Лисий след (сонеты и диссертации)

Панорама противостояния Сериал «Сто лет одиночества», 2 сезон, Netflix Продолжение (и окончание) экранизации самого известного романа Маркеса в исполнении Netflix похоже и одновременно не похоже на первый сезон: та же роскошная неторопливость (местами слишком неторопливость и слишком роскошная — очевидно сгенерированная); исследовательское внимание к деталям (рыбки Аурелиано, простыни Ремедиос, поросячий хвостик последнего отпрыска), навязчивые крупные планы и виды «сверху» (когда-то такого рода панорамные кадры назвались «взглядом бога», сейчас они выглядят скорее как «взгляд квадрокоптера» — вроде задумка понятна, но смотрится не всегда естественно. А вознесение Ремедиос вообще, кмк, визуально оказалось неубедительным: попытка в цифре воспроизвести расхожий живописный сюжет нарисованной картинкой и вышла). Зато с бешеной энергией развернулся антиколониальный пафос, книге, безусловно, свойственный. Американцы изображены абсолютно карикатурно, буквально «проклятые гринго», а забастовка рабочих банановых плантаций занимает в сезоне центральное место. Показано сильно и эмоционально, с лозунгами, песнями à la Джоан Баэз, с народными танцами и со сценой расстрела. Ну и с заслуженным последующим многодневным потопом, после которого надломленному Макондо уже не возродиться. Вторым по значимости (и даже первым по выразительности) врагом Макондо и семейства Буэндиа в сериале выступает Фернанда дель Карпио, фанатичка-изуверка, а под финал просто психопатка (Фернанду играют три актрисы, и каждая следующая — лучше предыдущей. Последняя Фернанда-старуха вообще гениальна. И в принципе актеры среднего и старшего поколений на раз выигрывают у молодых версий тех же персонажей). Несостоявшаяся королева Мадагаскара привносит в повествование не только тему лицемерия, непомерной гордыни, кровавого карнавала (кстати, массовых сцен в сериале множество и они большей частью удачны), но и напоминает об иррациональной для Буэндиа с их космическими страстями тоске по святости… Но да, Фернанда показана реально страшнее отдающих приказы генералов — антиклерикализм для левой повестки, судя по всему, обязателен (и в целом во втором сезоне «повесточность», свойственная Netflixу, дает о себе знать с гораздо большей степенью узнаваемости, чем в первом сезоне). Для каждого витка истории рода Буэндиа подобран собственный визуальный стиль и свое музыкальное решение. Нет, сериал не распадается на части, но в рамках общей атмосферы и декораций мы видим движение времени: смену фасонов платьев и шляпок, мелодику моды, чередование светлых и затемненных тонов, поиск новых ракурсов и тд. В этом отношении сериал представляется уже не только коммерческим продуктом, но в чем-то произведением искусства, эпосом, вбирающим в себя и библейские мотивы, и латиноамериканские краски, и исторические контексты, ну и даже определённые современные запросы. Любителям Маркеса определённо стоит включить (лежит на рутубе, если что). #в_театре_и_кино

Толпа туристов у храма Инари — божества сбывающихся желаний. В век технологических атеистов все культы устроено одинаково: магическое мышление обволакивает и вытесняет рацио — взрослые люди кидают монетки на блюда, вписывают в записки имена собственные и близких, пока верные слуги Инари — лисы взирают на происходящее сверху вниз, сжимая в зубах кусочек счастья — ключ от богатства, рисовый початок. Их лисы не чета нашей хитрой рыжей (и неслучайно по-русски рифмуются с рисом): они — привратники волшебства, проводники между полюсами зла и добра — между жизнью и смертью, зимой и летом, между достатком и недостачей, между проигрышем и удачей. …это только кажется, что Инари со своими лисами — исключительно про материальное. Пока восходишь по лисьей тропе все выше, включаешь натурально все духовное воображение: оранжевыми линиями символических ворот-торий обозначается метафизическая территория созерцания и молений, поминовений, прошений…. В самой поднебесной точке шепчу на ушко местной лисе: как же хочется гармонии и тишины, хочется, чтобы всегда было солнце и — красивейшей полной луны над земной спокойной поверхностью, хочется не мучаться неизвестностью и умения принимать неизбежное, хочется — нежности… В стране землетрясений чувствуешь практически как пророчество: воплощается самое неожиданное, не то, чему завидуешь, за чем охотишься, а эдакое потаенное, вымечтанное… …всякий дол да наполнится, всякая гора и холм да понизятся, кривизны выпрямятся — и никто не уйдёт обиженным… #в_стихах 20.08.2026

«Все тонет в фарисействе» (с) Фланнери О’Коннер «Круг в огне» (рассказы 1950-1960-х, новый перевод и издание 2026), Альпина нон-фикшн В предисловии переводчик Леонид Мотылев открыто предупреждает: новые переводы малой прозы О’Коннер понадобились для того, чтобы подчеркнуть и выделить для современных русских читателей те библейские отсылки, которые писательница щедро вплетает в тексты, выводя сюжеты из бытовой среды в экзистенциальные сферы. Не знаю прежних переводов, но в этом издании библейские образы, сюжеты, цитаты горят то ли неопалимой купиной, то ли синим пламенем, беспощадно вторгаясь в «частную жизнь» героев и безжалостно срывая маски с их благополучного и зажиточного существования. «Круг в огне» — оооочень страшная книга («южная готика», говорите?). Без скидок и сантиментов. В ней буквально в каждой новелле страдают две самые уязвимые человеческие касты — дети и старики (причем порой дети страдают от стариков). Увы, старики у О’Коннер не обладают ни мудростью, ни эмпатией. Они считают себя в своем праве, они поняли эту жизнь и знают, как в ней все устроено… Писательница умудряется выстроить сюжет таким образом, чтобы вывести этих уверенных в себе фарисеев на очную ставку с совестью: либо раскаяние, либо смерть. Выдерживают не все. О’Коннер часто идет на крайние меры, чтобы заставить либо героя, либо читателей увидеть собственную скверну и ужаснуться. При этом она умудряется не высказать авторской позиции открыто, не выдавать оценок и диагнозов, а работает на подтекстах и намеках (например, один белый старик называется соседа-черного «пастором», что для того звучит …оскорбительно! А дело, по-видимому, в черном цвете пасторских одеяний). А если вам кажется, что евангельские фразы «если правый твой глаз тебя соблазняет, то вырви его и брось от себя», «кто отречётся от Меня пред людьми, отрекусь от того и Я пред Отцом Моим Небесным» звучат слишком старомодно и отвлеченно, то знали бы вы, насколько филигранно О’Коннор находит им современное применение! Аж до мурашек! Когда дедушка демонстративно проходит мимо попавшего в беду внука, а потом, когда все закончилось хорошо, мучается чувством вины, когда продавец Библий под видом ласки снимает протез с одинокой магистра философии, чтобы посмеяться над ней… — каждый рассказ попадает в сердце как выстрел в десятку. И хотя есть рассказы чуть менее мрачные — про моменты озарений, душевного подъема, про то, как за земным вдруг промельком вспыхивает преображенное, небесное, но в целом писательница не щадит никого: ни самодовольных кумушек, несущих сладкую чушь, ни лицемерных благотворителей, ни «благородных» попыток снизойти до рабочих-черных… Во всех них так и слышится отзвук молитвы евангельского фарисея: «Спасибо, Боже, что я не такой, как тот вон грешный мытарь». Но Фланнери О’Коннер не предлагает дожидаться воздаяния до Страшного суда, а берет дело воздаяния в свои руки. В этом смысле проза у нее правда пламенная — с прицелом на очищение. Давно такой вот суровой, бескомпромиссной и эстетически точной, продуманной и выразительной прозы на глаза не попадалось. В ближайших планах Альпины — издание двух романов О’Коннор: «Мудрая кровь» и «Царство Небесное силой берётся». И с праздником тех Покрова, кто празднует! #в_книгах

Первый трейлер «Нарния: Племянника Чародея» (первая книга «Хроник Нарнии») от Греты Гервиг и Нетфликс. Ну, тот самый, что «мюзикл» и тд. Не знаю, но трейлер выглядит не так крипово, как я боялась). А очертания Аслана, наверное, даже могут быть удачным решением. Премьера 12 февраля 2027 #в_театре_и_кино

Япония полнолуния VII. Лисий храм для канала Лисий след Так уж получилось, что во время нашей поездки над Японией («страной восходящего солнца») стояло ослепительное полнолуние (называя эти заметки «Япония полнолуния», увы, и понятия не имела, что сборник своих выступлений в Японии знаменитый антрополог Клод Леви-Стросс назвал «Обратная сторона Луны». Пусть и в другом смысле, но вот аура лунной Японии меня не покидает). От крыш Токио, торговых улочек Кагосимы, от морских волн и сосновых стволов Беппу круглая луна отражалась прямехонько в камеру моего мобильного, подбадривая и поддерживая меня в нашем феноменальном путешествии. В его финале был обещан Киото — остановка короткая, очень жаркая, частично недоступная для объективов. Например, в знаменитом киотском храме тысячерукой буддийской богини милосердия Каннон (эманация будды сострадания) Сандзюсангэн-до категорически запрещено фотографировать, что вызывает понимание и принятие. И хотя мы заходили исключительно на правах туристов, у Каннон довольно много молящихся (кмк, любой христианин вправе заглянуть к божеству милосердия, как бы его/ее ни звали (Гуаньинь в Китае, Каннон в Японии и тд)). Самый длинный деревянный дом Японии — огромный зал, наполненный 1001 фигурой Каннон с различными атрибутами в руках (лотос, колесо Сансары), таким образом, останется исключено в памяти, отблеском на сетчатке глаза (отблеск лампы на этой бутылке, как сказал бы пелевинский Чапаев). А нашей целью стал Фусими-Инари-танся — храмовый комплекс синтоистского божества Инари — символа изобилия, рисоводства, удачи, житейского успеха, промышленности и тд. (Удивляться ли буквально толпам приезжих со всего мира, приходящих поглядеть / опустить монетку / написать свое имя на скрижалях Инари? Да и в самой Японии Инари — одно из самых популярных божеств, ее святилища попадались нам не единожды, узнать их по оранжевым воротам-ториям и скульптурным композициям довольно просто). Зафиксировано, что на горе Фусимы Инари поклоняются с VIII века (в средневековье храм горел и был возведен заново), а самый культ, вероятно, ещё старше, века V-ого. От главного храма (и вот его тоже просят не фотографировать вблизи) на гору ведут дорожки, обозначенные рядами торий, которые устанавливаются на пожертвования. Эти рыжие коридоры создают зримую цветную атмосферу перехода между сакральным и профанным (в принципе, подобная символика универсальна). А в посланцах у Инари, которая может являться практически в любом антропоморфном и зооморфном облике (а заодно змеей, драконом, пауком и тд) ходят… дада, лисы! Те самые восточные кицунэ, с легкостью бегающие между мирами, соединяющие тот и этот свет, мистику и повседневность, поэзию и быт. На горе Инари, пожалуй, самая запредельная концентрация лис на квадратный метр. Выражения каменных морд у них суровые, в зубах — рисовый початок, драгоценный камень, исполняющий желания, ключ или даже лисенок. Но яркие пятна красных нагрудников (и даже вязаных беретов), надетые на лис по обету, придают изваяниям вполне домашний и человеколюбивый вид. Лисы смотрят отовсюду: с сувенирных магнитов, футболок (одну такую не могла не увезти с собой), с рисунков, с огромных постаментов (говорят, прежде при храмах жили и живые лисы… эээээх). Исторически Инари приписывали самые различные функции: покровительница воинов, кузнецов, рыбаков, актёров и проституток, защитница от пожаров, и целительница от болезней, подательница чадородия оказалась в итоге исполнительницей желаний, божеством благополучия. По счастливому совпадению одно из моих желаний — посещение «лисьего» храма на горе Инари в Японии — как раз сбылось. …Лисий хвост и капелька волшебства, не иначе. #в_путешествии Часть I Часть II Часть III Часть IV Часть V Часть VI

я — куколка, которую замесили из глины и пыли, из сора, из праха земного — из того, что под рукою случилось, из теста, в котором нет места зерну никакого помола, а только боязнь и безмолвие, из страха грозы и молнии, из долгой народной песни о женском горе, из воя волчицы о сгинувшем волке, о том, что далеко-глубоко под водой, под землей, под опавшей листвой и будущим снегом когда-нибудь рассыплюсь и вырвусь побегом растения… пока от меня отваливается корка, крошится по кусочкам — глиняная уязвимость абсолютно невыносима, ради чего было бы… огонь обернется дымом, пепел развеет ветер, все живое и неживое тянется к небу и найдет себя в небе #в_стихах 18.09.2026

Дорогие друзья, на связи админы этого канала, а это не просто так… У нас новая рубрика! 🌟 «Или…или» 🌟 с людьми, которые точно знают толк в книгах! 📚 Открывает ее доктор филологических наук, профессор МПГУ — Янина Викторовна Солдаткина. ❤️ — Какая книга окажется лучшей из предложенных? Ответ в этом видео! Смотрите — будет интересно! 📱Мы также в TikTok и Instagram*: 👉🏻 www.tiktok.com/@chitay_mamont 👉🏻 https://www.instagram.com/chitay_mamont?stkn=MXdlZ2YxMGJqMWxoeQ== *компания Meta признана экстремистской на территории РФ 🤍 Читай-mAmont

Студенты Института журналистики, коммуникации и медиаобразования завели очень яркий и креативный канал о литературе и позвали меня для миниблица по современной прозе. Спасибо им, поймала драйв!

Япония полнолуния VI. Сад земных наслаждений Саундтрек Может быть, нас просто нет, Может быть, мы — это сон, Заговор нот и слов В чьей-нибудь песне. Но сквозь нас пробивается свет — Мы — это он, И мир продолжает быть чудом, Вот хоть ты тресни. На каждого сильного Сыщется кто-то сильней, На каждый голодный год — Своё сыто и пьяно. И точно в назначенный час Мы встретимся в Саду Камней, На недоступном смертному дне Пустого стакана (с). Настоящего сада камней мне не встретилось (разве что имитация оного в одном из отельных лобио), но сама готовность страны с дефицитом полезной площади где-нибудь в центре города отвести место под сад кажется очень «японской» во всех смыслах. Конечно, подобные сады что в Токио вокруг императорского дворца, что блестящий Рицурин Коэн XVII века, главная достопримечательность Такамацу, лучше смотрелись бы весной, в пору цветения. Но нам досталась солнечная яркость, невероятные оратории цикад, заглушающие городские звуки, залитые светом мои любимицы-сосны и словно сошедшие с традиционных гравюр мостики, островки, прудики с рыбами — изогнутые линии, соединительная ткань между водой, воздухом, растительным царством и созерцающим сознанием, образ рукотворной гармонии. И образчик дожившей до нашего времени исконной японской эстетики и ландшафтной философии (Рицурин удостоен звания «Особого места живописной красоты»). К саду-долгожителю и средневековому свидетелю добавлю ещё «самурайский замок» города Мацуяма (название, кстати, переводится как сосновая гора). Один из всего дюжины аутентичных замков Японии, задокументированно сохранившихся с эпохи средневековья через все гражданские и мировые войны (невероятно люблю средневековые замки, очень интересно, похож ли японский на свои европейские аналоги. Кстати, функционально — вполне). Знаменит он и своей сторожевой башней-тэнсю (замок всегда имел исключительно военно-стратегическое значение, он не был резиденцией даймё (феодального властителя)), и расположением на холме Кацуяма (132 метра над уровнем моря, подняться можно на фуникулере, слава Богу), и панорамными видами на город и бухту (и мы снова внутри гравюры укиё-э). Внутри — подлинные самурайские доспехи, немного оружия, открытые для обозрения бойницы (почувствуйте себя средневековым защитником), залы, лестницы, географические карты, расписные ширмы… Что-то от сериала «Сёгун» и средневековых повестей Танидзаки (даром что сериал снимали в Канаде) — не нужно сверхусилия, чтобы мысленно убрать группы туристов и вообразить себе все эти своды наполненными тенями его исторических обитателей (и уж нам точно гораздо проще представить себе их, чем им — предугадать нас). #в_путешествии Часть I Часть II Часть III Часть IV Часть V

Елена Прекрасная, или «значимый взрослый» Дарья Трайден «Снежные дни сквозь года» (2026), НЛО Со все большим интересом открываю для себя новейшую русскоязычную белорусскую прозу. Хелена Побяржина, Татьяна Замировская, теперь вот Дарья Трайден — молодая писательница, автор рассказов и повести, она сама в одном из отрывков оговаривается и как бы извиняется за выбор русского: мол, им я лучше владею, в моем роду всегда говорили на нескольких языках. Впрочем, та самая Елена, о которой в книге и пойдет речь, по мнению повествовательницы выбрала русский вместе с русской же литературой вполне осознанно: как профессию (учительница русского и литературы) и как знак принадлежности к культуре метрополии, к истории и традиции (тут могла бы всплыть тема колонизации сознания, но Трайден задевает ее по касательной. Тема становления взрослеющей личности ей явно интереснее темы становления постсоветской государственности. Возможно, неслучайно местом действия выбирается город Гродно — самый «западный» для Белоруси, помнящий еще досоветские имперские времена). Внешняя канва нарочито проста: после похорон любимой школьной учительницы повествовательница разбирает вещи и записи покойной, попутно вспоминая ее жизнь и пытаясь восстановить ее внутренний мир. С этой точки зрения перед нами довольно необычный, но все-таки узнаваемый реквием. Примерно так же в эпилоге «Доктора Живаго» друзья разбирают рукописи доктора, тем самым символически воскрешая их автора. Только от Елены не остается никаких рукописей, никакой творческой загадки, никакой «тайны», как бы ни надеялась рассказчица найти таковую и доказать себе и всем, что у Елены существовало что-то помимо работы, что не только память ученицы, но и что-то более значимое, осязаемое сохранит отпечаток Елениного образа. Вообще, история отношений, общения, влияния учительница / ученица не так, чтобы часто описывалась (учитель / ученик, учитель / ученица — гораздо чаще, объемнее, подробнее). В голову приходит разве что «Крошки Цахес» Елены Чижовой, но у Трайден ученичество подчеркнуто добровольно, нетоксично, оно скорее про жизненные ориентиры, про пример/ идеал, а не про подчинение/порабощение (и хотя речь идет о школе периода 1990-х, очевидно, что эпоха диктата ушла). Распутывая инаковость Елены (именно так, полным именем, ее всегда и обозначают в тексте), рассказчица, конечно, примеряет на себя Еленину судьбу, обстоятельства, ее наполненное профессией личное одиночество, сдобренное любовью к матери и преданностью ученицам. И тогда воспоминания незаметно превращаются в полноценный автофикшн: мотив Елены вплетается в мотив сочинительства, чтения, творчества и творческого письма, воспитания чувств, взросления — и мотив ухода, смерти и способов ее преодоления. Начавшись с похорон, повествование скользит между жизнью и нежизнью: зимой Елениной кончины и садом, который героиня возделывает попутно с написанием книг. И здесь мне снова мерещится пастернаковская цитата из «Живаго» о цветах и растениях как преддверии царства смерти («неслучайно Магдалина принимает воскресшего Христа за садовника»), но, полагаю, для Трайден ближайшей аллюзией может оказаться Оливия Лэнг с ее «Садом против времени». Розы, рассада, лепестки, удобрения, истории кота и собаки, весь корпус коротеньких и не очень фрагментов, из которых собран текст, — форма противостояния движению к смерти, условно обозначаемого айфонной подборкой фотографий «снежные дни сквозь года». В этом смысле принципиальная фрагментарность нарратива кажется мне эстетически оправданной: череда воспоминаний, наблюдений, повседневных дел и впечатлений передает текучесть бытия, его непреклонную неупорядоченность и стихийную выживаемость среди разного рода окаменелостей и разлук. Не из осколков калейдоскоп — из букв пазл, из штрихов картина (ну и возможность дополнять ее размышлениями и впечатлениями по своему усмотрению). P.S. С Днём учителя всех, кто празднует! Всем нам — слов приязни и благодарности, ото всех нас — любовь и открытость тем, кто учится. #в_книгах

Девичье лицо Камчатки Джулия Филлипс «Исчезающая земля» (2021), МИФ.Проза Узнав о моем интересе к «локальным текстам», особенно нестоличным, коллеги из МГУ подарили феноменально неожиданную и очень любопытную книгу: роман о Камчатке, написанный американкой, приехавшей на полуостров по исследовательскому гранту. Да, на канале выходил обзор маленького отечественного сборника «Камчатский текст», но тут-то — роскошный пример модной ныне имагологии: о современной Камчатке повествует иностранка, причем не в жанре травелога, но то ли психологического детектива, то ли феминистской прозы. Кстати, на родине писательницы роман вошёл в несколько шорт-листов престижных книжных премий и стал бестселлером. С одной стороны, Филлипс удалось избежать «экзотизма» и нарочитости. Да, она подробно описывает и сам Петропавловск, и знаменитое сероводородными бассейнами и фольклорными традициями село Эссо (как пишут в Дзене, «Камчатская Швейцария»), и быт студенческого ансамбля, исполняющего народные танцы, и ночевку по соседству с медведем, и, конечно, купание в термальных источниках. Но все эти детали не существуют сами по себе, а уместно вплетены в сюжеты двенадцати новелл, составляющих общий нарратив. Мы как бы смотрим на Камчатку глазами ее жителей, а не туристов, — чтобы узнать ее непарадную повседневность (и это, конечно, с эстетической точки зрения объемнее путеводителя). С другой стороны, все вертится вокруг героинь-женщин (тот самый модный феминистский контекст) — и эта земля оказывается крайне недружелюбной ни для маленьких девочек, с чьего похищения начинается роман, ни для студентки-аборигенки, ни для пожилой русской руководительницы, ни для юной кормящей матери и тд. В избранном Филлипс ракурсе текст рассказывает о том, как трудно быть женщиной, к какому бы социальному и/или возрастному слою женщина ни принадлежала. Что ж, можно побрюзжать, что выбирать местом действия Камчатку для такого постулата совершенно не обязательно. Для раскрытия темы насилия, национальной розни, нескладывающейся женской судьбы, одиночества образ «исчезающей земли»-Камчатки, в принципе, скорее упрощает проблему. Но зато женская неустроенность и отсутствие ощущения базовой безопасности идеально вписываются в такие художественные приметы «камчатского текста», как замкнутость и труднодоступность (полуостров нельзя покинуть незаметно, он почти по-сказочному отделен от любой другой суши непроходимыми горами, водой, воздухом); пограничность и столкновение на фронтире различных культур (камчадалы, эвенки, коряки, русские общаются друг с другом не без трудностей, дети кочевых народов и в высшей школе ощущают себя чужаками, а русские ностальгируют о временах «закрытой Камчатки»). Вообще, Филлипс довольно удачно использует семантику «другого», разнообразно ее подсвечивая и через гендер, и через национальность, и через профессию. И в этой то динамичной, то предельно психологизированной истории фабула с поиском пропавших девочек оказывается символическим ключом к универсальным размышлениям о месте женщины, женственности, о смысле женской жизни в крайне разобщенной и местами враждебной среде. И если в итоге все закончится хорошо, вопросов, поднятых Филлипс, это не отменяет. Ну и бонусом — камчатские городские и природные пейзажи без турпакета «вулканы-заповедники-пляж с чёрным песком». #в_книгах

…когда-то я и не знала, что Вестерос — это про меня, что битва за Хогвартс не то, чтобы красивая сказка, что оборона Хельмовой пади или бой на Пеленнорских полях проносятся совсем рядом — сквозным мотивом, подтекстом, стрелой, ударом копья или сломанного меча, что это я падаю и погибаю внутри дьявольского кольца… Словно подхватывает вода или волна, накатывает, накрывает стена непреодолимости посреди этой вымышленной невымышленности, когда я переворачиваю страницу — и Гэндальф отступает у ворот Минас-Тирита. Вместе с Невиллом я копаюсь в распределяющей шляпе, потому что никто не знает, и я заодно не знаю, что — дальше. И что очень вряд ли прилетят за ними и нами большущие божественные орлы. …мало ли, чьи там крылья мерещатся издали, чье там курлы-курлы — и какими словами опишет происходящее реализм. #в_стихах 27.09.2026

Япония полнолуния V. Коллекционный набор (смотри во все глаза) Наконец-то привычное: обзор музеев и выставок. Но — из Японии! Из самого запоминающегося и одновременно национально-колоритно-японского: этнографический музей под открытым небом «Деревня Сикоку» в Такамацу и выставка укиё-э в Мацуяме. «Деревня» сделана по принципу «Витославлицы» и других подобных экспозиций. Со всего острова свезены исторические архитектурные объекты: маслобойни, театр Кабуки, дома крестьян и землевладельцев, дома смотрителей маяков (и самый маяк). Как перед жилым домом, обувь при входе в них просят оставлять снаружи. А интерьер смотрительница при нас украшала живыми цветочными композициями. Вокруг водопадики, подвесной мост, бамбуковая роща — полная иллюзия обжитого, а не музейного или стилизованного пространства. Такое очень симпатичное «прикоснись к прошлому ладонью» (мысленно, конечно). А с выставкой укиё-э вышла даже не история, а, скорее, незапланированное чудо). Сами по себе укиё-э — японская вариация гравюры/ксилографии, вошедшей в моду в городской среде аж с конца XVI века! Сначала черно-белые, а затем цветные, они прекрасно тиражировались и заменили небогатому городскому люду живописные полотна. Различают около десятка жанров укиё-э (пейзажи, птицы и цветы, изображения красавиц, актеров Кабуки, самураев, иностранцев, эротических сцен и проч.). На них нет теней и полутонов, не всегда видна привычная нам перспектива, но лично меня в укиё-э поражает своего рода многослойность мира: каким бы выпуклым ни казался первый план рисунка (городская сценка, портрет, пейзаж), где-то вдали проглянет либо краешек моря, либо горный пик, либо отблеск луны, либо распустившейся цветок — то, что уравновешивает внимание, масштабирует изображенное, соотнося его то с предельно малым и частным, то с великим и необъятным (как знаменитая «Большая волна» Хокусая вписана в рамки рыбацкой лодки и огромного облачного неба). В Японии с ее вездесущими горами и морем эти постоянные перепады масштабов, столкновения различных слоев бытия, когда фон, задник могут оказаться значительнее авансцены, буквально бросаются в глаза. В Художественном музее города Мацуяма выставки организуются с учетом туристического спроса: до укиё-э там показывали экспозицию, посвященную аниме — Студии Гибли. Никоим, в общем, образом я мечтать не могла там оказаться, но так уж вышло. Несколько внушительных залов с яркими гравюрами разбиты кураторами не по жанрам, а, скорее, по функциям. Укие-ё как медиа: городские наблюдения и быт (токийская Гиндза вообще не изменилась:)), землетрясения, пожары, церемонии, лодки, паровозы… каждую деталь хочется рассматривать часами (а получалось только спешно фотографировать:)). Укиё-э как летопись смены времён года и эмоционального настроения (ландшафты и портреты красавиц). Укиё-э как визитка театра Кабуки (артисты, сцены, зрители). И наконец укиё-э как иллюстрации страшных и мистических сюжетов (иногда сквозь демонов и чертей отчетливо проступали кадры из, например, «Атаки титанов», фильмов Миядзаки и тд). Как вы уже, наверное, догадались, суть укиё-э — в попытке запечатлеть мгновение, сохранить словно моментальный фотоснимок какое-то яркое впечатление, запомнить и воспроизвести его в коллекции бытия. (Сочетание актуального и тиражируемого, между прочим, вводят укие-ё в сферу медиасловесности. Но мне и без того понравилось до невероятия). #в_путешествии Часть I Часть II Часть III Часть IV

Между могилой и мобилой Коля Андреев «Всклянь» (2026),Альпина нон-фикшн, шорт-лист премии «Большая книга»-2026 Это — ряд наблюдений. В углу — тепло. Взгляд оставляет на вещи след. Вода представляет собой стекло. Человек страшней, чем его скелет. И.А. Бродский Уже который год шорт-лист «Большой книги» знакомит интересующуюся публику с новыми именами. Дебют Коли Андреева, криминального журналиста, креативного директора и вот, наконец, писателя, получился ярким и без скидок зрелым (этаким негаданным продолжением линии «Конармии» Бабеля и довлатовской «Зоны»). Начнем с формы. «Всклянь» — роман в рассказах. Вроде бы, своего рода уловка: издатели предпочитают романы, а не циклы новелл, романы проще продать, а потому россыпь рассказов нужно объединить местом действия (например, Рязань) — и, глядишь, читатель сам выстроить внутренние связи и сюжетные скрепы. Но у Андреева действительно есть романный сюжет и даже два главных героя — интеллигент Диомид и милиционер Максим, двигающиеся, по задумке автора, по тексту навстречу друг другу. А Рязань кружится между ними буквально в пляске смерти, распадается на кусочки — теряется среди могил и детских страхов, пытается выжить среди насилия и алкоголя, пишет гимны и проливает слёзы по Есенину (ну а как без него!), сходит с ума, теряет голос, пытает и испытывает, подслушивает, подглядывает и разлетается осколками шумного кладбищенского перформанса. Кладбищенский (он же могильный) лейтмотив кажется едва ли не доминирующим. И не только в том смысле, что все дороги ведут к смерти, но и в том, что смерть одновременно потеря, преступление, эрос и перерождение (это Диомид и Максим прочувствуют на самих себе). Атмосфера в чем-то напоминает легендарные «чернушные» сериалы 90-х, «Улицы разбитых фонарей», «Бандитский Петербург», но с поправкой на современные соцсети с их карнавалом случайного общения и лукавых обрывочных текстов. Надо признать, что разрушенность, уязвимость, ущербность внешнего и внутреннего мира всех андреевских персонажей как нельзя лучше передается через осколочность нарратива, разбитого на фрагменты-рассказы, которые необходимо вручную подбирать, подгонять как пазл, чтобы самостоятельно придать лишенному связей пространству художественную целостность (практически как Гамлету — приходится собственноручно вправлять травмы времени). Кстати, о травмах. Это второй ключевой лейтмотив, сматывающий отдельные образы в общий романный клубок. Детские страхи и действительные потрясения (внезапное сиротство, столкновение с криминалом, подстава приятелей, демонстрация насилия) героев не то, чтобы ломают, но гнут, вынуждают подстраиваться, прилаживаться существовать среди предающих взрослых, играть в чужие игры, самим использовать силу, манипуляцию, жестокость. Как и почему юноша превращается либо в жертву обстоятельств, либо в чудовищного оборотня — возможно, самый острый, самый волнующий Андреева сюжет, далеко выходящий за рамки конкретного рязанского хронотопа (но да, теперь в современной русской прозе плюс один локальный текст — рязанский. И он совсем не сводится к «грибам с глазами» или Повести о разорении Рязани Батыем, хотя заветная икона Святого Николая в романе, безусловно, появится). P.S. «Всклянь» — областное или просторечное словцо. Значение его объясняется на обложке, но звучит оно хлестко и зло, звоном разбитого стекла или нечаянным всхлипом. В тональность книжки попадает прицельно. #в_книгах

Помнишь ли ты меня, помню ли я тебя? …прежде ты сетовал, что не доводилось искать, собирать, находить грибов — дескать, растут они в магазине, как различить их в листве, траве, в костюме из мхов и лишайников? Да как не заметить, как пропустить ярко-рыжие подосиновики?! Вызывающие огни лисичек, чьи волнистые треугольники спинок просвечивают через любой покров (ну да, да, иногда прикидываются падшим листочком, прячутся под кочками, но лисичками проще всего набить корзинку). Темные шляпки подберёзовиков и белых — другое дело, умеют запорошить глаза, умеют притвориться корой или веткой, умеют затаиться и не отсвечивать, напоминая то ли поганку, то ли горчак — свою ложную копию. Надо просто хорошенько сосредоточиться, все просто — не думать о тебе, не думать о себе, не думать вовсе (как младенцу для успокоения соска, какой-то миндалине в моем мозге нужен настоянный на памяти твоей образ, твой даже не облик — отзвук, леденец, ромашка, валокордин — лишь бы из твоих рук — всё едино). Да наберу я в вообще сегодня грибы-то? Отключить бы уже этот внутренний монолог! …а правда, что прошлое прорастает грибницей, взмывает птицей, выметается веником за порог, переставая наконец сниться?… Вот оно тихонько уходит на цыпочках, просыпая из карманов пятна лисичек! #в_стихах 21.07.2026

Юра Борисов исполнит главную роль в экранизации «Лавра» Евгения Водолазкина. Еще до начала съемок будет возможность посмотреть на процесс создания фильма: 21 октября в Мариинском театре пройдет читка романа с Юрой Борисовым и Евгением Водолазкиным, а 9 ноября - на Новой сцене Большого. Борисов также выступит сопродюсером проекта. Кто будет режиссером экранизации - пока неизвестно.

"Племянника чародея" экранизируют: https://www.myweekend.ru/doc/8969700?tg

Япония полнолуния IV. Сверху вниз. Обаяние осязания Увиденная в путешествии Япония оказалась невероятно разнообразной: от небоскребов до онсена XI века со специальным парадным императорском входом, но более всего нашей компании полюбился приморский город Беппу, где мы вроде как вынужденно провели несколько дней. Сначала — фуникулер на гору Цуруми, выше крыш, выше облачков, выше жары. И невероятное ощущение, что шагнула внутрь какого-нибудь полотна Рериха — уходящие вереницей за горизонт горные склоны, бескрайнее море, простор, крики цикад, камерные синтоистские святилища, бабочки, солнечные лучи, которые буквально можно потрогать руками… В общем, настоящая сказка. Потом, после «горы Чистилища» — парк геотермальных источников «Семь кругов Ада». Кипящие, курящиеся, глязевые, красные, бирюзовые резервуары с вулканическими водами, вокруг которых прежде молились монахи и которыми пугали грешников, а теперь — огромная туристическая индустрия (проход к любому горячему ключу исключительно через сувенирный магазин))). Вряд ли это похоже на ад — такое разноцветье слишком красиво и невероятно, от него дух захватывает, а не ужасается и скорбит. Внизу же… Япония — островная, морская и океаническая, обжившая пограничье между вулканическим огнём и солеными волнами — не пляжная страна. Купаются там редко и неохотно: то нашествие медуз и прочих морских гадов, то течения, то не сезон. Гостиничные номера Беппу с видом на море предназначены не для купания, а для омовения в онсенах: личных и общем гостиничном. (Окунуться в теплющий онсен даже в жару — для меня фантастически целительная и расслабляющая процедура, когда каждая косточка, сухожилие, мышца чувствуют себя освобожденными и нужными. А если делать это, наслаждаясь морской панорамой в разгар полнолуния… Та самая типично японская культура созерцания природы действительно проникает в тебя — и ты проникаешься ею). Но не могли же русские туристы не рвануть искупаться, если море — вот оно, рядом, плещется, дразнит, манит… Никакая жара не помешала). Плавать под лёгким бризом по соседству с рыбами где-то у подножья Цуруми — непередаваемо. (Опущу, пожалуй, оду тому, как люблю море и сколько лет на морях не была). Если про Японию не будет преувеличением расхожая фраза про поэзию, разлитую в воздухе, то не менее верна будет и про поэзию, разлитую во всех японских удивительных и уникальных водах — морских, пресных, горячих и серных. Часть I Часть II Часть III #в_путешествии

Дрожь земли Рёко Секигути «Это не случайно. Японская хроника» (2011, русское издание и перевод 2025) Ad Marginem В отчаянно популярном и даже отмеченном в этом качестве книгой рекордов Гиннеса аниме «Атака титанов» дрожью земли называется главный эпизод финальной битвы одновременно за человечество и за человечность. И хотя само аниме вроде как постапокалипсис (и антиутопия, называя вещи своими именами), но реальная история Японии XX века то и дело напоминает о себе в сложном конфликте, когда палачи оказываются одновременно жертвами, а сами титаны выступают аналогом атомного оружия… но стоило Секигути обронить, что одно из самых типично японских чувств, мало знакомых остальному человечеству, — это дрожь земли, землетрясение, как стало понятно, что герою «Атаки титанов» пришло в голову заставить остальное население хотя бы раз почувствовать себя в шкуре японца. (И да, краешком зацепив в Японии землетрясение, совсем иначе теперь воспринимаю слова Секигути о том, что в традиционном японском доме нет полок и шкафчиков рядом с постелями, чтобы ничего не обрушилось внезапно на голову. Это образ жизни и мышления, передаваемый на уровне ДНК). Собственно, вся предельно личная, острая, эмоциональная и пристрастная хроника, записываемая Секигути в момент сначала землетрясения, а потом и аварии на атомной станции в Фукусиме, она как раз о том, каково оно — быть японцем в период такого вот катаклизма. Каково внутри страны — вспоминать бомбардировку Хиросимы, сравнивать (а у писательницы все внутри обрывается от таких прямолинейных сравнений!), пытаясь осознать, случайность ли, беспечность, а, может, роскошество столичного Токио, привыкшего к «дешевой» атомной энергии, стали причиной произошедшему (это не случайно? По какому такому закону или фатому стране снова приходится проходить через радиоактивное испытание?) Каково японцам, живущим за границей, в одночасье превратиться в изгоев? Секигути описывает, как от японцев, опасаясь этой самой радиации, отсаживаются в кафе, как с японской продукцией отказываются работать посредники и магазины. Как едва завоеванный имидж Японии (аниме — традиции — уникальная природа с хорошей экологией) рушится на глазах — вместе с цунами и аварией. Сама она запланировано летит из Парижа в Токио, пока ее разве что не оплакивают в голос (и тут снова раздрай и комок переживаний писательницы про быть со своей страной в минуту опасности / как будто это что-то изменит). Конечно, несмотря на всю документальность повествования, это все-таки художественный текст, то есть текст организованный, отредактированный. В нем даже нарочитость реакций или политические инвективы все-таки носят весьма продуманный характер, что не отменяет подкупающей честности интонации. Да, в него именно что проваливаешься с головкой и все время (по задумке автора?) примериваешь на себя и свой опыт. Но вот на вопрос «что может изменить и как может помочь литература» при самой жуткой катастрофе, Секигути ищет ответ буквально в местах размещения беженцев: что вы читали в тот момент? Что читают потерпевшие (и способны ли они вообще читать и, наоборот, сочинять) в разгар конца света? Возможно, люди литературы типа Секигути немного лукавят и поддаются самообману, прочерчивая траекторию чтения от выпусков экстренных новостей до стихов и прозы, в которую убегают за глотком воздуха и успокоения. Но в случае с самой писательницей оно как раз и срабатывает: пока она пишет, ее отпускает. Пока заговаривает самое себя, понимает, что это рукопись можно закончить, а жизнь со всеми ее треволнениями, страданиями, горестями — счастливого финала не предлагает. Но зато — продолжается. Заставляет придумывать новые «типы высказывания и звучание речи», говорить, проговаривать, архивировать и анализировать, прописывать, потому что рассказать о катастрофе в том числе означает прожить и пережить ее. #в_книгах

Внутри меня — спецхран с впечатлениями: вереница улиц, домов, растений, полей, горных склонов, туманов и облаков, птиц, людей, зверей, насекомых, злаков, подсолнухов, созревших плодов — свалены как будто в видавшей виды плетенной корзине. Мне бы теперь как Золушке перед балом — рассортировать все это богатство, разложить по полочкам, привести в порядок, выдохнуть, расслабиться, примерить назло внутренней мачехе танцевальное платье — выпорхнуть из вороха, из кокона прошлого, в котором приобрела привычку видеть все окружающее исключительно через призму твоего образа, в смысле, сверяясь с тобой как с компасом, отражаясь от тебя решкой, реверсом (как рассказать об обсессии, не называя обсессию), поменять угол преломления, точку зрения — распахнуть дверки шкафа собственной страсти, субстантивироваться из причастия в полноценное подлежащее. Не бояться не успеть до двенадцати. Вспоминать, но не оглядываться. #в_стихах 18.08.2026