Биомедтех с Аллой Панченко | SechenovTech

Итаки не будет: в ХХ веке возвращение домой невозможно Я пока не решила, хочу смотреть новую «Одиссею» или нет, но все дискуссии вокруг нолановской версии неожиданно привели меня к мыслям о совсем другой книге – страшной, тяжёлой, прочитанной в отпуске «Вечной мерзлоте» Виктора Ремизова. Я вдруг поняла, что это тоже в каком-то смысле Одиссея. Только очень мрачная, северная, ХХ-вековая. У Гомера путь Одиссея – это путь к возвращению: к дому, к имени, к порядку, к Итаке. У Ремизова путь еще существует, но сама возможность Итаки уже уничтожена. Там движение вперёд не ведёт к восстановлению мира, а скорее показывает, как мир распадается под давлением государства, холода, лагерной логики и исторического насилия. И вот это, кажется, самое важное различие между классикой и ХХ веком. В обоих текстах есть путь, дом, испытание и мечта о восстановлении порядка, но у Гомера возвращение собирает мир заново, а у Ремизова сам мир устроен так, что возвращение почти невозможно или слишком дорого. Возвращение перестаёт быть обещанием и становится почти невозможной мечтой. Что роднит тексты В «Одиссее» централен мотив возвращения Одиссея на Итаку после долгих странствий. Это не только движение в пространстве, но и восстановление дома, семьи и законного порядка. У героев «Вечной мерзлоте» тоже есть стремление к дому, к нормальной человеческой жизни, но оно постоянно ломается о лагерный режим, северную географию и бессмысленную машину, строящую Трансполярную магистраль. В обоих историях путь становится проверкой человеческой выносливости, верности и способности сохранить себя в нечеловеческих условиях. Где тексты расходятся У Гомера дорога героя – это эпос восстановления: Одиссей, пройдя через хаос, в конце возвращает имя, статус, дом и связь с Пенелопой и Телемахом. У Ремизова дорога – это, скорее, эпос истощения: люди движутся не к дому, а через пространство, организованное как машина перемалывания тел и судеб, и сама стройка выглядит не как метафора созидания, а как метафора тоталитаризма и насилия над жизнью. Поэтому если «Одиссея» – это история о том, как путь может привести к возвращению, то «Вечная мерзлота» – это история о том, как путь становится формой утраты дома. Общая структура мифа Оба текста строятся на архетипе странствия, но у Ремизова он переосмыслен в трагическом ключе: вместо чудовищ и богов (нерукотворных) – государство, климат, лагерь, бессмысленный труд и вымораживание человеческого (часто сознательно рукотворное). В этом смысле «домой» у Ремизова означает не просто географию, а скорее попытку вернуть себе хотя бы внутреннюю целостность, которую система уже разрушила. Что можно читать психотерапевтично Если смотреть на оба текста с точки зрения сегодняшнего опыта, то «Одиссея» говорит о долгом пути возвращения к миру после войны, а «Вечная мерзлота» – о невозможности такого возвращения в условиях тотальной исторической травмы. Первый текст спрашивает: как снова стать собой после испытаний? Второй: что происходит, когда история не оставляет пространства для этого возвращения? Поэтому «Вечная мерзлота» – это не просто «тоже Одиссея», а скорее роман о том, как XX век отменяет гомеровскую надежду на Итаку. Можно сказать и так: у Гомера возвращение домой – это цель и смысл пути, а у Ремизова путь показывает, что дом мог быть уже давно уничтожен как понятие, еще до того как человек до него доберётся. Кстати, возможно именно поэтому история Одиссея всё ещё так нас цепляет (помимо того, что это великая классика): мы все тоскуем по Итаке. А еще потому что ХХ век убедительно показал нам, что Итаки может уже не быть. Биомедтех-вывода не будет

Почему deeptech выигрывает не только технологией Для меня этот кейс хорошо наложился на отпускные наблюдения из Красной Поляны: в этом году я там впервые увидела экзоскелеты в аренду для туристов для трекинга в горы. И это очень забавно: чаще выход на рынок идет через более готовый сегмент — туда, где люди быстрее понимают ценность, меньше боятся новинки и готовы платить за опыт уже сейчас. Туристы с деньгами могут оказаться лучшими ранними пользователями технологии, которая на первый взгляд кажется “промышленной”. И здесь, кстати, особенно заметно, как по-разному устроены рынки: публичных данных об индустриальном использовании экзоскелетов в России почти нет, а сервисов аренды для физлиц, наоборот, неожиданно много. Забавно, что и в исследовании Форбса эксперты надеются на старение населения, а не на стремление индустриалов к прогрессивности))) Humanoid показывает очень важную вещь: в deeptech побеждает не только технология, но и правильная конструкция бизнеса. Есть и еще один любопытный слой: возможно, именно поэтому робототехнический стартап с глобальными амбициями выбирает британскую прописку. Не потому, что технология “не здесь”, а потому что там проще упаковать, масштабировать и продавать сложный deeptech-продукт в среде, где индустриальный спрос, капитал и готовность к внедрению соединяются быстрее. В этой логике Великобритания — не просто юрисдикция, а часть go-to-market стратегии. Другие элементы go-to-market стратегии – сильный основатель, собственные деньги на старте, собранная под задачу команда, промышленный use case, быстрые пилоты и умение найти и обеспечить правильную точку входа на рынок — дополняют и превращают сложный проект в единорога. В этом кейсе важнее всего не сам робот, а способ его появления на рынке: deeptech сегодня выигрывает там, где технологическая амбиция совпадает с подходящей юрисдикцией, командой, капиталом и ранним спросом. Кстати, следующий выпуск Палаты интенсивного мышления будет именно про юрисдикцию)))

Как Humanoid стал единорогом раньше продукта Вау, у нас новый единорог с русскими корнями и очень большими глобальными амбициями — Humanoid Артема Соколова. И самое интересное здесь даже не сам факт оценки в $1,35 млрд, а то, что компания стала первым в Европе pure-play humanoid robotics unicorn до первой коммерческой отгрузки. Это редкий случай, когда капитал, ожидания и рынок бегут впереди физического продукта. Разные интересные подробности об этом можно найти здесь и здесь. Humanoid работает в очень сложной нише. Человекоподобные роботы — это не “еще один гаджет”, а попытка собрать в одном продукте механику, ИИ, безопасность, автономию, производство и экономику внедрения. В такой категории мало сделать красивую демонстрацию: робот должен не просто двигаться, а реально выполнять полезную работу, быть надежным и окупаемым. Но ключевая история Humanoid — не только про технологию, а про стратегию входа на рынок. Компания не пытается продавать абстрактное будущее, она идет в конкретные промышленные сценарии: логистику, производство, ритейл и 3PL. На сайте Humanoid прямо пишет про модульных и безопасных роботов, AI-слой KinetIQ и фокус на labor-intensive задачах, где классическая автоматизация пока не закрывает потребность. Это зрелый deeptech-подход: сначала узкий и понятный use case, потом пилот, затем масштабирование. У Humanoid очень сильная и, что важно, очень долго собиравшаяся структура. По открытым источникам, компания долго строилась на founder-led, bootstrapped capital: Артем Соколов фактически оставался единственным акционером, а в британских документах фигурируют его займы в компанию примерно на 5 млн фунтов. Это многое объясняет: прежде чем выйти к внешнему капиталу, основатель сам профинансировал скорость, контроль и право делать продукт без давления раннего рынка. Команда тоже собрана не случайно. В Humanoid пришли люди из Brain Corp, iRobot, Arrival, Boston Dynamics, Toyota, Apple и Dyson, а среди ключевых фигур — CTO Джаред Кэннон и Дмитрий Рудницкий из Arrival. Это не просто набор громких фамилий, а очень точная сборка компетенций под робототехнику, автономию, hardware engineering и масштабирование сложной системы. В deeptech это часто важнее, чем громкий слоган. Еще один сильный венчурный сигнал — продуктовая архитектура. У Humanoid две версии робота: полноценный бипед и колесная платформа. И колесная версия здесь не компромисс, а ускоритель выхода на рынок: она безопаснее, проще, устойчивее и позволяет быстрее дойти до первых коммерческих кейсов. То есть компания строит не “идеального робота”, а траекторию, по которой робот сможет реально попасть к клиенту. И вот здесь появляется самая любопытная цифра: по публичным заявлениям и пересказам, Humanoid уже работает с очень большой воронкой спроса — речь идет о десятках тысяч предзаказов и потенциальном pipeline на миллиарды долларов, хотя коммерческой выручки еще нет. Для кого-то это может выглядеть слишком смело, но именно так сейчас устроены многие deeptech-истории: рынок покупает не сегодняшнюю выручку, а убедительную траекторию к категории. Отдельно интересно, как Humanoid размечает рынок по волнам: сначала industrial tasks, потом service applications, а затем household assistants. Это важная деталь. Она показывает, что разговор о домашних роботах — не случайная фантазия, а дальний горизонт стратегии. Но текущий фокус все же промышленный: быстрее дойти до пилота, доказать полезность и собрать первую коммерческую инфраструктуру.

Я запускаю новый авторский проект — Intensive Thinking Unit. Это «палата интенсивного мышления» о биомедтехе, науке и технологиях. В медицине intensive care — это режим, который включается, когда стандартные протоколы уже не работают: нужно больше внимания, больше времени, больше глубины. Мне кажется, что с мышлением о технологиях сейчас та же ситуация. Вокруг нас есть два полюса: — тяжёлые документы (отчёты, рейтинги, стратегии), которые почти никто не читает целиком; — и поток коротких пересказов в каналах, который создаёт ощущение понимания, но редко даёт его на самом деле. Intensive Thinking Unit — это попытка собрать третий режим. Я буду брать сложные темы и документы — глобальные рейтинги, экосистемные исследования, университетские стратегии, тексты по философии технологий — и разбирать их в формате длинных, связных лонгридов. Это не дайджесты и не «объяснение на пальцах». Это разбор: • как устроена методология, • какие интересы и допущения в неё зашиты, • что стоит за цифрами и кейсами, • что это означает для реальных экосистем — университетов, стартапов, здравоохранения. Мне важно делать это на стыке биомедтеха, научной политики и философии технологий. Методологически я опираюсь на идею философа как издателя (в духе японского философа Хироки Адзумы): не только производить знание внутри институций, но собирать разрозненные тексты, данные и смыслы в связные документы, с которыми можно работать. Это проект не про «контент», а про режим мышления. Не про скорость, а про плотность. Не про поток, а про серию текстов. Формат: • регулярные авторские лонгриды; • тематические выпуски; • иногда — совместные исследования с университетами, программами, фондами и компаниями. Я делаю это как авторский самиздат — с полной ответственностью за оптику, качество и честность анализа. Первый выпуск — завтра. Чтобы было что почитать на выходных Если вам откликается идея палаты интенсивного мышления, этот проект открыт для совместных текстовых и издательских инициатив. В логике Intensive Thinking Unit можно: • собирать сложные сюжеты в связные тексты для профессиональной аудитории — врачей, исследователей, управленцев, предпринимателей; • создавать авторские текстовые проекты вокруг ваших тем и инициатив: от эссе и аналитических лонгридов до небольших сборников и серий публикаций; • выпускать интеллектуальные документы, которые дополняют программы, форумы, образовательные курсы и корпоративные проекты — не в формате пресс‑релизов, а в формате текстов, с которыми можно думать. Форматы могут быть разными: • одиночный лонгрид или PDF‑документ, • серия текстов, • совместный авторский выпуск под бренд институции. Если вам нужен не очередной «контент», а внимательный текстовый проект — можно писать мне, и мы вместе придумаем, как ваша тема может пройти через палату интенсивного мышления.

Попался пост про исследование социологов, где говорится, что разные классы по-разному понимают «хорошее детство» и по-разному выстраивают отношения с институтами и сервисами. Не знаю, насколько сегодня все еще корректно говорить о классовом подходе в прежнем виде, но сама идея кажется очень продуктивной — особенно если смотреть на детские health-apps и родительские ожидания от них. В еще одном из обзоров (уже про детские health-apps) показано, что многие приложения вообще проектируются как двойные: формально «для детей», но фактически сначала для родителей, которые настраивают, контролируют и выбирают сценарий использования. Это хорошо ложится на более широкую мысль: в продукте для детского здоровья можно сегментировать не только по платежеспособности, но и по стилю родительства и родительским ожиданиям. Продукт должен считывать не только возраст ребенка, но и тип взрослого, который принимает решение: тревожного, дисциплинарного, развивающего, контролирующего, экономного, экспериментирующего. Соответственно одни ждут от приложения мягкой поддержки, индивидуального подхода и «бережной среды». Другие — дисциплины, понятных правил, контроля и строгого режима. И это не просто вкусовщина: в социологии воспитания давно описано, что родители по-разному видят задачу детства и по-разному строят взаимодействие с институтами. Для меня эта тема особенно близка: в kidstech я заинтересована максимально, и, наверное, даже с некоторой предвзятостью — как мать трех детей я почти автоматически с большим вниманием и симпатией отношусь к детским стартапам, когда они приходят в акселератор. Но именно поэтому мне особенно интересно смотреть на них не только как на продукты для «родителей вообще», а как на решения, которые попадают в очень разные семейные логики, разные модели заботы и разные представления о том, каким должно быть детство. И, возможно, именно здесь находится более точная сегментация рынка: не только «дешево/удобно/премиально», но и «какую модель детства и родительства этот продукт подтверждает». И это хороший стартовый поинт для размышлений наших стартаперов: Мы вообще различаем типы родительских установок — или продолжаем считать, что достаточно разложить аудиторию по чекам? Попробуем в следующем акселераторе пригласить умных социологов из Вышки и поговорить о паттернах поведения разных групп населения. Не из любви к абстрактной теории, а потому что в детских продуктах это напрямую связано с кастдевом, позиционированием и тем, как вообще формулируется ценность продукта. 👻 Биомедтех в MAX

«Попытки внедрить инновации внутри старых иерархических структур не дают результата -менее 20% компаний получают финансовую отдачу от изменений, если не меняют саму структуру организации». («Как меняются изменения» - СберУниверситет, июль 2026)

Меня регулярно просят: «Порекомендуй корпоративного продакт-менеджера в биомедтех: с опытом в медицине или фарме, желательно 3–5 лет». И каждый раз я ловлю себя на мысли, что сам вопрос немного мимо. Потому что в нём уже зашито предположение, что нужный человек — это тот, у кого есть «релевантный опыт» внутри индустрии. Но биомедтех сегодня — это не среда с понятными и стабильными правилами. Меняются регуляторика, доступ к данным, клинические практики, роль AI и сами модели создания продуктов. В такой системе опыт даёт не только скорость. Он задаёт рамку — и иногда ограничивает сильнее, чем помогает. Человек с индустриальным бэкграундом: • знает, как «правильно» проходить процессы, • понимает, как устроено взаимодействие с врачами и регуляторами, • ориентируется в привычных моделях вывода продукта. Но это же знание может мешать увидеть, что сами процессы начинают пересобираться. И дальше возникает парадокс. Меня просят порекомендовать «готового» продакта из биомедтеха — но таких продактов почти не существует как класса. Поэтому на практике компании нанимают компромиссы: • врача, которого учат менеджменту, • продакта, которого погружают в медицину, • человека из фармы, который знает процессы. Но оценивают их всё равно по прошлому: • в каких нозологиях работал, • какие продукты запускал, • какие регуляторные процедуры проходил. И почти не проверяют главное: • умеет ли человек работать там, где ещё нет устойчивых решений. Потому что сегодня роль продакта в биомедтехе — это не «соблюдать процесс». Это про способность: • переформулировать задачу, • пересобирать продукт под новые научные и технологические вводные, • двигаться между наукой, бизнесом и регуляторикой, • принимать решения в условиях высокой неопределённости. И в этот момент вопрос «порекомендуй кого-нибудь» начинает звучать иначе. Рекомендация — это всегда про прошлый контекст. Про то, что человек уже делал и где был успешен. В биомедтехе есть ещё один слой, который почему то почти не обсуждается, а он сильно влияет на будущий успех. Это репутация и поведенческий профиль человека. Потому что значительная часть работы делается не через формальные процессы, а через неформальные сети: советы, быстрые консультации, интро, доступ к экспертам и данным. И критично, какой след человек оставлял и оставляет после себя. Есть люди, которым: • отвечают быстро, • делятся экспертизой без ожидания немедленной выгоды, • помогают «разобраться», а не продают консультацию при первой возможности. А есть те, вокруг которых любая коммуникация сразу превращается в кошмар или транзакцию. И это радикально меняет их эффективность. Потому что в одном случае человек может быстро собрать недостающую экспертизу из рынка, а в другом — остаётся внутри своей формальной роли и ограниченных ресурсов команды. И это не про «soft skills» в классическом понимании. Это про способность: • строить доверие, • работать в междисциплинарных командах без защиты своей «территории», • быть интеллектуально открытым, • не бояться выглядеть неэкспертом в новой области. Такие качества редко проверяются на интервью. И почти никогда не отражаются в формальных рекомендациях. Но именно они часто определяют, сможет ли человек вообще работать в современной биомедтех-среде. И тогда становится важнее не то, из какой он индустрии. А то: • видит ли он, что сама модель биомедтех-продукта меняется, • готов ли отказываться от «правильных» практик, • умеет ли пересобирать системы, а не оптимизировать их. И это уже вопрос не только найма, а того, каких фаундеров и продактов мы вообще готовим. Потому что образование в биомедтехе по-прежнему учит: • науке, • клинике, • базовой коммерциализации. Но почти не учит работать в мире, где сами правила ещё формируются. И, возможно, нам действительно нужно учить и выбирать других людей. Не самых предсказуемых. Но тех, кто способен пересобирать логику индустрии, а не просто в неё вписываться. Потому что главная ценность сегодня — не знать, как это работало раньше. А понимать, что именно начинает меняться — и успевать под это перестроиться.

Пятый год Летней школы трекеров: впервые закрылись — и стало только интереснее Летняя школа трекеров — это про то, как мы выращиваем трекеров под задачи биомедтех-акселерации. Наша базовая задача — это не классический бизнес-трекинг. Трекер у нас: • проводит проекты через клиницистов и внутренних экспертов Сечи • помогает получить доступ к внешним экспертам из нашей сети • контролирует пациентские и врачебные кастдевы То есть по сути — даёт командам клиническую акселерацию. В 2022 году мы провели первую Летнюю школу трекеров — своими силами, с Михаилом Рубцовым. Честно: из того что было и палок собирали образовательный контент из личного опыта и нашего тогдашнего представления о том, каким вообще может быть хороший трекер в биомедтехе. Дальше начали наращивать обороты: каждый год новые люди, новые смыслы, новые эксперты – настоящий цвет и свет российского трекер-комьюнити. На Летней школе мы постепенно добавляем нашим трекерам компетенции более классической бизнес-акселерации. Нам важно, чтобы наши трекеры могли работать не только с ранними гипотезами, но и с более зрелыми командами. Спасибо всем, кто помогает эту мышцу развивать. Спасибо всем, кто летом выбирает не лежать на пляже, а разбираться вместе с нашими трекерами в том, что такое трекерство и как им заниматься в сложных, наукоёмких проектах. 2023 • Евгений Фролов – фаундер Red Team Accelerator (www.redteamaccelerator.kz), ведущий акселераторов и трекер стартапов в ЦА, ведущий Google for Startups • Дмитрий Торшин – легенда и основатель executive трекинга — @koroche_torshin 2024 • Ксения Насонова – ведущий патентовед, патентный поверенный РФ и Евразии, ментор технопарка Ингрия • Филипп Петров – эксперт фонда Сколково, основатель и управляющий партнер агентства Новаторы @novators_pro, основатель Новатор Биотех 2025 • Антон Мельников – легендарный трекер Фонда Сколково, основатель incometeams.com • Константин Тарасов – предприниматель, руководитель digital-студии «Астра», бизнес-трекер @org_dev • Татьяна Михеева – зам. директора Офиса студенческого предпринимательства МФТИ, главная по трекерам в МФТИ • Сергей Сущик – трекер, продуктолог и предприниматель @SergeySuschik • Марина Вострикова – трекер и эксперт по продажам и клиентскому сервису, эксперт по работе с неопределённостью @bizservis • Людмила Булавкина – серийный предприниматель, бизнес-ангел, инвестор с 20 портфельными компаниями, двукратный лауреат премии «Трекер года», профессор бизнес-практики, автор «Почти взрослый бизнес: 10 шагов к своему делу» @bulavkinaonduty • Дмитрий Козлов – бизнес-консультант, трекер и сооснователь Product.Vision, Right Track Award 2019, помог более 500 командам пройти путь от гипотез до продуктов @dima_causelove 2026: • Крючков Кирилл – координатор программы «Совет из Будущего», ментор Фонда Сколково • Александр Бакеев – легенда российского трекинга, основатель rightrack.ru @RT_by_Bakeev • Михаил Оганов – инвестиционный менеджер KamaFlow @kamaflow • Алина Мустафина – эксперт по правовому регулированию медицинских изделий @promedizd • И каждый год с нами любимый Дмитрий Чумак — тренер по коммуникациям @silarazgovora Летняя школа в этом году проходит в закрытом формате — приема в школу для новых трекеров не было, мы собрали только «своих» трекеров, чтобы работать в глубину и получать по-настоящему сильные инсайты и выводы. На этой неделе проводим глубинные интервью с нашим костяком: и там столько глубины, вчера за всеми только успевала конспектировать их мысли про нашу работу. Тянет на отдельный длинный пост полный рефлексии. Движемся дальше))

«Малыши на миллион» от ФСИ: что на самом деле выращивает «Студенческий стартап» в биомедтехе На выходных (да, именно этим я в отпуске и занимаюсь) посмотрела реестры победителей СтудСтартапа за 2022–2026 годы – 9287 проектов, семь очередей, десятки регионов. Картина биомедтеха оказалась интересной. 1. Программа выросла и сместила фокус • Число победителей выросло с 650 до 2250 на одну волну, а региональный охват – с примерно 50–60 до почти 80 субъектов. • При этом доля биомедицинского блока (лот H2 «Медицина» + H5 «Биотехнологии») поднялась с 15–18% в первых очередях до 32,9% в VII очереди. То есть внутри студстартапа происходит сдвиг от чисто цифровой повестки к «био‑медико‑аграрному» ландшафту. И этот ландшафт активно формируют проекты из Сеченовского Университета и нашего акселератора. 2. «Биотехнологии» = аграрный и фудтех‑мир, а не клиника Внутри биомедицинского блока 1468 проектов сидят в H5 и только 863 – в H2. По названиям видно, что: • H5 – это корма, синбиотики, биопрепараты для АПК, биофунгициды, агродроны, виртуальные пастбища, переработка отходов, фудтех и функциональное питание. • H2 – это тест‑системы, нейроинтерфейсы, протезы, приложения для диабета, тренажёры и мед.платформы с явной клинической рамкой. Рост биотеха в программе – это прежде всего агро‑, вет‑ и foodtech, клиника остаётся относительно узким слоем внутри большого био-зонтика. 3. Лучшие кейсы: где реально чувствуется биомед‑инновация Самыми сильными выглядят проекты, у которых есть конкретный биологический или клинический объект, понятный пользователь и следы понимания регуляторики, а не только «мы сделаем приложение для здоровья». Особенно хочется следить за судьбой кейсов, где видно настоящую биоинженерию и сложную клинику: • генная терапия орфанных заболеваний и молекулярные тест‑системы для ранней онкодиагностики; • органы-на-чипе, микрофлюидные нейроплатформы, решения для высокоточной онко‑диагностики; • симуляционные системы для врачей — от виртуальных операционных до тренажёров сложных манипуляций. Но что с ними стало – не всегда неизвестно: реестры фиксируют только момент победы, судьбу проектов дальше мы не видим. 4. «Криповый» слой: когда медицина – это только слово в названии В тех же лотах H2/H5 спокойно уживаются: • лайфстайл‑приложения «для счастья, здоровья и мотивации» без клинического содержания; • псевдо‑нейро и псевдо‑био проекты про «оптимизацию мозга, биоэнергетики и жизненной силы» без методологии и док.базы; • сверхширокие «экосистемы для всех участников здравоохранения» без фокуса и реальных сценариев. Плюс H5 реально превращается в контейнер для бренд‑снеков и функциональных продуктов: «мясной мармелад», пряники с насекомыми и прочий веселый фудтех с очень разной глубиной технологичности. Всё это формально идёт как «биотехнологии» — и судьба этих проектов тоже остаётся за кадром. 5. Что всё это говорит нам про студенческий биомедтех СтудСтартап в итоге работает как скрининг студенческих представлений о медицине и биотехе: • медицина всё больше воспринимается как пространство пользовательских цифровых сервисов и wellness‑решений, а не как жёсткая клинико‑биологическая дисциплина; • понятия «биотехнологии» и «медицина» работают как административные зонтики: в одном лоте спокойно уживаются deeptech‑клеточные платформы и криповые нейро‑эзотерические приложения. По тому, как именно распределяются победители внутри H2 и H5, хорошо видно, какие технологические сюжеты кажутся молодым командам реалистичными, где граница между deeptech и потребительскими сервисами размывается, и какие области биомедтеха пока остаются на периферии студенческого воображения. Вопрос к вам Было бы вам интересно прочитать лонгрид на эту тему – с более детальной аналитикой, графиками и разбором конкретных биомед‑кейсов (от самых перспективных до самых странных приложений «для здоровья»)?

В итоге СтудСтартап работает скорее как скрининг студенческих представлений о медицине и биотехе: от серьёзной биоинженерии и сложной клиники до wellness‑приложений и аграрного фудтеха. По тому, как именно распределяются победители внутри H2 и H5, хорошо видно, какие технологические сюжеты кажутся молодым командам реалистичными, где граница между deeptech и потребительскими сервисами размывается, и какие области биомедтеха пока остаются на периферии студенческого воображения. Вопрос к вам Было бы вам интересно прочитать лонгрид на эту тему – с более детальной аналитикой, графиками и разбором конкретных биомед‑кейсов (от самых перспективных до самых странных приложений «для здоровья»)?

«Малыши на миллион» от ФСИ: что на самом деле выращивает грант «Студенческий стартап» в биомедтехе На выходных (да, именно этим я в отпуске и занимаюсь) посмотрела реестры победителей СтудСтартапа за 2022–2026 годы – 9287 проектов, семь очередей, десятки регионов. Картина биомедтеха оказалась интересной. 1. Программа выросла и изменила профиль • Число победителей выросло с 650 до 2250 на одну волну, а региональный охват – с примерно 50–60 до почти 80 субъектов. • При этом доля биомедицинского блока (лот H2 «Медицина» + H5 «Биотехнологии») поднялась с 15–18% в первых очередях до 32,9% в VII очереди. То есть внутри студстартапа происходит сдвиг от чисто цифровой повестки по лоту "Цифровые технологии" (а раньше доминировали именно ни) к «био‑медико‑аграрному» ландшафту. А мы традиционно гордимся, что этот ландшафт активно формируют проекты из Сеченовского Университета и команды нашего акселератора. 2. «Биотехнологии» = аграрный и фудтех‑мир, а не клиника Внутри биомедицинского блока 1468 проектов сидят в H5 и только 863 – в H2. По названиям видно, что: • H5 – это корма, синбиотики, биопрепараты для АПК, биофунгициды, агродроны, виртуальные пастбища, переработка отходов, фудтех и функциональное питание. • H2 – это тест‑системы, нейроинтерфейсы, протезы, реабилитационные устройства, приложения для диабета, тренажёры и медицинские платформы с явной клинической рамкой. То есть «рост биотеха» в программе – это прежде всего агро‑, вет‑ и foodtech, а клиника остаётся относительно узким слоем внутри большого био-зонтика. 3. Лучшие кейсы: где чувствуется настоящая биомед‑инновация Самыми сильными выглядят проекты, у которых: • есть конкретный биологический или клинический объект (тест‑система, интерфейс с клиникой, устройство, терапия); • понятен пользователь: пациент с конкретной нозологией, врач, лаборатория, клиника; • в описании просматривается понимание регуляторики, а не просто «мы сделаем приложение для здоровья». Из таких кейсов особенно хочется следить за судьбой проектов, где чувствуется настоящая биоинженерия и сложная клиника: • генная терапия орфанных заболеваний и молекулярные тест‑системы для ранней диагностики опухолевых процессов; • органы-на-чипе, микрофлюидные нейроплатформы и решения для высокоточной онко‑диагностики; • симуляционные системы для врачей и интервенционных специалистов — от виртуальных операционных до тренажёров сложных манипуляций, которые потенциально могут стать частью университетско‑клинической практики. Но что с ними стало – не всегда неизвестно: реестры фиксируют только момент победы, судьбу проектов дальше мы не видим. 4. «Криповый» слой: когда медицина – это только слово в названии В тех же лотах H2/H5 соседствуют и довольно странные истории: • лайфстайл‑приложения «для счастья, здоровья и мотивации» без клинического содержания; • псевдо‑нейро и псевдо‑био проекты про «оптимизацию мозга, биоэнергетики и жизненной силы» без методологии и доказательной базы; • сверхширокие «экосистемы для всех участников здравоохранения» без фокуса и реальных сценариев. Тревожный тренд: H5 постепенно превращается в контейнер для бренд‑снеков, функциональных продуктов, «мясного мармелада» и пряников с насекомыми – всё это идёт как «биотехнологии», хотя технологическая глубина по названиям крайне разная. Всё это формально идёт как «биотехнологии», очень бы хотелось судьбу и этих проектов узнать. 5. Что всё это говорит нам про студенческий биомедтех Если смотреть на СтудСтартап как на срез мышления студенческого поколения, то: • медицина всё больше воспринимается как пространство пользовательских цифровых сервисов и wellness‑решений, а не как жёсткая клинико‑биологическая дисциплина; • понятия «биотехнологии» и «медицина» работают как административные зонтики: в одном лоте спокойно уживаются deeptech‑клеточные платформы и криповые нейро‑эзотерические приложения;

Редко удается сказать что-то, что еще не сказали @femtechforce и Ира Евдокимова про женское здоровье Но, кажется, вот такой отчет до них еще не добирался, а до меня уже добрался. Поэтому делюсь выжимкой и контекстом, которые, на мой взгляд, могут быть интересны всем, кто смотрит на стык науки, клиники и стартапов. А то меня в лс уже обвиняют, что я все про науку, а про стартапы писать и думать перестала. Исправляюсь: инновации в женском здоровье / 2026 Вышел отчет по инновациям в женском здоровье за 2026, где они прямым текстом называются одним из основных драйверов трансформации всей системы здравоохранения. Если раньше женское здоровье сводилось к репродуктивной сфере, то сейчас оно описывается как широкий, связанный контур: биофарма, хелстех, диагностические платформы и медизделия для уникальных женских состояний, заболеваний преобладающих у женщин и болезней, протекающих у женщин иначе. Фонды, раунды Пик инвестиций в женское здоровье — 2024; в 2025 объем снижается, но капитал распределяется более ровно, усиливаются диагностика и биофарма (особенно онкология). Структура раундов смещается к ранним стадиям: серия A растет, общий объем падает до 1,4 млрд, оценки ранних стадий растут — рынок ставит на долгосрочную ценность сектора. Отдельная линия — AI: около 20% сделок, оценки в три раза выше, чем у «не‑AI» игроков. Самыми активными называют фонды, которые проинвестировали в «новую норму» женского здоровья: AI‑диагностика, риск‑платформы и виртуальная первичка. Такие фонды: • системно поддерживают лонгитюдные модели ухода (Midi Health, Pomelo Care и др.), смещая фокус с эпизодической помощи к долгосрочным отношениям и профилактике; • требуют доказательной базы — клинические данные, регуляторный прогресс, понятный маршрут на рынок; • заходят в сегменты с высоким бременем заболевания для женщин и низкими инвестициями на единицу DALY (почки, психическое здоровье, онкология репродуктивное здоровье). Именно такая связка (фокус на женском бремени болезни + готовность финансировать сложные доказательные истории) выводит фонды с фокусом на женском здоровье в категорию «самых активных», а не просто «нишевых». Отдельная линия — AI‑компании: они уже занимают около 20% сделок в женском здоровье и получают оценки в три раза выше, чем «не‑AI» игроки на сопоставимых стадиях. Новые тренды • Переход от симптом‑центричного к интегрированному, персонализированному уходу. В фокус попадают аутоиммунные, нейродегенеративные и сердечно‑сосудистые заболевания, где женский профиль риска долгое время игнорировался. • Виртуальная первичка как ответ на дефицит базовой помощи. В США дефицит первичной помощи — проблема не только сельских территорий, но и крупных агломераций, параллельно возникают «пустыни» по акушерству и родовспоможению. Это создаёт окно для платформ, которые собирают эндокринологов, кардиологов, психиатров и акушеров‑гинекологов в одной цифровой точке входа. • AI‑диагностика и стратификация рисков с учетом социальных, поведенческих и экологических факторов. • Работа со «слепыми зонами» данных: недопредставленность женщин в исследованиях компенсируют собственными датасетами и алгоритмами, заточенными под половые различия. По сути, женское здоровье превращается в тестовый полигон для более широкой медицины: модели, обкатанные здесь, затем масштабируются на всех пациентов. Для университетов, акселераторов и инвесторов вывод простой: женское здоровье — уже не «социально важная тема без денег», а полноценный инвестиционный класс со своей логикой раундов и требований к доказательности. Вопрос на ближайшие годы: кто сможет взять женское здоровье не как отдельную нозологию, а как способ строить новую архитектуру медицины, где пол и биология — базовые переменные, а не статистический шум.

В последние годы все чаще звучат заявления о кризисе доверия к науке: люди перестают верить ученым. Опросы показывают, что в США лишь 65% республиканцев доверяют науке (против 90% у демократов), а в Великобритании доля тех, кто «очень доверяет» ученым, упала с 63% в 2020 году до 34% в 2025-м. Пандемия только усилила этот разрыв. Однако глобальные данные рисуют совсем иную картину. Крупнейшее исследование TISP, охватившее 72 тыс. человек в 68 странах, показало средневысокий уровень доверия — 3,6 балла из 5. В США, несмотря на поляризацию, наука остается в числе самых уважаемых профессий: ей доверяют больше, чем журналистам или политикам. А в некоторых странах Африки уровень доверия даже выше, чем во многих западных государствах. В США раскол проходит строго по партийному принципу: демократы доверяют науке все больше, республиканцы — все меньше. Исследователи связывают это с тем, что политики целенаправленно используют скептицизм в своих целях, представляя ученых частью «элиты, оторванной от народа». К тому же стоит отметить, что возросшая доля научной журналистики здесь также играет против науки. Многие громкие сенсации последних лет оказались если не выдумкой, то явно менее значимыми, чем о них рассказывали.

От скрещивания науки и техники к скрещиванию науки и ИИ В книге «Управление наукой: путеводитель по советскому прошлому», которую я сейчас читаю, очень хорошо видно, что в 1920‑е ключевая задача была скрестить «науку и технику» – сделать научное знание функциональной частью индустриального гос. проекта. Это был переход от науки как «культуры» к науке как «производящей силе», встроенной в план, пятилетки, отрасли. Если попробовать провести рифму с 21 веком: 2020‑е – это попытка скрестить «науку и ИИ». Только теперь объектом управления становится не столько материальное производство, сколько сам процесс генерации знания. Тогда строили лаборатории и КБ, теперь – ИИ‑агенты и дата-центры. Тогда вопрос был: как организовать взаимодействие учёного и инженера, НИИ и завода, теории и станка. Сегодня вопрос: как организовать взаимодействие человека‑исследователя и систем ИИ, человеческих линий поиска и автоматизированных конвейеров. Есть важное различие: • «Наука + техника» в 1920‑е усиливали производительную мощь общества, но субъектом оставался человек. • «Наука + ИИ» в 2020‑е рискуют сместить центр субъектности в сторону архитекторов и владельцев платформ, а не конкретных исследователей. Попперовская метафора «часы и облако», которую дают в Science, очень иллюстративна. На уровне workflow наука – это часы: их действительно можно оптимизировать, автоматизировать, разложить на шаги и поручить ИИ. Но наука как система открытия – это облако: набор сложных, конфликтующих, иногда иррациональных взаимодействий людей, институтов, ценностей. Попытка сделать из облака часы – ровно тот соблазн, который сегодня даёт ИИ. Новые инструменты и их пределы Тексты в Nature и Science показывают две стороны одной медали: • ИИ‑системы как «со‑учёные», интегрированные в человеческие команды и процессы, где они снимают рутину, расширяют комбинаторное поле, но не претендуют на субъективность. • ИИ‑конвейеры как потенциальные «заменители» человеческого научного процесса, где под оптимизацией рискуют исчезнуть критика, репликация и разнообразие. Кажется, что стратегическая задача исследовательских институтов и университетов (в том числе в биомедтехе) в ближайшие годы – научиться проектировать ИИ именно как инструменты для усиления субъектности, а не как замены. То есть: • использовать ИИ для расширения поля вопросов, а не только для ускорения ответа; • строить архитектуры, в которых разные ИИ‑системы конкурируют и спорят, а не сводятся к одному «правильному» pipeline; • формировать у исследователей навыки работы с ИИ не как с «черным ящиком», а как с партнёром, которого нужно ставить в рамки этики, методологии и политической ответственности. В этом смысле ИИ – парадоксальный инструмент: он может либо радикально усовершенствовать «эволюционность» науки (давая больше вариаций, симуляций, неожиданных комбинаций), либо столь же радикально её уничтожить, сведя всё к нескольким платформам и сквозным конвейерам. Тут вопрос уже не в технологиях, а в институциональном дизайне, наукоуправлении и науко‑политике – той самой теме, которая связывает 1920‑е и 2020‑е. Если переносить это в нашу биомедтех‑реальность: • биомедицинские ИИ‑со‑исследователи уже неизбежны, вопрос в том, как мы строим человеческие команды вокруг них. • университетам нужно не только внедрять ИИ в лаборатории, но и переучивать исследователей на субъектов нового типа – людей, умеющих управлять «облаком» ИИ‑систем, а не растворяться в их конвейерах. • для стартапов важно показать не только «у нас есть ИИ», но и «как устроена субъектность команды» – кто отвечает за критическое мышление, за методологию, за этику, за возможность пойти против данных, если это требуется. То, что в 1920‑е описывалось как управление наукой, сегодня расширяется до управления архитектурой человеческо‑машинного познания. И вопрос, который задаётся в Nature и Science – «нужна ли человечеству наука» – разворачивается в новую формулировку: «нужна ли науке человечность». Судя по этим двум статьям, ответ пока однозначен: без человечности наука теряет не только совесть, но и способность к настоящей новизне.

Егор Борисович Прохорчук стабильно обращает внимание на материалы, после которых уже нельзя «думать про ИИ как раньше». На этот раз он прислал две свежие публикации о том, как искусственный интеллект меняет ткань научного процесса – от гипотез до готовых статей. Я внимательно их прочитал и вот что мне кажется важным обсудить: не только новые инструменты, но и субъектность исследователя, и то, как в 2020‑е мы пытаемся «скрестить» науку и ИИ так же радикально, как сто лет назад скрещивали науку и технику. Главная мысль обеих текстов: ИИ может радикально ускорить науку, но не может заменить человеческую субъектность – ту самую «месси», неэффективную, ценностную и ответственную часть научного процесса, без которой исчезает сама эволюционная природа знания. О чем говорят эти статьи В редакционной статье Nature описывается, как системы связанных ИИ‑агентов уже сегодня берут на себя почти всю сложную работу по исследованию: читают литературу, формируют гипотезы, планируют эксперименты, анализируют результаты. Там есть два примера – Robin и Co‑Scientist – которые фактически выступают как «цифровые со‑исследователи» в молекулярной биологии и поиске лекарств. Но авторы подчеркивают: при всех успехах, ИИ остаётся инструментом, а люди – рамки постановки задач, этики, критики, проверки и обучения новых поколений исследователей. В статье Science обсуждается идея end‑to‑end science (ETES) – полностью автоматизированных конвейеров, которые от гипотезы до публикации работают почти без человека. Авторы задают болезненный вопрос: не «может ли ИИ делать науку», а «выживет ли наука как социально‑эволюционная система при таком способе её делания». Ключевой тезис: если заменить множество независимых человеческих линий поиска одним или несколькими централизованными ИИ‑контурами, мы рискуем потерять разнообразие, «неэффективные» блуждания и радикальные разрывы, которые и делают научную эволюцию возможной. Субъектность исследователя в эпоху ИИ Что такое субъектность исследователя в этом контексте? Это не просто «квалификация» или «сумма навыков». Это способность: • ставить нелогичные, невыгодные и на первый взгляд бессмысленные вопросы; • идти против доминирующих данных и моделей, то есть сознательно нарушать оптимизационную логику; • брать на себя ответственность за последствия открытия – от этики до политики; • существовать в комьюнити критики, конкуренции, репликации, а не внутри одного оптимизирующего контура. Пример из Nature: даже при впечатляющем 200‑кратном ускорении работы по поиску терапии для сухой возрастной макулодистрофии, финальная ответственность за интерпретацию, корректность использования данных, выбор, что вообще считать приемлемыми исходами лечения, лежала на людях. ИИ‑агенты могут дебатировать друг с другом, но не могут встроить эти дебаты в человеческие ценности – кто именно и зачем будет получать это лекарство, какие риски считаются допустимыми. Science доводит эту мысль до предела: наука как система близка к модели Дарвина – множественные независимые вариации, отбор через критику и репликацию, сохранение устойчивых результатов. Если мы превращаем этот «биотоп» в инженерный pipeline, где всё оптимизировано под скорость и масштаб, мы не только теряем шум, ошибки и дублирование – мы лишаемся возможности для концептуальных «мутаций». А именно они дают качественный сдвиг парадигмы, который не следует из рационального комбинирования прошлых данных. Продолжение ниже

Самая продуктивная занятость — та, которую со стороны не всегда видно. Май и июнь я думала. Много и с удовольствием — и, честно говоря, порядком устала. Сейчас реабилитируюсь в Красной Поляне, но думание, разумеется, продолжается. Весной мы готовили сессию в Камчатском клубе выпускников Сколково на тему, которая мне профессионально очень близка: наука как деятельность. Я выступала с позиции архитектора инфраструктуры для высокотехнологичных компаний в биомедицине. Говорила о том, что существующая модель управления наукой — и медицинской в частности — зачастую сводит её к обслуживанию короткого R&D-конвейера. А то, что в официальных документах описывается как «риски» — отсутствие длинного горизонта, разрыв между исследованием и внедрением — на самом деле уже является устойчивыми параметрами системы, а не вероятными и прогнозными сбоями. В стране практически нет субъектов, которые держат науку управленчески как долгий контур с горизонтом 15–30 лет — а для медицинской науки это означает институциональную невозможность решения самих задач. По итогам сессии мы подготовили сборник докладов: учёный, предприниматель, отраслевой управленец, философ, методолог — каждый зафиксировал свою позицию. Получилась интересная карта, а не очередной список рекомендаций. Закончим верстку — поделюсь! Одно из ключевых понятий в моем докладе — метадоктрина. Это не стратегический документ и не идеология. Это позиция, которая собирает воедино технологические ставки, режимы финансирования, кадровые траектории и горизонты работы — и задаёт движение всей научной системе. Исторические примеры: советский атомный проект, Bell Labs, современный Китай в биотехе. Во всех случаях есть фигура или контур, который держит длинную ставку — и знает, зачем. Когда метадоктрины нет — каждый уровень живёт отдельно. Учёный не знает, в какой масштаб встроен его объект. Управленец формулирует задачи без понимания реальных циклов дисциплины. Предприниматель строит без опоры на фундаментальное знание. Или ориентируется на чужие метадоктрины. И вот — очень своевременный сигнал из Китая В 2025 году семь ведомств — от Минпромторга до Академии наук — подписали единый стратегический документ по развитию нейроинтерфейсов до 2030 года. Конкретные цели, этапы, кластеры, кадры, стандарты. Это и есть метадоктрина на уровне домена. Для нейростартапов — не просто новость, а сигнал о востребованности и векторе. Государство сформулировало ставку — цепочка под ней знает, что делать. 🔗 Читать про китайскую программу нейроинтерфейсов

Мы готовимся к юбилейному 10 сезону акселератора SechenovTech и терзаемся мыслями, как еще испортить жизнь ее участникам (потому что у нас техпред – это боль и страдания, а не успешный успех) И по этому поводу есть несколько мыслей. Кажется, что ключевая проблема образования сегодня — это не доступ к знаниям и даже не качество контента. Это отсутствие воли к усилию. Причем ИИ эту проблему не создал — он просто обнажил её, резко удешевив имитацию деятельности. Теперь можно выглядеть как думающий, не думая. Как пишущий — не пиша. Как исследующий — не исследуя. И на этом фоне особенно интересно наблюдать за попытками «докрутить» мотивацию через инструменты: ИИ-тьюторы, геймификация, персонализация. Все это работает только при одном условии — если воля уже есть. Если её нет — инструменты не запускают субъектность. Они лишь делают комфортнее её отсутствие. В этом смысле очень точно подмечено здесь! Там важная мысль: в нашей культурно-институциональной среде воля не возникает из удобства. И более того — не возникает из «технологичности» образовательного процесса. Теперь к самому неприятному вопросу: а что вообще может заставить человека делать сверхусилие, когда он несёт риск сам? Потому что это и есть суть: • технологического предпринимательства • настоящей научной работы Не выполнение задания. А добровольное принятие неопределенности + ответственности + боли. И здесь почти не работают «мягкие» стимулы. Работают другие вещи: • Ситуация необратимости Когда нельзя «откатиться» назад без потери лица, денег, позиции. Пример: реальные проекты с внешними заказчиками, инвестициями, дедлайнами. • Экзистенциальная ставка Когда результат начинает влиять на траекторию жизни. Не «оценка в зачетке», а доступ/недоступ к возможностям. • Живая фигура наставника Не как «помощник», а как носитель нормы. Когда ты не хочешь подвести — не систему, а конкретного человека. • Коллективная связка Когда ты встроен в группу, где уровень усилия — это социальная норма. И выпадение из неё болезненно. • Ограничения Да, те самые. Когда у тебя нет бесконечного времени, ресурсов и права на бесконечные попытки. • Публичность Когда ты не можешь «тихо не сделать». Результат должен быть предъявлен. Это все довольно жесткие конструкции. Но именно они исторически запускали волю — и в науке, и в предпринимательстве. Отсюда вопрос к образовательным практикам: Мы правда хотим выращивать субъектность? Или нам достаточно симулировать активность в безопасной среде? Потому что субъектная позиция не возникает в среде, где: • нет риска • нет последствий • нет реальных ставок • и всегда можно «переиграть» И здесь возникает неприятный вывод: Если студент ни разу не оказался в ситуации, где от его решения что-то реально зависит — он с высокой вероятностью так и не научится принимать решения. То же самое с исследователями: если научная работа — это набор формальных шагов без внутренней ставки, то субъект там не появляется. Появляется исполнитель. Поэтому вопрос не в том, какие «инструменты мотивации» использовать. А в том, какие образовательные конструкции мы готовы создавать. Конструкции, где: • можно проиграть • можно потерять • можно облажаться публично • но при этом есть шанс сделать что-то настоящее Но это совсем другой дизайн образования. Не про удобство. А про волю. Вопрос к выпускникам наших программ: Было ли у вас ощущение, что экосистема SechenovTech намеренно ставит вас в очень неудобные позиции — с высокой личной ответственностью и риском? Если да, помогло ли это вам почувствовать себя настоящими субъектами, а не просто исполнителями учебных заданий? Считаете ли вы такие моменты ценными для своего становления/взросления или скорее лишним давлением?