу любого демократа последних сорока лет. Дерегуляция и давление на ФРС. Одновременно — снятие ограничений с финансового и криптосектора, легализация стейблкоинов, и беспрецедентное публичное давление на Федрезерв ради снижения ставки. Поможет ли это Америке? Сомневаюсь. Тариф защищает завод, но удорожает сталь, компоненты и оборудование для того же завода. Пошлины на сталь бьют по всем, кто из стали что-то делает, — а таких рабочих мест в разы больше, чем в самой металлургии. Промышленность США остаётся конкурентоспособной только при более дешёвом долларе. Но всё остальное в повестке — снижение налогов, рост дефицита, приток капитала, статус резервной валюты — доллар укрепляет. Идея «соглашения Мар-а-Лаго» (реструктуризация обязательств перед держателями трежерис и управляемая девальвация) обсуждалась в окружении администрации именно поэтому. Но нельзя одновременно сохранять привилегию резервной валюты и избавиться от её издержек.

Часть Вторая. Причина четвёртая: революция акционерной стоимости. В 1970 году Милтон Фридман публикует в New York Times Magazine статью: единственная социальная ответственность бизнеса — прибыль акционерам. В 1976-м Дженсен и Меклинг создают теорию агентских отношений: нераспределённая прибыль в руках менеджеров — источник злоупотреблений, деньги надо выдавливать акционерам, а долг «дисциплинирует». Дальше — три технических решения, изменивших американский капитализм сильнее многих революций: 1982, правило SEC 10b-18. Обратный выкуп акций получает «безопасную гавань» от обвинений в манипулировании рынком. До этого buyback был юридически опасен. После — стал нормой. 1993, §162(m) Налогового кодекса. Ограничение на вычет «непроизводственных» зарплат свыше $1 млн. Результат, обратный задуманному: взрывной рост опционных схем. Менеджер начинает жить курсом акций, а не состоянием цехов. 1980-е, мусорные облигации и враждебные поглощения. Майкл Милкен, Drexel, KKR, RJR Nabisco. Любая компания с недогруженным балансом и живыми деньгами становится добычей. Экономист Уильям Лазоник описал итог формулой: переход от модели «сохранять и реинвестировать» к модели «сокращать и раздавать». Его расчёт для 449 компаний из S&P 500 за 2003–2012 годы: 54% прибыли ушло на выкуп собственных акций, 37% — на дивиденды. Итого 91%. На всё остальное — исследования, оборудование, зарплаты, новые заводы — оставалось 9%. Побочный эффект оказался страшнее прямого. Гэри Пизано и Уилли Ших описали потерю «промышленного общего достояния»: вместе с заводом уезжают поставщики, инженерные школы, прикладная наука, накопленное умение делать сложное. Вернуть завод можно за три года. Вернуть экосистему — за пятнадцать. Именно поэтому США сегодня не могут быстро нарастить выпуск снарядов, судов, трансформаторов и фармацевтических субстанций. Причина пятая: дерегуляция финансов. 1980, 1982 — DIDMCA и Garn–St Germain: либерализация сберегательных касс. Итог — кризис S&L, ~$150 млрд из кармана налогоплательщика. 1999 — Gramm–Leach–Bliley: отмена ядра закона Гласса—Стиголла, слияние коммерческого и инвестиционного банкинга. 2000 — Commodity Futures Modernization Act: внебиржевые деривативы, включая кредитные дефолтные свопы, выводятся из-под регулирования. 2004 — SEC меняет правило достаточности капитала: леверидж инвестбанков доходит до 30:1. Тома Филиппон подсчитал: удельная стоимость финансового посредничества в США держится на уровне 1,5–2% на протяжении 130 лет. Сектор вырос втрое как доля экономики — и не стал ни на копейку эффективнее. Весь рост ушёл не в качество услуги, а в доходы самого сектора. Примерно за порогом 80–100% частного кредита к ВВП дополнительный кредит перестаёт помогать экономике и начинает вредить — в том числе потому, что оттягивает лучших выпускников из инженерии в трейдинг. Причина шестая: труд и конкуренция. Плотность профсоюзов: 35% в 1954 году и 9,9% сегодня, и всего 5,9% в частном секторе. Доля труда в ВВП нефинансового сектора упала примерно с 64% до 57%.

Давно хотел написать о том, как Америка разучилась производить и научилась торговать деньгами. Часть Первая. В июне 1979 года на американских заводах работали 19,6 млн человек — исторический максимум. Сегодня — около 12,7 млн, и это при том, что население страны выросло на 120 миллионов. В 1950 году финансы и страхование давали примерно 2,5% ВВП США. Сегодня — около 8%, а вместе с недвижимостью (сектор FIRE) — примерно пятую часть экономики. В начале 2000-х финансовый сектор забирал себе до 40% всей корпоративной прибыли страны. Между этими двумя рядами цифр — полувековая история того, как самая мощная промышленная держава в истории человечества постепенно передоверила своё будущее людям, которые управляют чужими деньгами. Что именно случилось? Деиндустриализация — это смена того, чем страна зарабатывает и что считает успехом. Доля обрабатывающей промышленности в занятости упала с ~32% в 1953 году до ~8% сегодня. В добавленной стоимости — с 28% до примерно 10%. Дефицит торговли товарами достиг $1,2 трлн в год. Чистая международная инвестиционная позиция США — минус $25 с лишним трлн: страна должна миру больше, чем когда-либо кто-либо был должен. Параллельно шёл встречный процесс. Долг домохозяйств к располагаемому доходу вырос с 65% в 1980-м до 135% к 2007 году. Нефинансовые корпорации — производители автомобилей, самолётов, стиральных машин — стали получать всё большую долю дохода от финансовых операций, а не от продажи вещей. Социолог Грета Криппнер, разбиравшая архивы Казначейства и ФРС, назвала это просто: промышленные фирмы начали вести себя как банки. Почему это произошло? Сработало сразу несколько механизмов, и каждый усиливал остальные. Причина первая: естественная. Производительность в промышленности растёт быстрее, чем в услугах, а спрос богатеющих людей смещается от вещей к сервисам. Доля заводской занятости падает во всех развитых странах — в Германии, Японии, Швеции тоже. Так что часть процесса неизбежна. Но есть деталь, которая всё меняет: у Германии и Японии при этом сохранялся профицит внешней торговли. У США — растущий дефицит. Причина вторая: доллар. В 1971 году Никсон отменил золотое обеспечение доллара. Мировая резервная валюта осталась без внешнего ограничителя. Отсюда — то, что французы называли «непомерной привилегией», и старая дилемма Триффина: миру нужны долларовые активы, а поставлять их США могут только через собственный дефицит. Затем — 1979–1982, «шок Волкера». Ставка ФРС взлетает почти до 20%, доллар дорожает примерно на 50% к 1985 году. Инфляцию задушили — вместе с ней задушили экспорт. Именно тогда Ржавый пояс получил рану, от которой не оправился. Соглашение «Плаза» 1985 года, опустившее доллар, пришло на пять лет позже, чем было нужно. Дальше механизм работал автоматически. Профицитные страны — Германия, Китай, нефтеэкспортёры — вкладывали избыточные сбережения в американские активы. Приток капитала держал доллар дорогим, дорогой доллар убивал экспортные производства, зато удешевлял импорт и надувал цены финансовых активов. Майкл Петтис и Мэтью Кляйн назвали это «финансовой голландской болезнью»: страна больна не нефтью, а собственной валютой. Причина третья: торговая политика В октябре 2000 года Конгресс предоставил Китаю постоянный статус наибольшего благоприятствования (PNTR), убрав ежегодную угрозу пересмотра тарифов. Исследование Пирса и Шотта показало: именно снятие неопределённости, а не сами тарифы, вызвало обвал. Занятость в обработке рухнула с 17,3 млн в 2000 году до 13,7 млн в 2007-м — быстрее, чем за все предыдущие двадцать лет. Работы Дэвида Аутора и соавторов («The China Syndrome») дали цифру потерь: 2,0–2,4 млн рабочих мест за 1999–2011 годы. И — главное открытие — люди из закрытых заводов не перетекли в другие отрасли, как обещали учебники. Они остались в тех же городах, на пособиях, без работы. Модель сравнительных преимуществ описывала долгосрочное равновесие; жизнь шла в краткосрочном.

Некоторые говорят о цене победы, но немногие могут оценить цену мира — то есть перемирия, которое нам упорно пытаются навязать, чтобы враг имел возможность отдышаться, перевооружиться, а потом ударить нас крепче. Чадаев хорошо выразил эту мысль: «противоположной стороне не нужен никакой другой мир, иначе как через наше поражение и последующее тотальное ограбление. У нас в это до последнего не хотели верить ни верхи, ни низы, а многие и сейчас отказываются; но если честно и внимательно посмотреть на всё, что происходило в предшествующие годы, то никакой другой вывод сделать невозможно». Возобновление разговоров о перемирии началось после провала 40-дневной пиар-кампании Зеленского «Принудим Путина к миру». Что же такого сейчас тревожного для украинской стороны на фронте? Что там происходит «на земле»? Летнее контрнаступление противника не дало результата. Контрнаступление на Запорожском направлении было структурно обречено на низкую эффективность с момента постановки задачи. Заявленная цель — выход к Азовскому морю и рассечение сухопутного коридора — не достигнута даже частично. Взяты несколько населённых пунктов тактического значения. Оперативного результата нет. Дешёвая модернизация авиабомб дала нам возможность работать по укреплённым позициям и логистическим узлам с дистанции, недоступной для основной части войсковой ПВО противника. Это, пожалуй, главное технологическое приобретение кампании. Сокращение цикла «обнаружение — поражение» до минут делает уязвимым любое статичное скопление. Кроме того, украинская армия критически зависит от железных дорог: автомобильный подвоз на такие объёмы физически не тянет. Поражение тяговых подстанций, мостов и узловых станций бьёт не способности войск быть там, где нужно, и тогда, когда нужно. Утрата стратегической подвижности — это и есть та величина, которая в конечном счёте определяет исход позиционной фазы. Армия, которая не может быстро перебрасывать резервы, вынуждена держать их размазанными по всему фронту — а значит, слабыми везде. Я не верю в скорый штурм Славянско-Краматорской агломерации по сценарию Мариуполя, но вижу предпосылки для обрушения украинского фронта. Войны на истощение не заканчиваются решающим сражением. Они заканчиваются, когда одна из сторон исчерпывает способность восполнять потери — по людям, по боеприпасам, по деньгам — быстрее, чем их несёт. Точка перелома в такой войне не выглядит эффектно: она выглядит как постепенное падение качества подготовки пополнения, рост среднего возраста мобилизованных, увеличение доли неукомплектованных подразделений. Что реально определит исход? Три переменные, за которыми стоит следить: 1. Мобилизационный ресурс. Демографическая база противника объективно уже, и это не пропагандистский тезис, а арифметика. 2. Промышленность боеприпасов. Кампания давно превратилась в соревнование заводов. 3. Политический цикл на Западе. Финансирование и поставки зависят от электоральных календарей, а не от военной целесообразности. Это самый волатильный из всех параметров и одновременно самый значимый. Подводя итог, можно сказать, что оперативная инициатива сегодня действительно принадлежит нам, и удерживается она системной работой по логистике, разведке и огневому поражению. Продвижение медленное — и это нормальное свойство войны такого типа, а не свидетельство слабости.

США и Евросоюз построили для жителей Сирии очередную чудо-страну демократию. Евросоюз выделил Сирии на переходный период 7 млрд евро Правда, теперь христиане там подвергаются издевательствам, зато нефть под контролем США.

Из Дубая в Стамбул может появиться железная дорога. Речь о возрождении исторической Хиджазской железной дороги, которая более 120 лет назад соединяла Дамаск и Медину. Данный вопрос обсуждают Турция, Сирия и Саудовская Аравия.

Трудно быть богом «Одиссея» Кристофера Нолана целиком и полностью оправдывает ожидания поклонников творчества Кристофера Нолана. И это нормально. Авторский подход, тем более в данном случае пересекающийся со стилистикой первоисточника (оставим «гомеровский вопрос» на откуп бездельникам), рисует многослойную в хронологическом аспекте и полноценную (в антропологическом) картину возвращения домой. С тем лишь нюансом, что ни дома больше нет, ни того, кому в этот дом полагается вернуться. Мне нравится теория, что «Одиссея» представляет из себя последнюю часть трилогии вместе с «Доводом» и «Оппенгеймером», двумя предыдущими картинами этого режиссера. Причем это трилогия, снятая в обратном хронологическом порядке. Что опять же, вполне в стиле Нолана. Что в «Доводе», что в «Оппенгеймере», что в «Одиссее» уничтожается старый мир. Но это, как говорится, было бы еще полбеды. Плохо то, что совершенно непонятно, что делать главному герою и всем нам в мире новом. И что самое интересное в оптике Нолана – в отличие от первоисточника – де-факто отсутствие в сюжете божественного. Если не брать в счет несколько минут хронометража с Афиной, которая выступает скорее в качестве совести-нарратора или вовсе закадрового Посейдона, изображенного в виде восьмибалльного шторма. Мы все прекрасно помним, что у Гомера «Одиссея» буквально начинается собрания богов. Не люблю спойлеры, и извиняюсь заранее, но божественным вмешательством она же и заканчивается. У Нолана же человек убивает божественное, смещая оптику на превращение войну в охоту после реализации задумки с троянским конем. Который нарушил святой, божественный закон Зевса, означающий по Нолану правила честной войны. Нолан переносит для американского зрителя жанр эпоса на пространство геополитического и социального толка. И он не зря, будучи хорошим сценаристом, чуть ли не дословно вкладывает в уста Одиссея фразу про «катастрофу бронзового века», которую тот не мог произнести даже гипотетически. Задумка с конем уничтожила старый мир, а вместе с ним и главного героя. И возвращаться ему некуда, и поэтому не особо и хочется. Да и сам он уже не тот, кем был до войны. Богом быть действительно трудно, и лучше всех этот момент раскрывается Ноланом в сцене с сиренами. Так что сходить посмотреть можно, весьма неожиданная экранизация Стругацких.

По поводу «Одиссеи». Монолог Одиссея у Пенелопы это исповедь Оппенгеймера Бронзового века. Я думаю, Нолану стоило бы экранизировать «Энеиду», а не «Одиссею». Эней лучше подходит под типаж героя, которого понимает Нолан: травмированный, мрачный, неоднозначный. Вся история про Троянского коня и знаменитую хитрость Синона полностью изложена у Вергилия в «Энеиде», а не у Гомера. Одиссей, будучи греком, не стал бы скорбеть о Синоне или падении Трои, греки были победителями, а не рефлексирующими нытиками.

Золото обогнало американские государственные облигации, став главным резервным активом в мире.

Нетаньяху выводит предвыборную агитацию на новый уровень. Он разместил в Израиле плакаты с подписью: «Они хотят, чтобы Нетаньяху проиграл. Не позволяйте им победить» На плакате сразу вместе мэр Нью-Йорка Зоран Мамдани, президент Турции Эрдоган, лидер Ирана Моджтаба Хаменеи и лидер Хезболлы Наим Кассем. Подобные плакаты вешал Порошенко с изображением Путина. А потом Орбан с Зеленским. Никому не помогло победить.

Отношение сторонников Демократической партии США к социализму значительно улучшилось Теперь в поддержку социализма выступает 58% сторонников Демпартии, а в поддержку капитализма лишь 32%.

Посмотрел «Одиссею». Есть что написать, много мыслей. Кстати, ахейский корабль, на котором путешествует Одиссей, Нолан зачем-то превратил в дракар. А кирасы Телемах это что-то из «Марвела».

На фоне того, как десятки тысяч африканских мигрантов предпринимают новую попытку прорваться в Испанию, террористы из созданного американцами ИГИЛ* внезапно начали говорить по-испански. Группировка активизировала пропаганду на испанском языке и выступила с новыми угрозами в адрес Испании. ИГИЛ* распространяет видео, аудиозаписи и сообщения, направленные на радикализацию испаноязычной аудитории. *признана в России террористической организацией

В связи с официальным окончанием сезона купаний в России люди из 1913 года передают вам пляжный привет!

The Washington Post: CША потеряли примерно 25% всех своих тяжелых беспилотников Reaper в ходе конфликта с Ираном По информации издания, потеряно как-минимум 45 тяжелых БПЛА — каждый от $30 до $50 миллионов стоимости. Таким образом, ущерб только по этой позиции составил почти полтора миллиарда долларов.

Расследование показало, что по всему миру книжные магазины получают странные заказы — по 5000 книг, зачастую старых и никому не нужных. Продавцы подозревают что книги нужны ИИ корпорациям для обучения — их разрезают, сканируют и уничтожают чтобы замести следы. Anthropic с Claude на этом уже ловили — они тайно оцифровали и выбросили миллионы книг.

Этот человек ворвался в историю в 1953 году, когда возглавил группу революционеров, решившихся 26 июля штурмовать военные казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба. И пусть эта безрассудная атака обернулась жестоким провалом, но именно тогда началась та неустанная борьба его самого и его соратников за независимость острова, социальную справедливость и достоинство кубинского народа, которая привела к победе в 1959 году.   100 лет назад, 13 августа 1926 года, родился легендарный кубинский революционер Фидель Кастро Рус.   Но, пожалуй, нигде так не любили лидера кубинской революции, за исключением, разумеется, самих жителей Острова свободы и некоторых латиноамериканских стран, как в СССР.    Больше об интересных событиях из его путешествия в нашу страну — в статье на нашем канале в Дзен «Коменданте Фидель. К 100-летию легендарного кубинского революционера Фиделя Кастро Рус».   #сИсториейНаТы

Умопомрачительная история о том, как США всегда стремились к миру и протягивали всем руку дружбы. После того, как СССР запустил первый искусственный спутник Земли, величайшая цивилизация на планете, ныне возглавляемая золотым дегенератом (апофеоз величайшести, в принципе) не придумала ничего лучше, чем нанести ядерный удар по Луне. В головах американцев подобная акция должна была продемонстрировать Москве их могучее величие. Секретная программа бомбардировки Луны называлась А119. Отказались от программы не потому что не смогли, ученые убедили военных, что радиоактивное заражение не поможет будущим исследователям Луны.