Лисий след (сонеты и диссертации)

Дрожь земли Рёко Секигути «Это не случайно. Японская хроника» (2011, русское издание и перевод 2025) Ad Marginem В отчаянно популярном и даже отмеченном в этом качестве книгой рекордов Гиннеса аниме «Атака титанов» дрожью земли называется главный эпизод финальной битвы одновременно за человечество и за человечность. И хотя само аниме вроде как постапокалипсис (и антиутопия, называя вещи своими именами), но реальная история Японии XX века то и дело напоминает о себе в сложном конфликте, когда палачи оказываются одновременно жертвами, а сами титаны выступают аналогом атомного оружия… но стоило Секигути обронить, что одно из самых типично японских чувств, мало знакомых остальному человечеству, — это дрожь земли, землетрясение, как стало понятно, что герою «Атаки титанов» пришло в голову заставить остальное население хотя бы раз почувствовать себя в шкуре японца. (И да, краешком зацепив в Японии землетрясение, совсем иначе теперь воспринимаю слова Секигути о том, что в традиционном японском доме нет полок и шкафчиков рядом с постелями, чтобы ничего не обрушилось внезапно на голову. Это образ жизни и мышления, передаваемый на уровне ДНК). Собственно, вся предельно личная, острая, эмоциональная и пристрастная хроника, записываемая Секигути в момент сначала землетрясения, а потом и аварии на атомной станции в Фукусиме, она как раз о том, каково оно — быть японцем в период такого вот катаклизма. Каково внутри страны — вспоминать бомбардировку Хиросимы, сравнивать (а у писательницы все внутри обрывается от таких прямолинейных сравнений!), пытаясь осознать, случайность ли, беспечность, а, может, роскошество столичного Токио, привыкшего к «дешевой» атомной энергии, стали причиной произошедшему (это не случайно? По какому такому закону или фатому стране снова приходится проходить через радиоактивное испытание?) Каково японцам, живущим за границей, в одночасье превратиться в изгоев? Секигути описывает, как от японцев, опасаясь этой самой радиации, отсаживаются в кафе, как с японской продукцией отказываются работать посредники и магазины. Как едва завоеванный имидж Японии (аниме — традиции — уникальная природа с хорошей экологией) рушится на глазах — вместе с цунами и аварией. Сама она запланировано летит из Парижа в Токио, пока ее разве что не оплакивают в голос (и тут снова раздрай и комок переживаний писательницы про быть со своей страной в минуту опасности / как будто это что-то изменит). Конечно, несмотря на всю документальность повествования, это все-таки художественный текст, то есть текст организованный, отредактированный. В нем даже нарочитость реакций или политические инвективы все-таки носят весьма продуманный характер, что не отменяет подкупающей честности интонации. Да, в него именно что проваливаешься с головкой и все время (по задумке автора?) примериваешь на себя и свой опыт. Но вот на вопрос «что может изменить и как может помочь литература» при самой жуткой катастрофе, Секигути ищет ответ буквально в местах размещения беженцев: что вы читали в тот момент? Что читают потерпевшие (и способны ли они вообще читать и, наоборот, сочинять) в разгар конца света? Возможно, люди литературы типа Секигути немного лукавят и поддаются самообману, прочерчивая траекторию чтения от выпусков экстренных новостей до стихов и прозы, в которую убегают за глотком воздуха и успокоения. Но в случае с самой писательницей оно как раз и срабатывает: пока она пишет, ее отпускает. Пока заговаривает самое себя, понимает, что это рукопись можно закончить, а жизнь со всеми ее треволнениями, страданиями, горестями — счастливого финала не предлагает. Но зато — продолжается. Заставляет придумывать новые «типы высказывания и звучание речи», говорить, проговаривать, архивировать и анализировать, прописывать, потому что рассказать о катастрофе в том числе означает прожить и пережить ее. #в_книгах

Внутри меня — спецхран с впечатлениями: вереница улиц, домов, растений, полей, горных склонов, туманов и облаков, птиц, людей, зверей, насекомых, злаков, подсолнухов, созревших плодов — свалены как будто в видавшей виды плетенной корзине. Мне бы теперь как Золушке перед балом — рассортировать все это богатство, разложить по полочкам, привести в порядок, выдохнуть, расслабиться, примерить назло внутренней мачехе танцевальное платье — выпорхнуть из вороха, из кокона прошлого, в котором приобрела привычку видеть все окружающее исключительно через призму твоего образа, в смысле, сверяясь с тобой как с компасом, отражаясь от тебя решкой, реверсом (как рассказать об обсессии, не называя обсессию), поменять угол преломления, точку зрения — распахнуть дверки шкафа собственной страсти, субстантивироваться из причастия в полноценное подлежащее. Не бояться не успеть до двенадцати. Вспоминать, но не оглядываться. #в_стихах 18.08.2026

Япония полнолуния Часть III. Такая традиционная Япония. Чувство (без)опасности Если бы год назад кто-то напророчил, что мне доведётся посетить три из четырёх основных островов Японии, плескаться в онсенах — местных банях-купальнях на термальных источниках, ночевать в «традиционном японском номере» на футоне — специально расстилаемом вместо постели матрасе (национальное изобретение, зато с футона не свалишься во время землетрясения, например)… я бы решительно не поверила. Но жизнь, как говорится, обгоняет мечту (с). В сингле отеля в Кагосиме, на юге острова Кюсю, имитирующем аутентичное национальное жилище, почувствовала себя едва ли не в половине виденных аниме (люблю жанр в том числе за причудливость сочетаний западной и восточной культур). Низенький столик, деревянная посуда, застеленные циновками полы… В виде из окна буддийский храм соседствует с католической церковью и торговым кварталом, которому пару сотен лет. Наш проводник интересуется Кагосимой как центром революции Мейдзи (середина позапрошлого века, смена феодального сегуната на прямое императорское правление), местный музей при этом значительно интереснее не в исторической, а в этнографической части: всякие народные праздники — колоритные чучела, бесовские маски, диорамы и макеты города со средневековых времён, предметы быта (тоже все такая исконная Япония, а не Япония небоскребов и мегаполисов). Заодно развлекаемся поездкой на соседний вулканический островок — наблюдаем вулкан с поэтичнейшим названием Сакурадзима (вулкан сакуры). Из него валит пар и дым, склон красиво курится в нестерпимо ярких солнечных лучах, вокруг морская гладь, внутрь просится уже второе мороженое, красота природы слепит глаза… А все потому, что мы — чужаки, для нас вулканическая активность — просто часть невиданного прежде пейзажа, а не очевидный намёк… Что ж, хотела традиционной Японии? Пожалуйста! На мобильный приходит экстренное «раннее оповещение о землетрясении и эвакуации». Что происходит, паниковать или нет — непонятно ровно до того момента, как плоскость под ногами скачкообразно качает. Действительно, землетрясение. Впрочем, японцы вокруг максимально спокойны и практически не меняют своего поведения. Возможно, привыкли и в курсе сейсмоустойчивости конструкций. Мы немного нервничаем (мы не привыкли). Эпицентр на юго-западе острова (и его потрясывает ещё многие дни). Разрушены железнодорожные пути и автомобильные магистрали, проложенные вдоль берега. Экстренно меняем программу путешествия — в Нагасаки нам никак не добраться (а хотелось). Пока мы не знаем, что такой чисто японский форс-мажор не только заставит призадуматься о (не)достижимости базовой безопасности, но и подарит чудесный день на пляже внутреннего японского моря… Но об этом — далее в следующий раз. Часть I Часть II #в_путешествии

На Усекновение главы Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна и 11.09 На круглом круглое. Не каравай и не кулич. С отверстыми глазами лик, вся голова на блюде. Пророки убиенны — вот так чудо. Так тяжело, как будто как пленнице выкручивает руки и норовит подняться над столом буквально чуть не огненным столпом — вдруг Иоанн не мертв, ещё не мертв! …А виночерпий наливает кубок, чтобы девочки испуганные губы запили выпрошенный круглый дар. Не плачь, тут, в общем-то, никто не виноват: фатальное стечение, судьба и обязательства невероятной силы… Изо всего понараздуют символ! В конце концов, ведь царь я иль не царь?! Хотя Крестителя, конечно, жаль, но был он беспокойный арестант. А что уж там запомнится в веках… — быть может, вовсе мы уйдем в песок, в безмолвное небытие, мое-то царство вот, а где твое, пустыни грозный ангел Иоанн? Переведи меня за Иордан — да нет, молчишь, все, больше не переведешь. Про Божий промысел сплошная вышла ложь. Да брось ты наконец треклятый свой поднос! Пророчество сбылось или не сбылось?! #в_стихах 14.09.2025

Цветные кружева Алексей Варламов «Случай на узловой станции: рассказы» (2026), АСТ По этому сборнику можно вспоминать историю страны за последний век (от революции и Гражданской до Перестройки). Репрессии, лишения избирательных прав, эвакуации, облигации государственных займов, перестроечный дефицит и даже появление новейших литературных премий — изо всех этих деталей складывается уникальная атмосфера варламовской прозы о самых, казалось бы, обычных людях и их судьбах, не маленьких и не больших, но очень узнаваемых и трогательных, как будто бы соседях или дальних родственниках, принимающих на себя удары истории и пытающихся построить свои собственные жизни так, как, возможно, выстроили бы их и мы сами. С другой стороны, в этой подборке текстов как в капле отражается все варламовское творчество: сюжеты и персонажи «Души моей Павла», «Мысленного волка», «Одсуна», «Дома в деревне» словно разминаются в рассказах — своего рода заготовках, пробах пера для романной прозы. Не говоря уже о ключевых для Варламова темах взаимо(не)понимания в семье, детского взросления и (не)примирения выросших детей с бросившими родителями, поисках любви и веры (и, соответственно, (не)совпадения чувств, страстей и характеров). …Особенно, конечно, несознаваемая мука детей рядом с невнимательными, разлюбившими, расстающимися взрослыми — бесконечно ранит в варламовских рассказах (а на рассказе про оттрубившую в ГУЛАГЕ и похороненную в холодном Норильске мать большого семейства я буквально расплакалась в электричке). Вообще, в рассказчиках Варламова как ни в ком жива по-хорошему интеллигентская эмпатия и сознание собственной виноватости, от которой, впрочем, легче никому не становится. Он работает едва заметными штрихами, сплетая их в витой кружевной узор из снега, колокольного звона, речных проток и охотничьих запахов, из городских переулков, провинциальных домиков на окраине, старых храмов и монастырей… При этом отношение и описание Европы и европейцев у Варламова настороженное и местами откровенно ходульное (что, в принципе, ожидаемо, конечно, но все же как-то семантически бедновато, обделенно читается). Но самый яркий и волнительный ключ к этому сборнику лично для меня лежит в… диалоге с литературной традицией. Аннотация называет Варламова преемником Лескова, Бунина и Шукшина. О да! Некоторые из его рассказов так и тянет назвать послесловием или ремейком «Чистого понедельника». И это ни разу не про подражание или стилизацию. Это про тончайшие намеки и оттенки красок и смыслов. И о том, что никуда за сто лет не делись ни бунинская страсть, ни бунинская трагическая нота. Но ведь еще и «Записки охотника» Тургенева, «Преступление и наказание» Достоевского, гоголевские панночки и даже целый Плюшкин, да еще и пушкинский Сильвио… Даже просто перечислять приятно, а уж перебирать эти отсылки на бумаге, видеть, как филигранно пишет Варламов свой текст на полях всей русской словесности, соединяя нас сегодняшних с ней вечной — отдельной эстетический опыт и, пожалуй, главный лейтмотив всего издания. #в_книгах

Япония полнолуния Часть II. Чувство вкуса Когда-то после прочтения романа «Масло» японки Асако Юдзуки всерьёз заинтересовалась японской традиционной «низкокалорийной» едой. Суши, сашими, водоросли, супчики-мисо (не рамены:)), вот это вот всё. Оказалось, что московские «якитории» к исконным японским отношение имеют примерно никакое. В настоящих якиториях подают приготовленную при вас же курятину абсолютно всех видов: от «птичьего супа» до шашлычков с кожей, потрохами, гузками… Однажды наш замечательный японист заказал всем на пробу куриное ассорти и долго пытался определить, из какой части курицы приготовлены странного вида кусочки. «Может быть, это петушиные гребешки?» — уточнил он у молоденькой официантки. Та сначала не поняла, а потом потупилась и зарделась как флаг Китая. — «Да это же петушиные писи!» — сообразил кто-то из наших под дружный хохот остальных. В общем, тоже своего рода экзотика). Но больше всего мне понравились «Куры» — сетевые суши-заведения с конвейрной подачей блюд: вы сидите, а мимо вас едут суши, супы, угри, креветки, сашими, тэмпура и тд — и вы их хватаете, хватаете, хватаете… а потом рассчитываетесь по числу тарелок. Число съеденных суши не поддается никакому счислению. Везде, куда заваливалась наша компания, неизменно заканчивался лосось — и к нам выходил шеф-повар с глубокими поклонами и извинениями. Уже и не вспомню, на который день пребывания палочки перестали вываливаться из моих неумелых пальчиков и позорить меня, но начали меня питать наравне со всеми остальными). Как говорится, за аппетитным столом палочками не щелкай. Одинаково вкусно оказывалось и в заведениях в национальном стиле под фонариками, в которых обувь оставляешь снаружи, а располагаешься на тотами с ногами под столом, и на парадных отельных ужинах в отдельных кабинетах (фирменную черную свинину Кагосимы мы варили сами на персональных горелках). И в пафосных токийких-киотских ресторанах. Все свежайшее, сочное, дешевое по московским меркам (прости господи, как и должна быть дешева рыба). Да, самые интересные и оптимальные по соотношению цена/качества заведения нужно заказывать заранее — но да, без японской сим-карты сделать это практически невозможно. Но, повторюсь, в принципе гарантированно съедобно везде (ну или нам так вот везло на новенького). «Наесться впрок — не стоит зря стараться» (с), а потому теперь мне остается только мысленно закрывать глаза и вспоминать то чувство, когда вроде уже и сыта, но пропустить очередную сусину или, о боги, осьминога в кляре, — ну совершенно не в состоянии). (Ну и копить на какую-нибудь «Русалочку Суши», моти там, кстати, имхо, действительно выдающиеся). (Часть I) #в_путешествии

Сугубо НЕфиолетово, или Лучевая терапия Даниил Туровский «Луч» (книга первая) (2026) Individuum, Эксмо Популярность антиутопий зашкаливает по вполне понятным причинам перманентного Апокалипсиса, в коем мы коллективно продолжаем проживать и, соответственно, пытаться каким-то образом художественно осмыслить и вербализовать происходящее. При этом эстетические возможности жанра зачастую существенно уступают его идеологическому посылу. Но, как известно, исторические обстоятельства все-таки меняются, а в литературе остаются те тексты, которые больше своего времени. Зато у нас есть максимально символическая антиутопия «Кадавры» Поляринова, максимально литературно-набоковская «Табия тридцать два» Конакова и теперь вот максимально публицистический «Луч» Туровского. Собственно, от лауреата многочисленных журналистских премий, корреспондента, расследователя другого и не ожидалось. Но не могу не отметить: все исторические экскурсы в «неудобное прошлое» (ТМ) в романе сюжетно мотивированы и художественно обоснованы и стилизованы (и даже снабжены ссылками на исходные материалы — журналистская дотошность!) В плане же литературной традиции «Луч» очевидным образом продолжает линию Стругацких: «Понедельник начинается в субботу» с его ожившими сказочными персонажами вспоминают сами герои, ну а походы на зараженную неким фиолетовым лучом территорию, конечно, отсылают к «Пикнику на обочине» (тоже весьма апокалипсическому сочинению). А закрытый интернат для детей-исследователей напоминает одновременно и пролог «Трудно быть богом», и Хогвартс. В завязке: недалекое будущее, бьющий оттуда-то из недр подземелья в Битцевском лесу (привет, битцевский маньяк и лиса Алиса из «Священной книги оборотня») фиолетовый луч сводит с ума близлежащее население, насылая в многокилометровом радиусе волны галлюцинаций. Выжившие образуют два государства: мурманскую «Северную Россию» и центральную «Уральскую Россию», каждая из которых побаивается другой, но в той или иной форме стремится извлечь выгоды из порождаемых Лучом чудищ, продавая их на экспорт (вместо природных ресурсов). Что искренне привлекает, так это таинственная непроясненность не только самой силы Луча, но и его этической оценки. Героям предлагается несколько версий восприятия и влияния Луча в диапазоне от изучения до принятия, но ни одна из них не подтверждается автором не исключает остальных. Атомный взрыв? Секретное оружие? Божья кара? Способ очищения земли от техники и вырубки лесов (все зараженное пространство зарастает копиями битцевского леса)? Исследовательница Настя, чьи близкие погибли в катастрофе Луча, мечтает Луч уничтожить, но неоднократно невольно любуется его фиолетовым вечерним светом (а секта Фиолетовых и вовсе ему поклоняется). Впрочем, разгадка появления и миссии Луча останется за кадром (будем ждать вторую книгу, видимо), но создаваемые им образы пережитых страной катастроф — с какой стороны ни посмотри — выполняют узнаваемую функцию реквиема, эмоционально вовлеченного поминовения, которое вынуждены буквально собственной кожей проживать попадающие под воздействие волны Луча потерпевшие (или же — забавы ради — зарубежные туристы). Нежелание «ворошить прошлое» сталкивается с его принудительным воссозданием и вписывается в широчайший современный философский контекст: от механизмов постпамяти, ностальгии и «остальгии» (грусти по Европе Варшавского договора), до неомодернистских / метамодернистских проектов творческого сохранения памяти как формы бессмертия… А непредсказуемый финал еще и выводит проблему на всеобще-мировой уровень, уравнивая предъявляемый к прошлому счет всего человечества. В общем, действительно местами остросюжетно и захватывающе, несмотря на ряд неизбежных жанровых клише и стереотипность / психологическую непроработанность персонажей. Ну и гриб мухомор в роли защитного оберега и универсального средства вооружения — пожалуй, действительно остроумно (что для антиутопий с их трагически-пафосной серьёзностью — редкость). #в_книгах

августовское небо накрывает как ковшиком — звезды на нем прям в ладонь — не с горошину, Большая медведица буквально врывается в окна, вкатывается всеми своими полозьями или колесами, я слышу, как ею движется небосклон, дышит воздух… это как в самолете — летишь над облаком, оно курчавится одеялом, белым плюшевым пологом, отделяет от земного и прошлого, расстилается взамен горизонта… в Японии в музее Токио есть об этом холст в «западном стиле»: над облаками целая эскадрилья не самолетов, не созвездий, а — бабочек, вольготно распахивающих крылышки, взмывающих в самую-самую высь! там ещё Луна кольцом зависает как в традиционной японской живописи, в гравюрах укиё-э (вот уж где самое место горе, волне и луне) попасть в небо, пропасть в небе, застрять в картинке, Большой медведице прыгнуть на спинку — только бы не ловить за хвост убегающий сон, не оборачиваться в собственную противоположность, не думать, не думать, не думать о… — о ком только не подумаешь ночью (о ком думаешь только ночью) #в_стихах 26.08.2026

Творческие каникулы С Днём знаний, дорогие читатели! Как в допетровской Руси, у преподавателей и учащихся Новый год начинается осенью, что имеет свою логику. Поэтому доброго учебного года всем, кто учит и учится! Сама я все больше учу, но к 1 сентября заготовила рассказ о неожиданном и очень позитивном учебном опыте. Как говорится: что? Да! Этим летом с подачи дорогой Варвары Рихтер, нашей выпускницы, литературного критика и редактора, записалась на экспресс-курс Майи Кучерской в Creative Writing School «Секреты идеального сюжета». И получила удовольствие, близкое к идеальному). Во-первых, Майя Кучерская — однозначно «мой» лектор. Абсолютная интеллигентность, помноженная на обаяние и университетский кругозор, цельность и четкость изложения с продуманными и остроумными примерами (и бонусом — презентации, которые можно сохранить на память). Слушая ее, с радостью вспоминаешь россыпь литературных персонажей , завязок, кульминаций, которые она анализирует, а заодно чуть меняешь угол зрения, чтобы подсмотреть «как это сделано», как из бросовой жизненной мелочи вдруг возникает он, сюжет, и тянет за собой целый текст. Иногда очень полезно представить себя в роли… писателя, чтобы понять, действительно, а что хотел сказать автор? И насколько у него всё получилось. Во-вторых, роскошные задания. К моему сначала ужасу, а потом восторгу, новый блок лекций открывается только после отправки задания по уже прослушанному материалу. В принципе, там требуется просто эскиз, ничего сложного. Но как же увлекательно оказалось придумывать и сочинять, пусть и в заданных рамках. Если не ставить себе глобальной цели, а просто позволить попробовать, включить творческую фантазию, то, знаете, столько драйва вдруг образуется… Бродили с псом по лесу: он охотился, а я собирала, собирала, собирала слова и образы. Полную корзинку). В-третьих, рецензии. Как метко подметил знакомый, давненько вам, Янина Викторовна, не приходилось трепетать в ожидании оценки. Ну, не то, чтобы вот прямо ожидать с трепетом, но да, отклик, безусловно, важен и волнителен. И тут CWS оказался снова на высоте — рецензенты написали о текстах много интереснее, чем я сама внутренне их оценила. Неудачные моменты тоже отметили (кстати, практически со всеми замечаниями я согласилась), но сделали это максимально толерантно (ну здорово же, правда). Возможно, они помогли мне и саму себя увидеть с новой стороны, что в любом случае невероятно полезно. В принципе, курс точно подойдет и для первого знакомства с Литературными мастерскими. И для прокачки навыка вдумчивого чтения, умения подмечать детали и считывать подтексты. И просто для насыщенного креативного досуга: такое обучение через арт-практику (модный ныне медиаэдьютеймент в действии). #офтоп

Япония полнолуния I. Парадоксы страны восходящего солнца Впечатления, излагаемые ниже, ни в коем случае не претендуют на объективность и основательность. Это пристрастный, беглый и случайный взгляд туристки, которую по счастливейшему для нее стечению обстоятельств пригласили разделить летнее путешествие по японским островам знатоки и любители Японии (честно: без япониста, в совершенстве владеющего языком, мы бы на Кюсю и Сикоку не продержались и пары дней). Самая восточная страна Азии одновременно и самая западная. Токио с его небоскребами и узкими улочками, его каналами и дыханием океана ооооочень напоминает Нью-Йорк (только значительно чище). «Но Вавилон — это состоянье ума» (с): люди со всего света, кимоно соседствуют с пиджаками, девушки, одетые в стилистике героинь аниме, прикрываются исконными азиатскими зонтиками — от жгучего солнца, а не от дождя. Как это принято на Востоке, женщины берегут бледность кожи, закрывая ее кремами и длинными рукавами (это только в Европе загар — показатель статуса и возможности отдохнуть на югах, в Азии он ассоциируется с чёрной работой на свежем воздухе). Пресловутые компьютеризованные унитазы (удобно, честно) необъяснимо сочетаются с бумажными билетиками в транспорте, отсутствием убера и распространенностью наличных (для наших соотечественников, лишенных карт, это более чем удобно, но тем не менее…) К туристами, кмк, отношение двоякое: в музеях, магазинах, парках им рады и приветливы. Во всех прочих местах с ними держатся скорее настороженно (нашу компанию периодически очень вежливо отказывались обслуживать в общепите, поскольку не хотелось связываться с толпой иноязычных людей). В Киото специальное такси Foreign Frendly, поэтому остальные такси иностранцев игнорируют. Кстати, ощущение, что мы внешне и по поведению действительно сильно отличаемся, такое осознание собственной «другости» не покидало меня всю поездку. Возможно, на этом фоне особенно радуют спонтанные проявления гостеприимства: персонал ретропоезда оставляет для нас открытки на русском языке, а в якитории местный житель горячо рекомендует напитки. Ретропоезд, конечно, типично туристический аттракцион: старинное купе, традиционный бокс-бэнто с ужином (и европейскими приборами:)), маршрут по самому побережью внутреннего японского моря Сэто (красиво так, что больно глазам), на каждой станции поезд приветствуют шариками и мыльными пузырями… И мысленно благословляешь помешанную на раздельном сборе мусора Японию за ее человеколюбие: все мало-мальски значимые объекты оборудованы кучей туалетов и специальными кондиционированными помещениями, в которых приглашают отдохнуть от жары. (Жарко в июле, кажется, невероятно, но в Европе на тех же широтах ещё жарче). #в_путешествии

Приглашение на сон Хелена Побяржина «Пособие по особенным сновидениям» (2026) Альпина.Проза Как и у всякого уважающего себя пособия, в этом есть предисловие, заключение и список литературы (то есть, фишка мистификации / стилизации / литературной игры раскручивается Побяржиной последовательно и логично). Попытка уйти от сложившихся и местами уже доставших навязших жанровых клише что женско-семейного романа, что автофикшн побуждает писательницу к экспериментам с формой и хронотопом. Итак, дано: необычайная героиня по имени Гражина (классическая для Побяржиной отсылка к поэзии Мицкевича) + влюблённый в нее бывший то ли писатель, то ли журналист по фамилии Раев. Эти двое, оба наделенные творческой оптикой и жаждой самореализации в изящной словесности, пишут историю любви, болезненных взаимоотношений пособие по сомнологии с двух противоположных концов, свободно двигаясь по пространству Восточной Европы и исторической памяти. И вот тут самый образ сна / сновидения действительно очень здорово дополняет нарратив. Ещё по Набокову и «Приглашению на казнь»* мы знаем, что во снах время течет ровно наоборот, навстречу нашему времени бодрствования. И в этом смысле становятся совершенно оправданными многочисленные ответвления сюжета, его возвращения вспять — к событиям вековой и более давности, повествующим о семейных трагедиях в роду главных героев (такой семейно-бытовой роман, написанный в ракурсе вбоквела). Или же необычайные встречи и совпадения, лейтмотивы, закольцовывающие текст (автокоррект предлагает заменить на «заколдовывающие», что тоже подойдет). В пастельных или импрессионистских тонах повторяются / чередуются лепестки сливы с новогодней гирляндой на окошке, иллюстрируя такую грустную и узнаваемую мелодию несовпадения: пока герой сходит с ума по Гражине, он делает больно той женщине, которая рядом, совершенно не замечая собственной жестокости, и тд. (Пока автор описывает биографию Гражины, за которой вроде бы проступает судьба самой Хелены Побяржиной с ее белорусским дискурсом и романом «Валсарб» (привет автофикшн), это несколько походит на Мэри Сью, но, возможно, так и было (самоиронично) задумано). В любом случае, «Пособие…» с легкостью раздвигает границы не только между жанрами, эпохами, но и странами — и мы видим белорусскую глубинку и проспекты Минска, аэропорт Будапешта, лесное озеро, запах домашних пирогов… И, оборачиваясь к собственному эмоциональному опыту, внезапно начинаем проживать его если не более осмысленно, то более поэтично и / или вдохновенно. Так что предложенный в «Пособии…» сновидческмй подход к прорабатыванию темы памяти и любви может считаться вполне себя оправдавшим. *Вообще, конечно, по отцу Павлу Флоренскому и его «Иконостасу», но, как говорится, филолог, помалкивай:). #в_книгах

У Светланы Тюльбашевой в сентябре выходит новый роман Аннотация интригующая:

«Проклятая земля» — это идеально закрученный хоррор о любви и о формах, которые она принимает. Молодая семья покупает землю в Тверской области, чтобы открыть глэмпинг. А неподалеку стоит заброшенная усадьба, о которой местные предпочитают не говорить…

Первая книга — триллер «Лес» 2024 года — уже экранизирована. Премьера состоялась на фестивале «Окно в Европу», в кино картина появится с 12 ноября. Сергей Сызганцев опубликовал трейлер. #коротко@keln_chitaet

в летнем меню лисички в сметане айс-кофе и бабл-ти в елецких «Антоновских яблоках» подают «то ли борщ, то ли щи» прячут на задней стене портрет Бунина весело перекидываются шутками с едоками в липецкое кафе «People» можно с собаками на Кудыкиной горе неподалеку загорается Змей много солнца, подсолнуховых полей много путешественников и зрителей бензина мало но в каждом городе есть пешеходная улица на ней поют и тусуются фотографируют на память тела и лица не хотят уходить не хотят уезжать на террасах прячутся от дождя скрываются от жары радуются летом не страшно совсем не бывает страшно Вавилонская башня вечером летнего выходного устойчива как первооснова блаженного райского жития осень наступит но не сегодня за ней маячит пейзаж новогодний а чтобы дальше без нового лета — такого просто нельзя #в_стихах 18.08.2026

На Кудыкину гору к трехголовому Змею Сама по себе идея отправиться в автовояж по Липецкой-Тамбовской областям в период бензинового кризиса и прочих внешних обстоятельств выглядела, конечно, феерически. Но сложилось практически идеально: погода, обстановка, частные заправки (и дай бог здоровья местным, которые подсказывали, где можно разжиться бензином, не вставая в очередь с вечера). За эту поездку коллекция впечатлений пополнилась спонтанным фотосетом в подсолнухах (и волнами этих позолоченных подсолнуховых полей в розоватых лучах заходящего солнца — красота разнеможная). Вечерними видами Липецка, двухъярусного города с цветными фонтанами, уличным оркестром с рок-репертуаром и небанальными арт-объектами (странная скульптура, прозванная в народе «памятником русского символизма» или дама с собачкой со странным лицом у липецкого драмтеатра). Кстати, по-хорошему обрадовало обилие концептуальных и любопытных кафе на любой вкус: грузинская кухня, японская кухня, котокафе, невероятно стильная дог-френдли кофейня People… Какой-то у всего этого человеколюбивый вайб. Мое прежнее зимнее и очень сумрачное воспоминание о городе Ельце существенно скорректировано). Понятно, что выходной солнечный день скрасит почти любой город, но Елец действительно выглядит как продуманный туристический центр: чудесная пешеходная улица со всякими локальными товарами (некая попытка вернуть «купеческое наследие»: чай, льняные кружева); водопроводные люки в виде коллекции исторических монет, «оконные сюжеты» — миникомпозиции «Гимназистка» в окне бывшей гимназии, описанной Буниным в «Легком дыхании», «Писатель» (про самого Бунина). Парадоксально, что город на год старше Москвы, а известен литераторами начала XX века: конфликтом Розанова с Пришвиным, бунинскими описаниями в «Жизни Арсеньева», замятинским «подстепьем». А сейчас вообще носит гордое имя «города молодёжи» (скрытая реклама елецкого университета?) Самый центральный гастробар называется «Антоновские яблоки» и, похоже, тоже позиционирует себя как туристический объект. Тамбов запомнился абсолютно раздолбанными даже по отечественным меркам дорогами, очень специфическим использованием брендов «тамбовский волк» и «тамбовская казначейша» (если вы не читали этой поэмы Лермонтова, то бегите прямо сейчас, она прелестна), внезапно неплохо сохранившимся «тамбовским модерном», особенно волнообразными линиями усадьбы Асеевых (филиал Петергофа, между прочим). И набережной реки Цны — местом пеших и речных прогулок, огромного храмового комплекса, детского парка и, судя по не до конца раскрытым архивным данным, местом упокоения расстрелянных участников антоновского (тамбовского) восстания начала 1920-х годов. В тёплых августовских тонах все вместе вполне складывалось в образ национального примирения. Как и субботняя толпа всех возрастов на Кудыкиной горе — огромном парке отдыха со скульптурой Змея Горыныча в центре покатого луга — слаженно, завороженно и по-детски отчаянно ждала «чуда». Тех трех минут, когда по расписанию Змей загорается пламенем и гудит как настоящий дракон («дракарис!»). Честно говоря, это были совершенно невероятные три минуты, которые по ощущениям продлились не меньше получаса — в такой эйфории взрослые люди наблюдали исполнение каких-то своих потаенных ребяческих желаний. Ничего же особенного, обычный аттракцион — но чувство «попали в сказку» объединяет разнообразную публику в общем вздохе восторга. Ооочень воодушевляющие эмоции. И атмосфера простора. И да, это самое яркое (просто «огонь!») фольклорнуться этого лета. «Зелье змеиное отыскать не сумею я, Золото глаз на тебя поднять не посмею я. Чешуею загар – Мне в осеннюю гарь Уходить вслед за змеями». P.S. Блог «Лисий след» вернулся с каникул. Впереди еще много рассказов о дальних странах, стихов и книжных рецензий. Оставайтесь, пожалуйста). #в_путешествии

Урожайный Ламмас Завтра начнется третий месяц лета (и кельтский Лугнасад — праздник начала сбора плодов, хлебов и прочая, так что можно будет порадовать себя каким-нибудь причудливым хлебом со злаками, самое оно. Мы же со спаниелем Николаем Иванычем все больше по грибам промышляем, конечно). И я как раз ещё успею взять в блоге летнюю отпускную паузу на пару недель, чтобы нам всем обоюдно плодотворно отдохнуть и соскучиться. Так что, дорогие мои читатели, отличного продолжения лета, комфортной погоды, впечатлений, приключений, добра и восстановления. Вернусь с рецензиями на новый роман Хелены Побяржиной и антиутопию Даниила Туровского. Ну и со всякими другими разностями (наверное). А пока — обнимаю, откланиваюсь, побежала читать книги дальше, чего и всем желаю (лучший вид отдыха, да:))).

Какой была Елена — с лебяжьей шеей, с белым оттенком щек и плеч? Какой была Елена настоящей? Прекрасная — вердикт оценщика, взгляд продавца на рынке: смотрите все! Прекрасная Елена — венец трофеев, лучший сектор приз, лилея нежнокожая, нимфея — рабыня обстоятельств, дар богов? Могла тогда Елена — отказаться? (Кассандры участь не дает соврать — могла б, но проклятой осталась всё равно). Используемая до сих пор как повод, для битв, атак, полемики, обиды, для выяснения, кто прав, а кто неверен, для потрясения щитами и мечом — любила ли, жалела ли, страдала? Ведь был же у нее не только облик, внутри нее существовало сердце, душа, любови, предпочтенья, различие добра и зла? Елена — только выдумка? Мужская басня, блажь, первопричина агрессии и эротический мираж? Несчастной женщины по имени Елена — никто не знал, не вспомнят никогда? #в_стихах 20.07.2026

Криминальное чтиво по-модернистски Кевин Бирмингем «Самая опасная книга. Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу» (2014, русское издание 2026), Альпина Нон-фикшн Здесь есть все, за что мы любим детективные сюжеты: идеальный художник не от мира сего Джойс с его гениальными текстами и три великолепные барышни в трех мегаполисах (Лондон, Нью-Йорк, Париж), мечтающие сделать его творчество достоянием общества вопреки всем запретам; целый штат охранителей — полицейских, таможенников, провокаторов, патентованных ханжей защитников нравственности и чувствительных особ, оскорбляющихся по любому печатному поводу; лихие контрабандисты, ввозящие в США тираж запрещенного «Улисса» теми же потаенными путями, что и спиртное во времена «сухого закона»; книжные пираты, распространяющие «Улисса» нелегально (студенты филфака, вдумайтесь! люди платили немалые деньги и рисковали штрафами и тюремным заключением, чтобы прочитать того самого Джойса, которого с трудом одолевают в рамках курса модернизма). А также: благородные меценаты, свободолюбивые адвокаты и один принципиальный судья, не побоявшийся разобраться в том, что именно делает художественное произведение непристойным и подлежащим запрету и изъятию (как отличить порнографию от искусства?) Кстати, один из уроков предпринятого Бирмингемом исследования гласит: и имена тех, кто книги запрещал и сжигал (буквально), и тех, кто бился за право художника на самовыражение и публики на свободный выбор, — все они останутся в истории, подтвержденные соответствующими документами. И рано или поздно непременно будут обнародованы. Бирмингем не занимается литературоведческим разбором «Улисса» (да и цитирует, к сожалению, только самые «острые» места), не предлагает он и жизнеописание самого Джойса или творческую историю создания «Улисса». Его занимает антитеза «текст» vs «цензура», то есть многолетняя эпопея публикации «Улисса» сначала частями, а потом и целиком в условиях тотального пуританского, военного, идеологического преследования всего, что не укладывается в неопределенные, но жесткие рамки «общественного блага». С одной стороны, опыт «Улисса» наглядно демонстрирует, насколько универсальны механизмы запрета на протяжении всей истории культуры, насколько подозрительны все эти «гениальные» и «революционные» шедевры, понятые разве что кучке эстетствующих интеллектуалов, а «просто читателя» вводящие в соблазн. (И тут совершенно справедлив вопрос адвоката: почему для допуска литературы на рынок она должна быть рассчитана на уровень наивной школьницы?! — Невольно порадуешься тому, что у нас на этот случай есть просто возрастной маркер 18+). С другой стороны, «Улиссу» понадобилось всего около десяти лет, чтобы из «непристойной порнографии» превратиться в «современную классику». Бирмингем особенно и с большим оптимизмом напирает на факт изменчивости литературных и прочих норм, на пересмотр представлений о дозволенном, который неизбежен и всегда в итоге побеждает ретроградов. И в этом смысле чтение его книги о тернистой судьбе «Улисса» к читателям, к студентам в университетские аудитории, к статусу «самого известного модернистского романа» — весьма поучительно. В книге масса документов и человеческих судеб, воссоздающих контекст появления «Улисса» в Европе первой трети прошлого века. Роль почтовых рассылок в доставке книг, значение нишевых журналов для создания писательской репутации, книжные магазины как литературные салоны и тд. Среди всего этого — больной, слепнущий, часто пьяный, безумный «идеальный модернист» Джойс, подлинный Гомер XX века, чей роман не осилила его собственная жена, «прототип Молли Блум» (по крайней мере, в своих письмах знаками препинания Нора Барнакл не пользовалась). Как считает Бирмингем, признание «Улисса» — хоть какая-то плата за все мытарства этой непростой четы. Казалось бы, где мы, а где «Улисс» с его автором. Но читалось круче любого триллера. И очень откликалось. #в_книгах

Пишет Борис Натанович Пастернак, генеральный директор издательства "Время": «Наконец мы сделали это. Давно пора бы, но — то одно, то другое, без дела вроде не сидели. Переиздали Собрание сочинений Андрея Платонова в 8 томах. Первый том вышел, страшно сказать, в 2008 году. А в 2011 наше Собрание было удостоено главной премии «Книга года». Обставлено все было торжественно и красиво, с вручением кипарисового ларца, в котором содержалось эмалево-золотое, усыпанное алмазами яйцо работы — нет, не Фаберже — а ювелира Андрея Ананова. А внутри этого яйца сверкала — нет, не кащеева игла, а крохотная книжечка, тоже усыпанная алмазами. Сейчас вся эта красота хранится в издательском сейфе. Конечно, Андрей Платонов и есть самый настоящий алмаз в русской литературе, так что в награде никаких излишеств, все по делу. Наше издание было первым, в которое вошли все известные на тот момент произведения Платонова, в том числе стихи, пьесы, статьи и рецензии. Для многих такой Платонов, во всей его полноте и разнообразии, стал открытием. Да и вообще, тот восьмитомник закрыл зиявшую брешь на книжных полках безусловной классики ХХ века — теперь все были в сборе. Новое издание по составу томов и оформлению повторяет прежнее, весь Платонов на месте. Но изменился состав сопроводительных материалов. За двадцать лет, прошедших с начала работы над Собранием, в платоноведении многое случилось. Главное — сильно продвинулось издание научного многотомного собрания сочинений Андрея Платонова, работу над которым в Институте мировой литературы РАН ведет группа под руководством Н. В. Корниенко. Наталья Васильевна является составителем и издания «Времени». У тех ценителей Платонова, кому в нашем, более демократичном издании будет не хватать каких-то комментариев или сведений, теперь есть возможность заглянуть в академическое издание. Посмотрел, как дела с ценами на 8-томник Платонова у букинистов. Ух ты, затянули мы с переизданием…» В продаже появится на днях.

Неожиданный эффект антрепризы «Загадочные вариации», антреприза, ООО "НИКАТЕАТР" Режиссер — Владимир Мирзоев В ролях: Гоша Куценко и Григорий Сиятвинда На фоне решительного и бескомпромиссного подорожания театральных билетов до уровня рывка в стратосферу антреприза, которая всегда означала дорогущие билеты на звездный состав, вдруг оказалась значительно доступнее громких московских премьер («дожили-с»). В этом смысле «Загадочные вариации» на сцене театра Ермоловой — идеальный пример тренда. Театр полон, публика в фойе взбудораженно обсуждает, что в театре-то Куценко значительно талантливее, чем в телевизоре, со сцены этот же Куценко импровизирует, заводя зал, но очень тонко соблюдая баланс между спектаклем и шоу. Декорации ненавязчивые, но стильные. А Сиятвинда вообще красавец (прежде не видела его на сцене, теперь жалею). Конечно, мне отчаянно мешает воспоминание о виденном сто лет назад спектакле по этой же пьесе, в котором играли Филиппов с Костолевским. При всем уважении, Филиппова Гоше Куценко не переиграть, а вот Сиятвинда звучит значительно разнообразнее и естественнее. Вообще, то, что ставилось в театре Маяковского как остросюжетная психологическая дрррррама, в антрепризе (по законам жанра) представляется скорее трагикомедией с авантюрно-детективным налетом, в которой каждый из героев совсем не тот, кем кажется. Несмотря на все обманки, провокации и претензии, пьеса позволяет задуматься об уязвимости человеческого существования, о тяге к самообману и хрупкости мужского (человеческого) самолюбия, о творческом перевоплощении как форме памяти и любви. Ну и о проклятии одиночества, не минующем ни знаменитого писателя, ни счастливого мужа, ни… И о способах бегства от одиночества как пути от эгоизма к эмпатии. И все это с юмором, с актуальными акцентами, с отдачей и искренним желанием удивить и растормошить специфически-нетеатральную публику антрепризы. Скажем так: если на эти «Загадочные вариации» вдруг попадёт зритель, от театра в принципе далекий, шанс, что в театр он захочет вернуться, довольно велик. Кмк, это даже чуть больше того, чего я боялась ожидать))). #в_театре_и_кино