ПРОСТРАНСТВО ТИШИНЫ

Иисус раскрыл передо мной книгу природы, и я поняла, насколько прекрасны все цветы, созданные Богом; великолепие розы и белизна лилии ничуть не отнимают аромата у маленькой фиалки или восхитительной простоты маргаритки… Если бы все цветы захотели стать розами, природа лишилась бы своей весенней красоты, и поля больше не украшали бы полевые цветы. Так же происходит и в мире душ. — Тереза из Лизьё, «История одной души» В подкасте Центра действия и созерцания (CAC) Turning to the Mystics Джеймс Финли рассказывает о том, как Тереза из Лизьё принимала обыденность — красоту маленького цветка — как путь к Богу: Тереза не была мистиком-экстатиком. Можно сказать, что она настолько глубоко погрузилась в божественность самой близости обыденного — и видела ее с такой ясностью, — что именно это и делало ее необыкновенной. И поэтому она так близка и понятна нам. Ведь мы — обычные люди. Как нам обнаружить единство Бога с нами посреди нашей собственной обыденности? Думаю, именно поэтому она так глубоко нас трогает. [1] Тереза в некотором смысле видит себя маленьким цветком, растущим в Божьем саду, поэтому ее иногда и называют Маленьким Цветком. Она говорит, что есть свое великолепие в розе, орхидее и других прекрасных цветах. Но представьте себе весеннее поле, покрытое полевыми цветами, — тысячи и тысячи цветов. И Бог знает всю малость каждого из них и каждого лично, с любовью, призывает к существованию. Более того, Бог знает, что представляет собой этот маленький цветок, знает всю тонкость и сложность его устройства — например, едва уловимый аромат фиалки. Бог извечно знает, что фиалка навеки сокрыта со Христом в Боге, и потому Бог извечно созерцает этот маленький цветок в Себе. Бог всецело присутствует в этом маленьком цветке. Теперь представим гору. Вы держите на ладони песчинку и сравниваете ее с этой горой. Гора огромна, а песчинка ничтожно мала. Но поскольку Бог никоим образом не может стать меньше, бесконечное присутствие Бога являет себя в этой маленькой песчинке на вашей ладони в той же полноте, что и в горе. Как и гора, песчинка — ничто без Бога. На уровне эго-сознания мы этого не видим, но в состоянии медитативной молитвы можем ощутить непостижимое величие простоты вещей. Мы — простая душа, но величие нашей простоты божественно, потому что мы возлюблены Богом. Думаю, Тереза жила именно в таком свете, в этом тихом, мягком сиянии. Она не была мистиком-экстатиком, переживающим видения. Скорее, божественность ее собственной простоты, которой она так щедро делится с нами, приглашает и нас принять благодать собственной простоты. Тереза поражает радикальностью своей простоты. И эта простота приводит нас к осознанию радикальности и божественности нашей собственной простоты — к пониманию того, как нам жить ею и следовать ей изо дня в день.

В подкасте Центра действия и созерцания (CAC) Turning to the Mystics отец Ричард Рор вспоминает свое первое знакомство с трудами святой Терезы из Лизьё (1873–1897), которое произошло, когда он был совсем молодым: Когда я поступил в семинарию за несколько лет до Второго Ватиканского собора, многие мои преподаватели были очень законнически настроены. Впрочем, какими еще они могли быть, если именно такой была религия, которую они сами получили? Но однажды мне попалась небольшая книга о Терезе из Лизьё — молодой французской монахине-кармелитке. Ее написал кармелитский священник Пер Лиагр. Он очень просто и ясно изложил ее учение. Помните, мне тогда было девятнадцать лет, и я искал вдохновения и наставления. Закрыв книгу, я подумал: «Это совсем не то, чему учат мои преподаватели. Это меняет всё!» Во времена Терезы существовала ересь янсенизма, которая привела к перфекционизму и суровому законничеству, нанеся огромный ущерб духовной жизни Французской Церкви. И вот появилась Тереза, которая, даже не пытаясь специально спорить с этим, фактически нанесла по янсенизму сокрушительный удар. Она просто позволяла любви вести себя. Эта молодая француженка с удивительно спокойным внутренним авторитетом говорила: «Знаете что? Законничество и постоянный негатив — это неправда». Тереза учила, что «Иисус требует от нас не великих дел, а лишь доверчивой отдачи себя и благодарности». Именно ее духовность, дополненная примером Франциска Ассизского и францисканской традиции, помогла мне пройти через годы семинарии. Не академическое богословие, которое преподавали профессора, — оно всё еще было пропитано законничеством, а его негласная установка сводилась к следующему: «Если ты будешь совершенным, если всё сделаешь правильно, тогда Бог будет тебя любить». Это было основополагающим предположением. И оно было — и остается — совершенно ложным. Думаю, я доверился Терезе потому, что написанное ею казалось мне здравым смыслом. Большинство моих духовников были законниками, и я лишь молча говорил себе: «Хорошо, они скажут именно это. Но я знаю, что это неправда». Это стало важным противоядием против моей собственной склонности к перфекционизму как человека первого типа по эннеаграмме (хотя тогда я еще не знал такого языка описания личности). Мы, «единицы», сами устанавливаем для себя стандарт совершенства, исходя из собственного представления о том, каким он должен быть, а потому неизменно терпим поражение. Мы сами придумываем правила — и сами оказываемся неспособны им соответствовать. Тереза — лучшее противоядие против любого богословия или духовности, построенных на перфекционизме. Она принесла мне освобождение. Я просто перестал в это верить. Потому что это не соответствовало истине. В своей автобиографии «История одной души» Тереза рассказывает историю о том, как стоит у подножия лестницы и поднимает свою маленькую ножку, пытаясь добраться до неба. Она представляет Бога как Отца, стоящего наверху лестницы и зовущего: «Иди сюда, иди, иди!» Но ножка у нее такая маленькая, что она не может достать даже до первой ступеньки. И всё же она продолжает стараться, как маленький ребенок. А затем наступает момент, когда Бог сам сбегает вниз по лестнице, берет ее на руки и поднимает наверх, словно на Божественном лифте. Когда мне было девятнадцать лет, именно этот образ впервые помог мне по-настоящему понять, как действует благодать. Всё, что нужно Богу, — это наше желание. Всё остальное Он совершает Сам.

«Мирная Россия» создаёт Христианско-демократическую фракцию Сейчас зарегистрирована инициативная группа, которая готовит учредительное собрание и принимает новых участников. Фракция объединяет членов партии, которым близки идеи христианской демократии: достоинство личности, солидарность, субсидиарность, социальная справедливость и мир. 26 сентября и 3 октября в 17:00 по берлинскому времени пройдут открытые вебинары о христианской демократии, её принципах, истории и роли в современном обществе. На встречах можно будет задать вопросы и принять участие в обсуждении. Манифест: https://docs.google.com/document/d/1Yx4hbpHVOlO88DiRCidvviZOFoKgr6GjCjewKbO06I8 Анкета для вступления во фракцию: https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLSfOgL9hBkO2-IWuvblbcDgJGH-dEVGLqr94HWVYma7eMS2YIQ/viewform Вебинар 3 октября, 17:00: https://docs.google.com/document/d/1HvsU-ZhTa8CDu8PD0LfUNYBfL6fEXngUS4l8VrGXx5k/edit?hl=RU&tab=t.0

Духовная жизнь помогает нам помнить, что наш истинный дом — не дом страха, где господствуют ненависть и насилие, а дом любви, где обитает Бог. — Генри Нувен, «Созерцая красоту Господа: молитва с иконами» Активисты Кен Бутиган и Патриция Бруно видят в вере основу всякого исцеляющего действия ненасилия: Мы живём внутри системы насилия… Согласимся ли мы с её разрушительной силой, унижающей человеческое достоинство? Станем ли сами прибегать к насилию? Перед лицом этого насилия мы призваны воплотить в жизнь Божье стремление к миру, в котором почитаются и ранимость, и святость каждого человека… Преображающая сила ненасилия начинается и завершается присутствием Бога. Именно это присутствие разрывает спираль насилия. Именно оно исцеляет и соединяет то, что было разделено и разрушено… Дух нашего Бога, объединяющего всех, присутствует там, где разрешаются конфликты, где сценарий насилия переписывается так, чтобы признать святость всех сторон, и где творческий подход помогает разорвать спираль возмездия. Бог Любви — наша высшая реальность. Божья любовь бесконечно изливается на нас, оживляя и преображая нас. Осознавая это, христианское ненасилие бросает вызов открытым и скрытым притязаниям системы насилия на то, что именно она определяет последние основания жизни и что даже Бог подчиняется логике насилия. Христианское ненасилие активно противостоит этому убеждению как идолопоклонству. Бог не связан системой насилия. Божья любовь способна разорвать любые цепи, преобразить любые формы господства и причинения вреда, исцелить всякое разделение и раздробленность. Бог, а не насилие, есть начало и конец всего сущего. Ненасилие — это призвание, к которому призваны христиане: Наше призвание как христиан — ответить на Божий зов и присоединиться к божественному танцу сострадательной и ненасильственной любви, сотрудничая с исцеляющей силой Бога ради создания условий для подлинного мира. В этом духе мы призваны к служению деятельного ненасилия — в наших домах, на рабочих местах, в наших церквях, на улицах, в большом мире и внутри самих себя. Это означает, что ненасилие — не просто инструмент или тактика. Это духовный путь, который силой Божьей любви ниспровергает систему насилия в нашей собственной жизни и в жизни всего мира… Практиковать деятельное ненасилие — значит одновременно совершать акт веры в Бога Любви и обретать опыт встречи с Ним. Кен Бутиган и Патриция Бруно

Отец Ричард Рор объясняет, что так называемое «искупительное насилие» обычно лишь воспроизводит циклы насилия, положить конец которым и пришёл Иисус. Иисус не имеет ничего общего с тем, что некоторые называют «мифом об искупительном насилии», хотя именно искупительное насилие составляет главный сюжет человеческой истории и даже значительной части Библии (завоевание Земли обетованной, войны царей Израиля, деяния Саула, Давида, Ирода и им подобных). История Иисуса, напротив, становится образцом искупительного прощения. Жизнь и учение Иисуса решительно противостоят той вечной и всеобщей ошибке, которая, вероятно, совершается каждые три минуты в умах и сердцах большинства людей: инстинктивному стремлению уничтожить то, что мы воспринимаем как источник проблемы. Именно в этом смысле Он действительно является «Спасителем мира» (Ин. 4:42), поскольку насилие составляет главную повестку этого мира. Иисус разоблачает её, а затем предлагает совершенно иной путь её преодоления. Если мы не усвоим этого урока, трудно поверить, что у нашего мира есть сколько-нибудь значительное будущее. Чтобы противостоять насилию, Иисус должен лишить абсолютного значения именно те вещи, которые люди склонны абсолютизировать, ведь именно нашими абсолютами мы обычно оправдываем насилие. Особенно это касается групповой идентичности. Иисус критически высказывается о собственной общине всякий раз, когда её представители пытаются использовать Его послание для противопоставления себя другим, утверждения группового превосходства или оправдания насилия. Насколько иной была бы история христианства, если бы мы прислушались к Нему! Простое послание Иисуса заключается в следующем: святость больше не обретается через отделение или исключение, но через радикальное принятие и прощение того, что якобы способно нас осквернить. Любая система исключения лишь закладывает прочный фундамент для насилия в мыслях, словах и поступках. Поэтому Иисус должен повести нас новым путём — путём прощения, принятия и отказа от привязанности к собственной идентичности. То, что в книге Левит (16–27) описывается как «закон святости» — отделение от грешных людей, отвержение определённых действий и вещей, — Иисус переворачивает с ног на голову, так что сами действия отделения, утверждения собственного превосходства и отвержения оказываются грехами! Я верю, что Иисус учит нас следующему: если мы направим свою энергию на выбор добра, вместо того чтобы тратить её на негативное и в значительной степени иллюзорное стремление отвергать зло, мы сможем преодолеть зло гораздо более действенным способом и при этом сами не станем злыми. Именно это Он совершает на кресте, и я убеждён, что в этом заключается сама суть Его послания. В нашем центре в Нью-Мексико мы приняли в качестве одного из основополагающих принципов следующее утверждение: «Лучшая критика плохого — это практика лучшего». Более всего именно таким образом Иисус преобразовал религиозные законы и подорвал основания всякого насильственного, исключающего и карательного поведения. Он стал жертвой, которая прощает, чтобы мы перестали сами создавать жертв. Он стал ложно обвинённым, чтобы мы были осторожны в том, кого обвиняем. Ричард Рор

Отец Ричард напоминает нам, что воплощение ненасилия требует противостояния структурам насилия в нашей культуре, Церкви и мире. Я думаю, что коллективному злу можно противостоять только коллективным добром. Мы не можем отворачиваться от систем и структур насилия. Хотя наше коллективное сознание всё больше осознаёт необходимость протестовать, противостоять несправедливости и открыто выражать свою позицию, каждый из нас по отдельности часто по-прежнему чувствует себя беспомощным перед чудовищным злом, с которым мы сталкиваемся сегодня. Именно этим объясняется эмоциональное оцепенение, которое испытывают столь многие люди. Со стороны оно может выглядеть как пассивность, но зачастую это паралич, вызванный не столько отсутствием доброй воли, сколько простым незнанием того, что делать. Я много работал в немецкоязычных странах, где люди осознают, что их епископы не сумели выступить против Гитлера. Епископы выбрали политику умиротворения, полагая, что должны защитить церковную институцию. Они боялись, что нацисты начнут преследовать Церковь, хотя Иисус обещал именно это — гонения! Похоже, мы исходили из того, что отдельный человек обязан жить по Евангелию, а Церковь как институция — нет. Мы, христиане, ожидали от отдельных людей бедности, тогда как церковная институция оставалась богатой. Так не должно быть. Мы должны жить по Евангелию не только индивидуально, но и на институциональном, общественном и коллективном уровнях. Путешествуя и преподавая во многих странах, я научился замечать множество прекрасных сторон Соединённых Штатов. Исторически мы пользовались многочисленными привилегиями в отношении свободы, образования и ресурсов. Однако я увидел и теневую сторону Америки, особенно нашу настойчивую приверженность индивидуализму. Если наш молитвенный путь не приводит нас к коллективному осознанию призвания служить и нести ответственность за мир, я думаю, мы потерпели неудачу в своей готовности противостоять насилию этого мира. Я думаю, насилие будет продолжаться до тех пор, пока значительная часть мира воспринимает нас как часть угнетающей системы. И во многих отношениях эти люди не ошибаются! Есть только одна вещь, с которой справиться труднее, чем с индивидуальным эго, — это коллективное эго, которое обычно гораздо лучше замаскировано, защищено и отрицается. Если мы не захотим взглянуть ему в лицо, то продолжим участвовать в циклах гнева, ненависти и насилия вместо того, чтобы содействовать исцелению и справедливости. 1 Ричард связывает наше принятие насилия с убеждением, что насильственная смерть Иисуса была необходима для того, чтобы Бог мог нас простить: Наша общепринятая теория искупления — особенно в том виде, в каком искупление понимается как совершённое через жизнь, страдания и смерть Иисуса, — вновь утвердила наше узкое представление о воздающей справедливости и узаконила идею «хорошего и необходимого насилия» на всех уровнях. Пока мы придерживаемся какого бы то ни было представления о Божьей справедливости как о воздаянии, мы обмениваем наше уникальное христианское послание на холодную и суровую справедливость, господствовавшую в большинстве культур на протяжении всей истории. Мы не предлагаем истории никакой искупительной альтернативы, а фактически освящаем те самые «начала и власти», о которых Павел говорит, что они неправомерно господствуют над миром (Еф. 3:9–10; 6:12). Мы остаёмся внутри того, что некоторые называют «мифом об искупительном насилии», который, возможно, и является главным сюжетом всей человеческой истории. Ричард Рор

Палестинская квакерка Джин Зару свидетельствует о своей приверженности ненасильственному сопротивлению: Я называю себя квакеркой, или Другом. И Друзья на протяжении всей своей истории сохраняли верность свидетельству о ненасилии. Мы утверждаем, что война противоречит учению Христа. Поэтому перед нами стоит задача жить в присутствии той силы, которая побеждает любовью, а не войной. Это нелёгкое свидетельство. Оно включает три аспекта: Отказываться от личного участия в военных действиях. Стремиться устранять причины войн. Использовать доступный нам путь любви, чтобы содействовать миру и исцелять раны. Мы, квакеры, верим, что в каждом человеке есть нечто от Бога. Почему же тогда нам так трудно видеть это Божественное начало друг в друге? Обе стороны любого конфликта зачастую с трудом способны вообще увидеть друг друга, не говоря уже о том, чтобы увидеть в другом то, что от Бога… Жизнь в условиях военной оккупации заставила меня пройти через глубокое самоисследование. Я столкнулась с тремя видами верности. Первая — верность Христу, который призывает нас любить врагов. Вторая — верность нашим ближним, где бы они ни находились, если они нуждаются в помощи или переживают беду. Третья — верность нашей стране, её народу и образу жизни… Никто не может установить для нас правила, которым мы должны следовать. Но мы можем свидетельствовать о том, что, согласно нашему опыту, Дух Божий ведёт нас к истине и даёт нам руководство и мужество, необходимые в каждой ситуации… Приверженность миру и ненасильственным действиям ради перемен требует глубокого самоотречения и предания себя Богу. Этот путь может не принести немедленных положительных результатов и даже привести к внешнему поражению. Независимо от того, увенчается он успехом или нет, он неизбежно будет сопряжён со страданием. Но если мы верим, что ненасилие — подлинный путь мира и любви, мы должны сделать его принципом не только личного поведения, но и жизни народов и всего человечества. Зару пишет о постоянной приверженности, необходимой для ненасильственной борьбы за справедливость: Я верю, что мы призваны к обращению: к тому, чтобы обратиться к борьбе женщин и мужчин по всему миру, которые не могут вырваться из бесконечной усталости своего труда и ежедневного отрицания их человеческих прав и человеческого достоинства. Мы должны, так сказать, обратиться к новому видению человеческого достоинства — к тому, что мы называем «тем, что от Бога» в каждом человеке, даже в тех, кому мы противостоим… В конечном счёте я поняла, что ненасильственная борьба за справедливость — это единая борьба. И действия, направленные на преодоление насилия и укрепление прав человека в одном месте, совершаются ради всех людей повсюду. Мне удалось обрести внутренний мир, не принимая и не одобряя насилие, происходящее вокруг меня. Любовь к врагам заставляет меня признать, что и мой враг — дитя Божье. Это осознание необходимо, если мы хотим, чтобы наши враги когда-нибудь смогли совершить те перемены, которых мы от них требуем. Именно в свете любви я обретаю подлинную свободу трудиться ради мира и освобождения. Джин Зару

Священник и богослов Эммануэль Катонголе в международный день мира размышляет о том, как ненасилие отражает Божью любовь, явленную и пережитую в жизни Иисуса. В мире, зависимом от насилия, приверженность ненасилию неизбежно звучит одновременно как безумная идея и опасная утопическая фантазия… Наше воображение настолько притупилось, что мы поверили в неизбежность насилия. Мы привыкли думать, будто только насилие способно обеспечить нашу безопасность или помешать злодеям причинить вред нам и тем, кого мы любим. Но это ложь… Я знаю это по собственному опыту. Я вырос в Уганде во времена жестокой диктатуры Иди Амина (1925–2003). После окончания средней школы я решил присоединиться к «освободительной войне», чтобы бороться против Иди Амина. Оглядываясь назад, я понимаю, что лишь по Божьей благодати был спасён от этой лжи — веры в освобождение через насилие. Ведь освободительная война действительно завершилась свержением Иди Амина. Однако вскоре наши «освободители» сами превратились в кровавых диктаторов, и нам понадобилась новая освободительная война, чтобы избавиться уже от этих «освободителей». Эта история повторялась по всей Африке — война ради прекращения войн… Бог творит мир, управляет им и искупает его ненасильственным образом. Именно в этом заключается уникальность Бога, каким мы познали Его через жизнь и служение Иисуса Христа: всемогущий (всемогущий!) Бог становится человеком и претерпевает насильственную смерть на кресте; Бог отвечает на зло избытком любви. Таков путь Бога, странная логика Евангелия. Как напомнил архиепископ Эммануэль Каталико (1932–2000) христианам Букаву в своём великопостном послании 2000 года: «Логика Евангелия — это логика не власти, а креста. Бог избрал немощное мира, чтобы посрамить сильное… Единственный ответ на избыток зла — избыток любви». 1 Именно избыток любви формирует революцию — революцию ненасильственной любви, к участию в которой Бог приглашает христиан. Ведь, как напоминает нам Папа Франциск: «Сын Божий, став плотью, призвал нас к революции нежности». 2 Эта революция ненасильственной любви — не утопическая фантазия. Существует множество историй христиан, чьи жизни свидетельствуют об этой революции нежности и у которых мы можем научиться тому, чего требует путь ненасилия… Архиепископ Кристоф Мунзихирва указывал именно на эту революцию, когда незадолго до своего убийства напомнил жителям Букаву, что каждый христианин призван вступить на «путь Христа». Для Мунзихирвы вступить на путь Христа означало не просто последовать благочестивому призыву. Это было приглашение принять определённое видение общественной жизни и деятельно участвовать в её преобразовании, ведущем к «созиданию подлинного и прочного мира». 3 Окружённые облаком свидетелей, возможно, и мы осмелимся не только сказать насилию «нет», но и ответить на него избытком любви. Поступая так, мы обнаруживаем, что сами становимся участниками революции нежности. Эммануэль Катонголе

Отец Ричард Рор размышляет о ненасильственном сопротивлении как главном христианском ответе на мир, наполненный насилием. Мохандас Ганди (1869–1948) заметил, что все мировые религии знают: Иисус учил ненасилию, жил без насилия и принял ненасильственную смерть. Все, кроме одной — христианства! Мы не понимаем этого, потому что это слишком близко касается нас самих. Нагорная проповедь, пожалуй, одно из наименее цитируемых учений Иисуса. Это Его главное учение, но христиане по большей части делают вид, будто Нагорной проповеди никогда не было. Я пришёл к убеждению, что понять учение Иисуса о ненасилии практически невозможно без созерцательного подхода. Рассудочный и дуалистический ум неспособен пребывать внутри тайны сопричастности нашей жизни в этом мире и в Боге. Мы одновременно несём бремя зла и тяжесть славы. Военные решения привычно принимаются как необходимость, хотя христиане первого века сочли бы это отвратительным. Мы соединили Бога и отечество, и государственный флаг нередко стоит прямо рядом с дарохранительницей. В большинстве христианских стран они практически неотделимы друг от друга. И Евангелие, и Церковь учат ненасильственному сопротивлению. Некоторые называют это мягкой твёрдостью. Я убеждён, что именно в этом заключается христианский нравственный ответ. Это не предполагает абсолютного пацифизма и не отрицает права на законную самооборону, но требует творческой и неизменной твёрдости в противостоянии злу. Каждый из нас причастен к этой тайне зла, насилия и причинения вреда. Пытаясь оправдать войны, люди говорят: «Ну, кто-то же должен умереть». Но Евангелие отвечает: «Прежде всего — ты сам!» Иисус призывает нас умереть для самих себя (см. Лк. 9:24). Этот процесс требует от нас согласия принять на себя часть бремени греха и боли этого мира. Исайя говорит: «Все народы пред Ним как ничто, — менее ничтожества и пустоты считаются у Него» (Ис. 40:17). Границы не высечены на самой земле. Поскольку Бог есть Бог всей земли, наша первая верность принадлежит этой всеобщности, превосходящей народы и границы. Путь созерцательной молитвы приводит нас к ощущению всеобщности, к готовности нести бремя и противостоять насилию всего мира, а не только собственной страны. Быть настоящим христианином, как мне кажется, означает быть великим жонглёром, способным удерживать одновременно всевозможные противоречия, всевозможные абсурдности, всевозможные проявления смерти и всевозможные проявления жизни. Каждого из нас ведут к такой глубине универсального опыта Бога, которая позволяет нам собственным духом, разумом и сердцем постичь евангельский ответ на насилие этого мира. Я не думаю, что мы можем называть себя христианами, если не стремимся к ненасилию как к своему идеалу. Ричард Рор

Отец Ричард Рор напоминает нам, что прежде всего апостол Павел проповедовал всеохватывающую любовь Бога: Павел даёт нам основание любить всех других так, как Христос возлюбил нас. Он предлагает прочное богословское основание человеческого достоинства и человеческого процветания — достоинства, которое присуще каждому, универсально и не может быть уничтожено никакими оценками, будь то раса, религия, пол, национальность, класс, образование или социальное положение. Сегодня мы полагаем, что одной из причин столь огромного успеха этого человека за столь короткое время было то, что он вернул человеческое достоинство миру, который в значительной степени его утратил. Ещё один бог в Греции и Малой Азии мало что изменил бы, но когда Павел сказал униженным людям, что они — храмы Божественного, их сердца загорелись желанием и надеждой. Рассказ о Пятидесятнице в Деяниях 2:1–11 подчёркивает, что после сошествия небесного огня и ветра люди со всего мира услышали галилеян, говорящих на родных языках паломников. Богословский смысл ясен: Бог любит всех! Божья любовь и благоволение доступны всем без исключения и совершенно незаслуженны. Это должно было положить конец всякой исключающей и элитарной религии. К сожалению, продлилось это недолго. Одной из причин столь сильного влияния учения Павла в Малой Азии было то, что он возвращал людям человеческое достоинство в эпоху, когда этот регион являлся одним из важнейших источников порабощённых людей, женщины считались собственностью мужчин, храмовая проституция была формой религиозного культа, а угнетение и несправедливость по отношению к бедным и отверженным были повсеместной нормой. Большая часть мира ещё даже не осознавала существования того, что мы сегодня называем правами человека. И посреди этой испорченной и развращающей империи Павел провозглашает: «Все мы напоены одним Духом!» (1 Коринфянам 12:13). Он полностью уравнивает всех: «Все вы — сыны и дочери Божии во Христе Иисусе… где нет различия между мужчиной и женщиной, греком и иудеем, рабом и свободным, но все вы — одно во Христе Иисусе» (Галатам 3:26–28). Это поразительно, если учитывать, насколько разделённым был тогдашний мир! В понимании Павла старый мир навсегда ушёл, и родился новый. Для одних это, несомненно, казалось невозможным и пугающим, но для большинства людей, которых прежде вообще не наделяли никаким достоинством, эта весть была невероятно привлекательной и исполненной надежды. Кто не хочет услышать, что он достоин и хорош? Кто не хочет освободиться от навязанного обществом стыда? Человеческое тело больше не было чем-то дешёвым и ничтожным, униженным рабством, сексуальным, словесным или физическим насилием. Павел говорит: «Вы — сам храм Божий». Современные исследователи считают, что это одна из главных, организующих идей богословия Павла. Такое неожиданное утверждение человеческого достоинства начало постепенно преображать весь Римский мир.

Богослов Кэт Армас рассказывает о том, как вера Павла в присутствие Христа в каждом человеке переворачивала культурные иерархии, жёстко определявшие власть и авторитет: «Будьте друг ко другу добры, сострадательны, прощайте друг друга, как и Бог во Христе простил вас». — Ефесянам 4:32 Когда мы встречаем в Новом Завете так называемые домашние кодексы, мы видим [патриархальную] систему, которая уже была глубоко укоренена в культуре. Те, кто писал и получал эти послания [Павла], пытались понять, как последователям Иисуса следует взаимодействовать с этой культурной системой и как на неё отвечать. Возьмём 5-ю главу Послания к Ефесянам, где говорится, что жёны должны повиноваться своим мужьям [5:22]. Но непосредственно перед этим сказано, что все верующие — мужчины и женщины — должны повиноваться друг другу из благоговения перед Христом [5:21]. Взаимное подчинение было радикальным отходом от римских домашних кодексов, требовавших строгой иерархии, в которой только один человек — отец семейства — обладал высшей властью. Пятая глава Послания к Ефесянам нарушает эту схему, обращаясь к каждому члену семьи. Вместо того чтобы наделять властью одного мужчину, который говорит и действует от имени всего своего дома, христианские домашние кодексы признают самостоятельность каждого члена семьи и «право каждого самому услышать и действовать». [1] [Павел] был сложной фигурой, колебавшейся между поддержкой империи и сопротивлением ей. Он не был полностью солидарен с имперскими структурами, но и не находился полностью вне их. В его текстах одновременно обнаруживаются стремление к освобождению и добросовестное следование ограничениям своего времени. Честно и внимательно относиться к наследию Павла — значит сопротивляться желанию представить его либо революционером, либо всего лишь защитником империи. Вместо этого следует видеть в нём человека, сформированного одновременно откровением и ограничениями своей эпохи. Учение Павла о роли женщин в ранних христианских общинах отражает это напряжение: В 1 Коринфянам 7:4 Павел пишет, что тело мужа принадлежит его жене — утверждение, поразительное для того времени. В мире, где муж обладал почти неограниченной властью над телом своей жены, Павел говорит: нет, эта власть разделена между супругами. Здесь проявляется эгалитарная природа Царства Божьего, в котором само понятие власти переосмысливается. И всё же в 1 Коринфянам 11:5–10 Павел, по-видимому, поддерживает гендерно обусловленные обычаи, предписывая женщинам покрывать голову во время молитвы и обосновывая это порядком творения. Возможно, самый сильный вызов имперскому порядку мы находим в Галатам 3:28, где Павел провозглашает, что во Христе нет ни мужчины, ни женщины, ни раба, ни свободного. Это радикальное видение переворачивает социальные иерархии его времени. Если семья представляет собой государство в миниатюре, то какой мир мог бы возникнуть, если бы семьи действительно жили так, словно эти слова истинны? Для Рима это было бы нечто совершенно неузнаваемое — нечто угрожающее самим основаниям его власти… Учение [Павла] предполагает своего рода разделённую власть внутри семьи — не власть над (power-over), а власть вместе (power-with). «Власть вместе» основана на взаимности. Она требует слушать друг друга, уважать и признавать достоинство каждого человека независимо от его возраста или положения… «Власть вместе» создаёт культуру эмпатии и сотрудничества, а не господства посредством страха или силы.