Царь и Поэт. К 200-летию коронации императора Николая I.
Взаимоотношения Александра Пушкина с Домом Романовых были сложными и противоречивыми: в них переплетались моменты покровительства и конфликта, личного доверия и цензурных ограничений. Наиболее заметной и драматичной стала история с Николаем І. В течение многих десятилетий господствовало чёрно-белое восприятие: император Николай представал как абсолютное зло, жестоко подавлявшее свободу гения русской литературы. Подразумевалась дуэль двух антиподов. Но такой взгляд был весьма далёким от истины.
В 1826 году, 11 мая, Александр Пушкин подал императору Николаю І всеподданнейшее прошение о прекращении ссылки, выражал «истинное раскаяние» и обещал дать честное слово не противоречить своими мнениями существующему порядку. 28 августа 1826 года, через неделю после коронации, император Николай, живший тогда в кремлёвском Чудовом дворце, потребовал доставить к себе Пушкина.
В ночь с 3 на 4 сентября за поэтом прибыл фельдъегерь. В Михайловском, где находился Пушкин, срочный вызов восприняли как арест. Поэт отшучивался, бодрился: «Царь хоть куды ни пошлет, а все хлеба даст». В тревоге он за четыре дня проехал больше 600 вёрст и 8 сентября явился в Кремль. Император незамедлительно принял его в дворцовых покоях. Они беседовали с глазу на глаз часа два. После беседы Николай будто бы заметил своему статс-секретарю Дмитрию Блудову, знавшему Пушкина ещё юношей: «Нынче я говорил с умнейшим человеком в России». Разумеется, эта встреча тут же обросла подробностями мифологического характера, к которым можно отнести и знаменитую реплику царя: «Присылай всё, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором».
Для императора встреча с поэтом стала своего рода постскриптумом к делу о «злоумышленных обществах», устроивших выступление 14 декабря 1825 года, а по большому счёту смотринами будущего певца новой эпохи.
Для самого Пушкина эта встреча означала выход из опалы и возможность влиять на литературную жизнь, хотя и под пристальным вниманием императора.
Встреча стала поворотным пунктом в отношениях поэта и власти. Она заложила основу для дальнейшего взаимодействия.
Вскоре появились «Стансы». Поэт одобрял политическую линию Николая и не гнушался публично поддерживать даже самые непопулярные его шаги.
В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.
Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукой.
Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначенье.
То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.
Семейным сходством будь же горд;
Во всем будь пращуру подобен:
Как он, неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.
Лучшие друзья бранили Пушкина за эти стихи. Впрочем, его такая реакция не удивлялась. Поэт ответил критикам ещё более откровенным программным посланием «Друзьям».
Нет, я не льстец, когда царю
Хвалу свободную слагаю:
Я смело чувства выражаю,
Языком сердца говорю.
Его я просто полюбил:
Он бодро, честно правит нами;
Россию вдруг он оживил
Войной, надеждами, трудами.
О нет, хоть юность в нем кипит,
Но не жесток в нем дух державный:
Тому, кого карает явно,
Он втайне милости творит.
Текла в изгнаньe жизнь моя,
Влачил я с милыми разлуку,
Но он мне царственную руку
Простер — и с вами снова я.
Во мне почтил он вдохновенье,
Освободил он мысль мою,
И я ль, в сердечном умиленье,
Ему хвалы не воспою?
Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:
Он горе на царя накличет,
Он из его державных прав
Одну лишь милость ограничит.
Он скажет: презирай народ,
Глуши природы голос нежный,
Он скажет: просвещенья плод —
Разврат и некий дух мятежный!
Беда стране, где раб и льстец
Одни приближены к престолу,
А небом избранный певец
Молчит, потупя очи долу.
Эти стихи, наверно, так и останутся в веках лучшим памятником Николаю І, названному канцлером Германии Бисмарком «последним рыцарем Европы».