Notre-Dame de Paris

С внешней стороны таким образом наша повесть не может быть названа органическим целым; но внутреннее единство в общем соблюдено. Оно заключается, во-первых, в переданной выше фабуле, а во-вторых, в изображенных характерах. Не безынтересно произвести анализ обоих элементов. Особенностью Байрона была его страсть вплетать опыты своей личной жизни в стихотворения; это хорошо известное и нигде не скрываемое стремление заставляло его критиков иногда заходить слишком далеко в своих отожествлениях, тем более, что сам Байрон, которому эта их склонность доставляла удовольствие, сам их к тому поощрял разными намеками и недомолвками. В данном случае личные элементы фабулы заключаются в следующем. В свою бытность в Афинах, Байрон был свидетелем жестокой сцены: мимо него пронесли зашитую в мешок молодую одалиску, обвиняемую в любовной связи с христианином; за этот грех ей грозила казнь через утопление. Своим энергическим вмешательством Байрону удалось освободить грешницу и доставить ее в Фивы, в христианский монастырь, где она вскоре затем умерла от лихорадки. Несомненно, что эта сцена дала толчок фантазии поэта и стала ядром его рассказа; но для современников Байрона, заинтригованных его эксцентричной жизнью, этого было мало. Стали доискиваться более интимных совпадений; а так как поэт в своем гяуре безспорно изобразил демонический идеал своей личности, то и решили со свойственной толпе прямолинейностью, что тем христианином - возлюбленным спасенной Байроном одалиски - был не кто иной, как он сам. И опять нельзя не признать, что поэт одним своим намеком (в V издании) дал пищу этой легенде: его загадочные слова, непосредственно предшествующия рассказу рыбака: Поймете вы мое страданье Когда я слушал в первый раз Тот незатейливый рассказ. наводили невольно на это толкование. Впоследствии, однако, эта сплетня ему надоела, и по его просьбе другой очевидец спасения одалиски, лорд Слейго, засвидетельствовал его полную непричастность к романтическому греху несчастной жертвы мусульманского изуверства. Подлинником Гассана был разумеется тот знаменитый Али-паша, которого Байрон посетил в Янине; впрочем, ему предстояло еще развить этот тип в большем соответствии с подлинником в "Абидосской невесте" и "Корсаре"; здесь же он в угоду фабуле даже несколько уклонился от него, вводя в характер своего героя известную чувствительность. "Влюбленный Гассан у фонтана", "Гассан, тоскующий по Леиле", "Гассан, разъедаемый угрызениями совести", - все эти черты, сделавшия его первообразом пушкинского Гирея, как-то не вяжутся с нашим представлением о грозном янинском властителе, гордом и строптивом вассале султана. Да и сам поэт не остался им верен: как видно далее из стр. 24 (кон.; прибавл. в III изд.) убийца Леилы не чувствовал никаких угрызений совести, и именно эта несокрушимая последовательность и цельность мусульманской натуры, лишая месть гяура её внутренняго содержания, удваивала его отчаяние. Кроме Али-паши, еще одно янинское воспоминание видимо преследовало нашего поэта: войдя в город, он увидел внушительный символ тамошней власти - прибитую к стене отрубленную руку мятежника, крепко, точно в судороге, сжимающую меч. О впечатлении, произведенном на поэта этим зрелищем, можно судить по нашей поэме: оно воспроизведено и в сцене смерти Гассана (стр. 15) и позднее в описании видений гяура (стр. 20). Само собою разумеется, что вся обстановка, пейзаж и пр. описано по личным воспоминаниям; о более интересных частностях сказано в примечаниях. О заимствованиях - более или менее гадательных - у его предшественников мы здесь говорить не будем (ср. об этом вышеупомянутую брошюру К. Hoffman'a, стр. 41 сл.); спешим к тому образу, в который поэт влил собственную душу - к образу гяура. «Гяур» (Байрона). Ф. Зелинский