Страсть знания

Передаем записки из зала Вновь хочу обратиться к вам с возможностью задать мне вопрос, обещаю на каждый ответить в подробном лонгриде. В прошлый раз вы задали много интересных вопросов, как по философии эмоций, так и более общие вопросы. Про поэзию или значение терапии в современном мире. Спрашивайте вновь, обещаю подумать и ответить на все, что могу. Про Фишера, про книги, можно личные вопросы! Хочется продолжить традицию подобного ответа на интересующие вас вопросы. На фотографии оммаж Огюсту Родену во дворе Европейского университета.

Бродит по киберпространству добрый призрак Вчера закончилась моя первая из 11 фишеровских недель нашего курса. В вводной лекции мы говорили о так называемом "феномене Фишера", пытаясь ответить на вопрос его притягательности для столь многих людей. Помимо социальной близости широкому кругу читателей — Фишер из простой семьи, поднявшийся к интеллектуальной работе и некоторой известности уже при жизни. На самом деле, он очень успешный автор и, в том числе, вдохновляющий эти успехом — и ещё при жизни, несмотря на культивируемый частично им самим аутсайдерский образ. Очевидно, многим близки его взгляды на депрессию и приятна музыкальная критика, через которую они открывают для себя непривычное звучание. Фишер также хорош как проводник в мир современной философии с его постоянным желанием говорить о ней так, чтобы саму эту мысль было проще (и обычно без ущерба для неё) понять. Но мало ли таких авторов? Я могу перечислить с десяток фигур, имеющих схожие очертания, но что такого особенного в Марке? Но думаю у меня есть на сентиментально-логический ответ! Теоретик хонтологии сам стал тем благожелательным призраком, который, по его же словам из «Ghosts of My Life», «отказывается от нас отступиться». В этом проявляется своеобразный триумф побеждённого: можно признать, что отчасти его личное было его собственными выводами, но сама мысль продолжает работать уже без него. Работает в призрачном режиме! Я сейчас и сам воспринимаю Марка именно так, действительно ощущаю его присутствие — такого вот доброго призрака, не как неупокоенной и неотмщенной души. Вот читаешь очередные прекрасные новости, или тебе сообщают о том, кого вновь постигла беда, и думаешь: зачем мне это всё надо? Лучше сольюсь с философии и вместо этого сольюсь с материей в цифровом потреблении, пока мои нейронные связи не перестанут активироваться от перенапряжения. И тут к тебе приходит Марк и говорит: "Понимаю — всё поздний капитализм, братан, жить в нём тяжело. Работаешь ты на самом деле очень много, но сам это не можешь оценить. Сам много раз страдал от этого. — На, послушай вот, например, Roxy Music — полегчает. А вечером с тобой под джангл на кухне потанцуем." — Всё достало, ничего уже не хочу делать и желать." —А это правда — ты говоришь, что ничего не хочешь? Твой голос говорит об этом?" - Не знаю. - А вот раз 'не знаю', то нечего опускать руки — давай разбираться." И вот так светится огоньками перед тобой, будто светлячок в летнюю ночь, или как фея из британских сказок, что сквозь темную чащу ведет героя к сундуку с сокровищами. Трагически покинув нас, Марк вроде бы остался в прошлом, ведь все мы его лишились, это невосполнимая утрата как спустя десять, так и сто лет, когда не станет уже и всех тех, кто читает это в момент выхода текста. Но что если посредством всего испытанного и созданного им, он после смерти стал для нас частью того самого утраченного будущего, в которое сам так стремился попасть? И теперь мерцает перед нами всеми, поддерживает в нас надежду, указывая возможное направление — наш добрый призрак по имени Марк Фишер.

Марк Фишер как герой русской литературы Мне гораздо тяжелее писать о Марке Фишере, чем, скажем, о Серене Кьеркегоре или Фридрихе Ницше. Будучи воспитан кафедрой истории философии, ради своего высказывания я остро нуждаюсь в дистанции. Даже отец Заратустры — философ для меня почти современный, ведь тот умер почти в том же веке, что я родился. Для истории философии, отсчетная точка которой минимум две с половиной тысячи лет назад, дистанция в 97 лет между смертью Ницше и рождением Денисова, в общем-то, несерьезная, но это хотя бы что-то! Современная философия же естественным образом этого не позволяет, я бы сказал, что за её восприятие отвечают иные части души. Современная философия для меня как колористкая живопись, вот, скажем, картины Врубеля, какой-нибудь Демон или Царевна-Лебедь, что о них писать и говорить? Это смотреть надо! Но все же писать о Фишере хочется. Потому ты довольно мучительно трясешь ассоциативные пучки своей культурной памяти, как в детстве новогоднюю коробку с конфетами, пытаясь по весу грохота оценить, есть ли в ней твой любимый грильяж. Фишер, автор в своем ассоциативном ряду локальный, всегда пишущий в том числе для самого себя, и тогда почему бы мне не поискать фишеровские типы на своей книжной полке, скажем, в разделе русской литературы? Читая, как много Фишер говорит и пишет о “ненастоящих” левых, которые “портят движение”, очевидно, приходят в голову ассоциации с разночинным героем. И если выбирать писателей и их героев, на Фишера стилистически похожих, то я безусловно остановился бы на Николае Чернышевском и Николае Лескове. Василий Райнер из “Некуда” и Дмитрий Лопухов из иконического “Что делать?” — очень фишеровские герои. Те похожи на Марка тем, что образование получали не благодаря, но скорее вопреки отцовской библиотеке, потому что будоражащую ум литературу обычно сложно найти в доме провинциального священника или врача. Ровно как Марк, они одновременно гордятся, но и мучаются своим происхождением, данным им природным талантом и малыми возможностями претворить его в жизнь. У Фишера в перекличку с ними постоянно возникает мотив «языка отцов» (the language of your fathers) и следующая дилемма: остаться при языке своего класса — значит остаться «ничем», а подняться — значит стереть собственное происхождение. Совпадают они и в некотором интеллектуальном инструментарии, мало кто помнит, но у Чернышевского есть магистерская диссертация под названием: “Эстетические отношения искусства к действительности”. Там, в частности, писал: “поэтому истинная область прекрасного — область фантазии, а потому искусство, осуществляющее идеалы фантазии, стоит выше действительности и имеет своим источником стремление человека создать прекрасное, которого не находит он в действительности”. Чем вам не психоделический демонтаж реальности, к которому много призывает Фишер? И потом, конечно, классик реализма Чернышевский будет отмежовываться от своих юношеских тезисов, однако в историю литературы войдет психоделическими образами сновидений Веры Павловны. Про Лескова и говорить нечего, всякий, кто читал хотя бы “Очарованного странника”, знает о силе призрачных образов, модернистской плотности этого языка. Так что Марк Фишер может оказаться куда роднее нам всем, в самом буквальном смысле слова. Остаётся только записать стендап перед камерой, отчеканивая: "Марк Фишер - тот философ без кого нас невозможно представить, а ещё труднее понять!"

Начиная нашу фишериану И все! Набор завершен, я благодарю всех, кто отозвался! Также этот канал пробил 2000 тысячи прдписчиков, насколько я помню от двух тысяч жителей в России начинаются малые города. Вот есть Плёс, Сольвычегодск, а есть мы с вами! Приветствую всех новеньких, надеюсь вам понравится!

На что я могу надеяться? Очень многие коллеги анонсировали мой курс про Марка Фишера с большими комплиментами, я благодарен каждому из них. Это налагает на меня большую ответственность, прежде всего интеллектуальную. Сама идея прочитать Марка Фишера целиком, представить его философию более систематически - задача многолетней и коллективной работы. Прежде всего это написание книг и статей, переводы неизданных текстов и различной сопроводительной литературы к ним. То, каким образом сегодня экспонировано наследие Марка не облегчает эту задачу, любая цифровая археология не уступает в сложности аналоговой, что вам подтвердит любой интернет-исследователь. Расхожая фраза о том, что Интернет все помнит - несусветная глупость со стороны сторонников этой идеи. Часто вдохновленная этим память устроена таким образом, что лучше бы никогда и не запоминала своего предмета, просёрфив вниз по ленте. Я долго сопротивлялся самой идее создания такого проекта, так как работать с современной мыслью сложно и чисто историко-философски просто невозможно. И на что я могу надеяться в таком случае? Я полагаю на то, чтобы проявленный интерес не был расплескан нужно многое сказать о современной мысли вообще, будучи одновременно аккуратным и добросовестным. Надеюсь выложиться как ради памяти самого Марка, так и ради его мысли. Набор на курс завершится сегодня в 22.00. А со следующей недели мы на целое лето погрузимся в мысль Марка Фишера, как обычно, со всей страстью к знанию.

Эллада на остановке. Вчера вечером после финала ЛЧ с коллегой Денисовым жарко обсуждали на остановке в Мурино (рядом с метро) вклад Марка Фишера в мировую философскую мысль. В результате проходящие мимо люди очевидно воспринимали нас как городских сумасшедших и поглядывали с опаской. Тем более, в этот момент я агрессивно размахивал красным экзотическим цветком. Но внезапно к нам подошёл молодой парень, сказал, что он с философского факультета, извинился, что подслушивал разговор и поблагодарил за интересные мысли. "Как будто бы в Элладе побывал". После этого пожал нам руки и убежал в темноту Ленобласти. В дискуссии с коллегой Денисовым мы пришли к (относительному) примирению и разошлись по делам.

Мурино — столица современной философии. Также отмечу, что набор не менее продуктивен, чем обсуждения. Он впервые за 4 года подходит к пределу возможных мест, пару дней назад «Марк Фишер: больше, чем критика капитализма» по записям побил курс «Фридрих Ницше: больше, чем ресентимент». Отмечу, что все же набор продлится ещё по 3-ье июня включительно, особенно это важно тем, кто собирается прислать мотивационное письмо для участия в конкурсе на бесплатные места. Я, честно говоря, очень рад и удивлен столь огромному (по нашим скромным инфраструктурным возможностям) Вашему отклику. Впрочем, стоит удивляться, если даже усталый ночной поток пассажиров в Мурино цепляет дискуссия о Фишере.

2 июня в 19-30 в клубе Мачты в Севкабеле буду рассказывать о теории тёмного леса, Интернете, Лю Цысине, Богне Кониор и режиме будущего, где скрытность — не ошибка в попытках установить связь, а доминирующий режим существования интеллекта. 🪐2 июня | 19:30–21:00 | Санкт-Петербург, клуб МАЧТЫ (Кожевенная, 34)🪩 🪩Теория тёмного леса Лю Цысиня основана на трёх предпосылках: цивилизации отдают приоритет самосохранению, космические ресурсы ограничены, а конкуренция неизбежна, и что взаимное недоверие препятствует коммуникации. Можно поднять два важных вопроса в связи с этой теорией: во-первых, она предполагает универсальную роль состязательности и конкуренции в масштабах космоса (симбиотических цивилизаций по такой логике не существует) и во-вторых, что возможно скрыть всю и всякую информацию о цивилизации, термодинамический остаток. 📱Разговор с внеземными цивилизациями возможен через руины, не через пространство, но через время. Мы коммуницируем с людьми и цивилизациями прошлого через руинированные архитектурные комплексы, через тексты и материю, на которой откладывается отпечаток цивилизационного оттиска. Идея интернета как «тёмного леса» бросает вызов преобладающему взгляду на виртуальные пространства как на простые расширения нашей повседневной жизни. Вместо этого они становятся территориями, управляемыми кодексами молчания, полными двойных смыслов и зашифрованных сигналов. 🐌 для записи → @blagoart 🐌

Ну ты Денисов, будто «в тесном лесу родился!» Раздосадованно говорила мне моя учительница по информатике, когда я в очередной раз не мог написать программу для тараканчика кукарачи на контрольной. Сейчас же кажется, что было в этой фразе куда больше значения, чем простой упрек. Ещё с Хайдеггера и его текста «Сущность истины» философия задалась вопросом о значении незнания для любого знания, ведь каждое явление несет в себе сокрытие, стало быть, нет истины без не-истины. Для совсем современной мысли передовое решение этого вопроса стало связано с реальностью виртуального, всеми возможными extensions вроде инопланетян и остатках цивилизаций, столь иногда древних, что нет и имени. В особенном таком темном лесу. Об этом и многом другом, и почему это очень важно в том числе внутри фишеревской проблемы утраченного будущего — расскажет мой товарищ по центру Stasis, выпускник аспирантуры Михаил Федорченко. Приходите послушать его лекцию на Севкабель в клуб «Мачты», вероятно, под крики чаек!

Универсальная локальность Марка Фишера Марк Фишер выгодно выделяется среди многих современных левых своей укоренённостью в родном контексте. Его коллеги, растворяясь в комментировании любого всплывшего в ленте повода, теряют собственный голос ради несуществующей партийной дисциплины. Фишер, особенно в k-punk, год за годом возвращается практически к одной Англии: к нишевым британским передачам шестидесятых и семидесятых,например, к распущенной в 1998-м Радиофонической мастерской Би-би-си, к снятому Би-би-си в 1979-м «Tinker Tailor Soldier Spy», к джонатан-миллеровской экранизации «Whistle and I'll Come to You» 1968 года. Один из самых известных постов на k-punk, открывающий потом и книгу «Ghosts of My Life», он целиком отдаёт странному телесериалу «Sapphire & Steel», разбирая его «сломанное время» и его упрямый отказ идти зрителю навстречу. В некотором роде это характеризует и самого Фишера, который явно мог бы сделать себя привлекательнее для широко читателя, например, чаще комментирую американскую политику. Но он на это не разменивается. У такого письма есть порог входа, но как втянешься — так и не отлипнешь. Та же избирательность проступает и в Фишере-музыкальном-критике. Разбирая Дрейка в эссе «The Man Who Has Everything», он сохраняет холодноватую дистанцию диагноста, фиксирующего «тайную печаль XXI века» и опустошённость богатого гедонизма. Совсем иначе струится Фишер, берясь за малоизвестную британскую группу Sleaford Mods с её песней «Jobseeker», прокручивающей унизительное собеседование в центре занятости. Читая всё это поначалу, ловишь себя на вопросе: зачем мне сдалась британская телепрограмма сорокалетней давности? Мой ответ такой: Фишер, держась за конкретное и родное, обходит ту ловушку, в которую проваливается сакраментальное «Свободу Анжеле Дэвис». Тоже часто происходит с интерсекциональной риторикой или глобальным потеплением, стыдливо превратившиеся в последние пять лет в “climate change.” Дело не в том, что этих проблем не существует, но в том, когда говоришь обо всем сразу и за всех — ты на самом деле говоришь ни о чем. И слушать тебя особо никто не станет. Как Газете «Правда»конечно, была глубоко безразлична живая Анджела Дэвис, годящаяся ей лишь на циничную растопку белого шума. Фишер, отказываясь превращать критику в такой шум, сохраняет за каждым своим словом живого адресата. Оппозиция локального и универсального у него разрешается так: я, существо конечное, получаю возможность присвоить себе универсальное при условии, что не оставляю локуса, где задумался об универсальном. Показательно, что при этом концепции капиталистического реализма, утраченного будущего, acid коммунизма исключительно про Англию, хотя созданы почти целиком на родном материале. Верность почве совершенно не означает следующего из этого обскурантизма. Подобная укоренённость не делает Фишера локальным автором, придавая его письму ровно ту универсальную весомость, за которую его и любят сегодня.

Редакция обращает внимание На занятия по философии к себе приглашает Герман Преображенский, друг нашей конференции «Чувства дают сдачи», профессиональный философ, преподаватель с более чем двадцатилетним стажем, работающий в Париже. Герман — тонкий философ искусства, делезиански ориентированный. Также он организовал многие прекрасные выставки, курировал разные проекты современного искусства. Он предлагает всем желающим как просто позаниматься философией, так и подготовиться пройти экзамены в аспирантуру или магистратуру зарубежом. Подробнее можно ознакомиться с деятельностью можно на сайте. Или же просто пишите Герману в личку: @German_Preo

Моление о чаще Сегодня день рождения моего любимого города. Не будучи урождённым петербуржцем, я долго чувствовал себя здесь чужаком, переживая это чувство пожалуй слишком серьёзно, почти телесно. Особо не сталкиваясь со знаменитым «петербургским снобизмом» сам — я много лет себе сам был самый главный сноб. Ведь Петербург меня привела поэзия о нём: от Пушкина и Блока к Ахматовой и Берггольц. Позже знакомые поэты указали мне на Елену Шварц. Я признаю её поэтическое дарование, сохраняя настороженность перед её эзотерическим реализмом, перед тем тёмным Петербургом, который она воспела. Петербург, вынесенный мной с поэтических страниц, долго оставался городом сильного аффекта: восторга перед бывшей имперской столицей, большой трагедии войны и революции. В таком городе трудно жить в обыденном смысле. В нём не женятся и не разводятся, не ходят на работу, не покупают энергетики в ночном магазине, не ждут трамвай под мокрым снегом. В таком городе либо переживают катарсис, либо прозябают от жажды по нему. Поселившись здесь, я постепенно утратил этот патос. Восторг в какой-то момент сменился усталой, почти бытовой иронией, иногда цинизмом по отношению к городу, который проигрывает Москве по богатству и удобству. Рыночный взгляд быстро учит смотреть на место жизни, как на «городскую среду». Он заставляет видеть в городе объект оценки, лишая его права быть любимым в руинированном и несовершенном состоянии, в каком сейчас спит этот великий город. И вот сюда Нонна Слепакова попадает, в мой Петербург. Сначала её поэтика может показаться слишком нормальной: ясные строки шагают простыми маршруты по Петроградской стороне, Петергофу и Сестрорецк, заглядывая к сфинксам под низким небом. Но постепенно начинаешь понимать, как Нонна Слепакова настойчиво она отстаивает идеальное, живущее в городе вне зависимости от противоречивости сексуального желания и скверного быта. У Слепаковой Петербург не требует от тебя постоянного экстаза. Он впускает человека в повседневность, сохраняя при этом мерцание высшего порядка. Волшебный туман над Северо-Западом отгрождает мирную страну, принимающую страждущего. Это туман укрывает, давая духовный приют там, где ты уже перестал ждать порывов грозового воздуха истории: на этих часто негостеприимных, облупленных, немытых улицах. Поэтому поздравляю любимый город и славлю вам тут Нонну Слепакову. Этот город не принимает никого не сразу, но затем вдруг принимает тебя, когда ты уже ни на что не надеешься. Как принял он и меня.

Что такое быть бездомным? «Светлый праздник бездомности, тихий свет без огня. Ощущенье бездонности августовского дня.» — писал советский поэт Юрий Левитансий, для которого троп бездомности был одним из основных в его поэтике. Но чтоб этом пишут сегодняшние ученые? Этот и другие вопросы увлекательно рассказывает антрополог из ЕУ, моя коллега Анастасия Захарова с которой нам сегодня довелось познакомиться лично. Она очень увлеченно рассказывала редакции канала о проблеме концептуализации бездомности. Чем Анастасия спустила меня от поэмы к матэме и я задумался: а ведь все ипотечники тоже в каком-то роде бездомные? Так что бездомных куда больше чем кажется. Не заплатил два месяца за квартиру и все, но зато у тебя будет шанс стать героем «Фокуса в поле». Например, вы можете узнать о значении зонтиков в петербургской символической системе бездомности. Сердечно рекомендую!

Тактически позитивная бесчувственность Эмоциональный капитализм считается таким порядком производства, где именно аффекты, заключённые в товар, создают его ценность. Ровно по этой причине, например, и существуют медиа. Например, футбольные медиа, которые сделали разговор о футболе почти или даже уже важнее самой игры. В родной Марку Фишеру Англии это особенно заметно. Я болею за лондонский Челси, и когда я читаю местных английских блогеров, то у меня создается четкое ощущение, что это люди радуются поражениям больше побед, так первое приносит им больше просмотров. В истерическом от поражения больше эмоционального капитала. В сторону замечу, что в тренерство Хаби Алонсо верим! Но вернемся. И вот когда говорят об эмоциональном капитализме и его следствиях, на мой взгляд, редко говорят об альтернативе ему — виде бесчувственного субъекта. Это, в общем-то, считается чем-то постыдным. Быть бесчувственным многие считают аморальным: бесчувственный человек ведь не может сделать вид, что переживает твои страдания вместе с тобой. Опять же, не сможешь обсудить с товарищем последние медиа-нарративы внутри вашего общего потребления. Да и вообще: бесчувственные не льют слёзы над не ими созданными проблемами, присваивая себе чужую вину. Но ведь они, получается, и не инвестируют в эмоциональный капитал. А если нет новых аффективных поступлений, разве это плохо? Тут еще уместно вспомнить понятие «депрессивного гедонизма» из «Капиталистического реализма» Марка Фишера. Так он описывает свой опыт преподавания в колледже на востоке Лондона и замечает у студентов странную вещь. Его собственная депрессия — это ангедония, неспособность чувствовать удовольствие. А у его студентов было будто наоборот: они не могли делать ничего, кроме как искать удовольствие. Их депрессивно поглотила погоня за краткосрочным наслаждением, которая при этом никогда не насыщает. Он связывал депрессивный гедонизм с тем, что называл «рефлексивным бессилием»: ощущением, что будущее изменить нельзя, и потому бесконечное кастрированное удовольствие остаются единственной доступной активностью. Человек так получает ровно столько, чтобы оставаться на прежнем уровне депрессии. Это бесчувственность пассивная: я не могу вовлечься во что-то большее, поэтому застреваю здесь. Но я думаю, что есть и другая бесчувственность — активная и избирательный отказ от вовлеченности. Аскетическая, наверное. Вот летит тебе в ленту очередная сториз про салат, который ты никогда не приготовишь, но наш аскет не даст утянуть свой аффект. Фишер, скорее всего, прочитал бы это иначе. Любое онемение для него было ближе к симптому, чем к лекарству. Но мне кажется, тут нет принципиального противоречия. Проблема депрессивного гедонизма ведь не только в том, что недовольство не находит выхода, но и в том, что лента отбирает само время и внимание, из которых этот гнев мог бы собраться. Аффект так наш расходуется мелочно. Тактическая бесчувственность суть отказ сливать чувство впустую. Даже более того, верить что однажды найдется место, куда нужно включиться со всей страстью. Верить и надеяться. Может быть, разгадка состояния депрессивного гедонизма как раз в этом: не пытаться чувствовать больше или меньше вообще, а стать прицельно бесчувственным к практикам захвата внимания. Вот такой бесчувственности — её бы побольше!

Объявляю набор на курс "«ЛОГИКО-ФИЛОСОФСКИЙ ТРАКТАТ» ЛЮДВИГА ВИТГЕНШТЕЙНА: ЛОГИЧЕСКИЙ АВАНГАРД, «МИСТИЧЕСКАЯ» АПОФАТИКА И КОНЕЦ ФИЛОСОФИИ". Для записи пишите на @imikirtumov, анонс и программа курса ниже.

Ученик — учителю Тем временем, философскому телеграмму нужно праздновать важное пополнение. Свой канал завел один из моих учителей, Иван Микиртумов — логик и философ языка и аффектов. Я собьюсь со счету, если начну перечислять все философские вопросы, которые мы уже успели с ним обсудить. Интеллектуальное общение с ним — важная часть того, что я понимаю о том, как и куда преподавать. И он пришел он не с пустыми руками, а с целым курсом о Людвиге Витгенштейне. Последний развернул философию к языку, лингвистический же переворот в свою очередь породил аффективный/эмоциональный. Так что все мы тут вышли из Логико-философского трактата, и я не знаю человека, что расскажет вам об этом лучше! Сам постараюсь быть на этих занятиях, и вам сердечно советую! Подробности ниже!

В дополнение к посту выше: то, что отличает философа с моей точки зрения, — это особая модель аргументации, которую я бы назвал логическим обращением к парадоксу. Философская полемика отличается тем, что в ней зачастую побеждает тот, кто понимает логику своего оппонента лучше, чем тот, кто её создал, и настолько, что присваивает её себе, включая в собственный аргумент, который до этого логического парадокса работал как раз против твоего аргумента. Пример такой полемики демонстрирует Фишер, когда в споре с этическими левыми говорит о необходимости быть рациональным догматиком. Что-то подобное делает Платон с Гомером, создавая идею педагогического мифа или Кант в «Споре факультетов» с Гердером, постулируя философию критического разума к идее университета. Редакция канала «Страсть знания» предоставляет вам перевод этого поста. Кстати, в нашем курсе будет три занятия, где мы будем работать с текстами Марка Фишера, которые до этого никогда не переводились. Enjoy this reading! https://telegra.ph/Pochemu-my--dogmatiki-05-23

И всё-таки философ Под ход споров о том, является ли тот или иной автор философом, обычно зевают. Большинству людей это кажется скучной канцелярией, будто на самом деле спорят не о мысли, а только о том, на какую полку поставить книжку в магазине. Но я полагаю, что такие споры очень важны. Хороший аргумент в защиту той или иной позиции всегда амбивалентен. А вот атрибуция одна из немногих операций, которая в принципе не бывает нейтральной. Именно от споров, в которых участвуют три человека в издательстве, в итоге и зависит, какие книги переведут, какие тексты сочтут центральными, а какие второстепенными. Там распределяются квоты на то, кто у нас сегодня “философ”, а кто всего лишь “комментатор культуры”. Читатели редко спорят с заглавием и составом примечаний, то есть с самой редакторской рамкой. Чаще лучшие из нас начинают спорить уже с аргументами автора, не замечая, что контекст их расположения был задан заранее. Ровно так поздний капитализм и формирует саму ситуацию высказывания ещё до того, как это высказывание будет прочитано: что у нас сегодня серьёзно, а что всего лишь “животрепещущая проблематика”. Фишера и правда удобно читать исключительно как критического теоретика. Недавно я читал, как один русский автор называет его ещё более невнятно, “глубоким симптоматологом культуры”. Чаем подавился, так засмеялся! Впрочем, не помогает отстаивать эту позицию и сам Марк Фишер, который, желая отделить себя от философов и критических теоретиков, предпочитал именовать себя либо просто “критиком”, либо ещё более обезличенно, “writer”. Но лично мне Фишер как раз и интересен тем, что делает эту невидимую расстановку видимой. Он схватывает очень большую проблему, пытаясь ловить мысль на её взлёте. А всем собственно философским упрёкам в “отсутствии системы” возразить ещё проще. Философия не всегда начинается с системы или, вернее, даже никогда с неё не начинается. Гегелевской системы не существовало к моменту смерти Гегеля: она результат теоретической победы правых гегельянцев над левыми. Стоит ли говорить, что философия Маркса, начавшаяся с подозрения о труде, тоже не была систематической? И сейчас у нас есть много противоречащих друг другу канонов марксизма, вполне себе одинаково основанных на как бы одной “марксовой системе”. Когда-то и Маркс с Гегелем были меньше, чем их будущие системы. При желании их тоже можно было бы уменьшить до культурных критиков: Гегеля — до критика романтизма, Маркса — до критика буржуазного общества. Сами себя они, конечно, так не называли. Фишер, кажется, просто скромнее или осторожнее. Он охотнее называл себя критиком, writer, кем угодно, только не философом. Но посмотрите на Гегеля и Маркса сегодня: их мысль давно переросла первоначальные поводы, полемики и жанры, в которых возникала. Таков был изначальный потенциал их подозрения. Философия же, и философ вместе с ней, начинается с подозрения и продолжается как провокация к стейкхолдеру очевидности. Потому я считаю, что споры об атрибуции гораздо интереснее, чем думают многие. Может быть, сейчас Фишера и правда не все готовы считать философом. Но мне кажется очевидным, что он гораздо больше одной культурной критики. И вот об этом “больше” я буду стараться говорить целое лето — и, честно говоря, невероятно этому счастлив.

Отвечаю на ваши вопросы, подумав над ними недельку. Мне очень понравилось, думаю, два раза в месяц будем практиковать, к делу!

Отвечаю на ваши вопросы, подумав над ними недельку. Мне очень понравилось, думаю, два раза в месяц будем практиковать, к делу! https://telegra.ph/Voprosy-na-otvety-chitatelej-05-21