Культурный код

Мы все знаем в отдельные мгновения, что широчайшие планы нашей жизни создаются лишь для того, чтобы убежать от нашей истинной задачи, что мы охотно хотели бы куда-нибудь спрятать свою голову, где бы наша стоглазая совесть не могла нас поймать, что мы спешно дарим своё сердце государству, добыванию денег, общению с друзьями или науке, только чтобы не владеть им более, что мы даже отдаёмся барщине ежедневного труда с такой горячностью и бешенством, какие вовсе не нужны для нашей жизни, — потому что, нам кажется, нужнее всего не приходить в сознание. Все полны этой спешки, ибо каждый бежит от себя самого; и все робко скрывают эту спешку, ибо хотят казаться довольными и не показать своей нищеты более зорким наблюдателям; все испытывают потребность в новых звучных словесных погремушках, чтобы обвешать ими жизнь и тем придать ей что-то шумно-праздничное. Фридрих Ницше

Детей воспитывает то, чем является взрослый человек, а не то, что он говорит. Распространённая вера в слова — это настоящая болезнь разума, так как подобное суеверие уводит нас всё дальше от основ человека и совращает людей к катастрофической идентичности личности с каким угодно модным лозунгом. Карл Густав Юнг. «Душа и миф. Шесть архетипов»

​​В обыденной речи мы называем покоем состояние, когда наша лихорадка остывает на пару градусов и бьющий нас нервный озноб ненадолго переходит в мелкую дрожь. Всякий покой, достигаемый через удовлетворение желаний, столь же скоротечен и поверхностен, как и насыщение аппетита. Существует и другой покой, более глубокий и устойчивый. Именно его всегда прославляли на Востоке как величайшую ценность, его превозносили философские школы античности от эпикурейцев до стоиков и воспевали в мистических традициях христианства и ислама. Коренной особенностью такого покоя является то, что он достигается не через удовлетворение желаний, а через овладение ими и изменение самого способа нашего присутствия в мире. Бессмысленно угождать неисчислимым и противоречивым капризам этого вечно голодного зверя. Осознав это, мы меняем сам характер своего аппетита. Мы перевоспитываем желание, устраняем его самые невежественные формы, гармонизируем и перенаправляем его грубую силу. В той мере, в которой мы преуспели в этом, нас перестает бить непрерывная нервная дрожь, но не потому, что мы утолили свой невротический голод, ибо никакая пища не может насытить невроз, а потому что исцелились от него. Наш аппетит становится здоровым. Нас перестает постоянно тянуть к еде, нас больше не преследуют навязчивые мысли о ней и страх, что мы съедим недостаточно или же не получим тех угощений, которых нам хотелось. Мы не злимся на то, что мешает нам поесть. И когда мы приступаем к еде и смотрим в свою тарелку, мы больше не потакаем мучительным мыслям о вчерашних блюдах или о завтрашних. Наше влечение к одним вещам и состояниям и отторжение других стихает до крошечной ряби. Вместе с покоем приходит великая радость, но это радость не от достижения и прибавления, а от уменьшения и изъятия. Мы больше не сопротивляемся реальности и не боремся с ней. Мы сбрасываем бремя цепляния за то, чего еще нет, и то, чего уже нет, и можем сосредоточиться на работе с реальностью перед нами. Это радость тишины, но не мертвенной, а такой, при которой смолкает навязчивый шум, мешавший нам слышать музыку. Это радость чистоты, но не стерильной и безжизненной, а такой, благодаря которой мы начинаем видеть краски и текстуру всего вокруг, поскольку в жизни становится меньше лишнего, вредного, ненужного. Это тонкое и драгоценное состояние будет правильно назвать истинным покоем, ибо он возникает в нас лишь вместе с органическим пониманием фундаментальной истины: важен не конкретный набор обстоятельств нашей жизни, а качество нашего присутствия в этих обстоятельствах. В разрезе пищевой аналогии это означает, что нам нужно уделять внимание не содержимому своей тарелки, а тому, как именно мы принимаем пищу. По сокровенному закону и физики, и психики именно качество нашего присутствия определяет вкус ситуации, ее вред или пользу и всю нашу дальнейшую судьбу. Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 209)

Многие люди готовы вечно страдать (как “несчастный"), чтобы не страдать один раз (как "мужественный", т.е. "решительный"). Мераб Мамардашвили

Судьба страны зависит не от того, как вы голосуете на избирательных участках — здесь худший из людей не отстанет от лучшего; и не от того, какой бюллетень вы раз в году опускаете в урну, но от того, какого человека вы ежедневно выпускаете из своей комнаты на улицу. Генри Торо

​​​​Учитель превращает толстощёкого увальня в исхудавшего и мрачного полуаскета с белыми и спокойными руками. Его долг, обязанность, возложенные на него государством, и заключаются в том, чтобы обуздать грубые силы, искоренить инстинкты природы и на их месте посеять смиренные и одобренные властями идеалы. Не будь этих усилий школы, как много безудержно стремящихся вперёд искателей или же ушедших в бесплодное созерцание мечтателей выросло бы вместо нынешних всем довольных обывателей и чиновников-карьеристов! Ведь в каждом из них таилось нечто дикое, необузданное, варварское, и это надо было сломить, погасить опасный огонь, затоптать его. Человек, каким его создала природа, непостижим, замкнут, опасен, подобен потоку, низринувшемуся с неведомых высот, дремучему лесу, в котором нет порядка и благоустроенных дорог. И так же как девственный лес необходимо прежде всего проредить, очистить, силой обуздать его неудержимый рост, так и школа призвана сломить всё естественное в человеке, силой победить его и обуздать. Герман Гессе

Они живут рядом со всем, что есть в мире, но ничего не видят, ни во что не вникают: рядом с наукой, которой они не знают, рядом с природой, на которую не умеют смотреть, рядом со счастьем, ибо сами-то они не в силах страстно наслаждаться чем бы то ни было; они не замечают красоты мира или красоты искусства, о которой толкуют, и даже не верят в неё, потому что им неведомо упоение радостями бытия и духовной деятельностью. Они неспособны полюбить что-либо настолько, чтобы эта любовь заполнила всё их существование, неспособны заинтересоваться чем-нибудь в такой степени, чтобы их озарила радость понимания. Ги Де Мопассан

Первыми ломались те, кто верил, что скоро всё закончится. За ними идут те, кто не верил, что это когда-нибудь закончится. Выжили те, кто сосредоточился на своих действиях, без ожиданий того, что может произойти или не случиться. Виктор Франкл

Хочешь быть счастливым, не ройся в памяти. Эмиль Чоран

Психика не сводится к формулам. У каждого — свой ритм, своя боль и свой путь. В своём канале @psymindfullness психотерапевт и преподаватель, автор нескольких книг Наталья Николаенко (Кайрос) размышляет о том, что обычно остаётся за скобками терапии. О сложностях , о том, как меняются наши представления о жизни, почему иногда вроде бы правильные идеи могут ранить. В @psymindfullness - только авторский контент от практикующего психолога.

А что, если большая часть того, что мы называем собой, — лишь привычный способ себя воспринимать? Можно годами пытаться понять себя, анализировать причины своих поступков, видеть привычные сценарии — и всё же оставаться внутри уже известного. Холотропное дыхание — это возможность исследовать себя иначе: не через анализ, а практически — через опыт расширенного состояния сознания. На сессии человек переживает себя вне привычных социальных ролей, собственного характера и образа. Уходит известное представление о себе. Вместо него человек обнаруживает себя как безграничное пространство, способное быть любым. Можно пережить себя через память тела, собственное рождение, связь с природой, другими живыми существами и чем-то бо‌льшим, чем отдельное человеческое «я». И тогда вопрос «кто я?» перестаёт быть только интеллектуальным. Он получает непосредственный, переживаемый ответ. Именно этот выход за пределы привычной идентичности Станислав Гроф относил к трансперсональному опыту. Он не даёт готового ответа на вопрос о человеке, но способен перевернуть представления о границах возможного. После семинара появляется внутренний, тонкий ориентир, на который человек может опираться. Восприятие и взгляд становятся шире. Появляется возможность со стороны практического опыта иначе посмотреть на внутренние вопросы. 12–13 сентября • Санкт-Петербург Двухдневный семинар «Холотропное дыхание» в Центре «Ратрис» Две сессии холотропного дыхания и специальные практики, основанные на системе базовых перинатальных матриц Станислава Грофа. Одобрено Минздравом РФ Запатентованная методика RU2223738C1 Практический подход erid: 2VtzqxcBd47. Реклама. АНО ДПО «Открытый Центр Обучения и Развития». ИНН 7801308897

Не стремись к тому, чтобы события были как ты хочешь, но ты должен хотеть, чтобы события были, как они происходят, и ты будешь пребывать в ясности разума. Эпиктет

Из каких же элементов слагается счастье? Только из двух: спокойная душа и здоровое тело. Михаил Булгаков. «Жизнь господина де Мольера»

Скрывайте свои раны, когда они у вас будут, не выдавайте никому своей скорби. Любопытные пьют наши слёзы, как мухи пьют кровь раненой лани. Александр Дюма. «Три мушкетёра»

​​Чем менее развит наш ум, тем более шаблонно наши переживания и поступки отражают внешние обстоятельства. За типовыми стимулами идут те же самые типовые реакции: как на конвейере, как у робота. Мы переживаем радость, счастье, упоение и покой — но лишь тогда, когда в нашей жизни все складывается хорошо. Когда же обстоятельства меняются — а это неизбежно происходит, — мы страдаем, разочаровываемся, гневаемся и жаждем. Когда хорошо, нам хорошо. Когда плохо, нам плохо. Все очень одномерно и прямолинейно. Мера нашей свободы чрезвычайно мала. Не умея играть свою музыку, человек является безвольной марионеткой установленных в нем простейших мелодий и тех случайностей внешнего мира, которые нажимают в нем на кнопки. Не начав освобождать свой ум, — освобождать его от этих ригидных шаблонов, — мы не знаем себя по-настоящему. Мы просто крайне нетворческим образом отражаем положение дел вовне. Положение же дел вовне, мягко говоря, не очень, а загруженные в наш мозг мелодии наполнены диссонансами и тысячью оттенков горечи. Из-за этого тот, кто полагается на доставшийся ему музыкальный багаж, обрекает себя на весьма блеклое и горестное существование. Духовная практика есть то единственное, что учит нас сочинять и играть новую музыку. Она учит нас чувствовать ритм жизни и гибко перенастраивать свой ум в согласии с ним; она знакомит нас с инструментами ума и показывает, как ими пользоваться — но не грубой силой контролера, а чуткими и уверенными движениями прирожденного музыканта. Олег Цендровский. «Письма к самому себе» (выпуск 206)

Если бы я захотел потрясти это дерево, охватив его руками, у меня не хватило бы на это сил. Но ветер, который мы даже не можем увидеть, терзает его и гнёт, куда хочет. Незримые руки гнут и терзают нас сильнее всего. Фридрих Ницше

​​​​Я уже запечатывал это письмо, однако приходится его вскрыть: пусть придёт к тебе с обычным подарком и принесёт с собою какое-нибудь замечательное изречение. Одно мне уже вспомнилось, не знаю, чего в нём больше, красноречия или правды. Ты спросишь, чьё оно? — Эпикура. Я до сих пор присваиваю чужие пожитки. «Каждый уходит из жизни так, словно только что вошёл». Возьми кого угодно — хоть юношу, хоть старика, хоть человека средних лет: ты обнаружишь, что все одинаково боятся смерти, одинаково не знают жизни. Ни у кого нет за спиною сделанных дел: всё отложили мы на будущее. А мне в этих словах больше всего по душе то, как в них корят стариков за ребячество. — «Каждый уходит из жизни таким, каким родился». — Неправда! В час смерти мы хуже, чем в час рождения. И виновны тут мы, а не природа. Это ей пристало жаловаться на нас, говоря: «Как же так? Я родила вас свободными от вожделений, страхов, суеверий, коварства и прочих язв; выходите же такими, какими вошли!» Кто умирает таким же безмятежным, каким родился, тот постиг мудрость. А мы теперь трепещем, едва приблизится опасность: сразу уходит и мужество, и краска с лица, текут бесполезные слёзы. Что может быть позорнее, чем эта тревога на самом пороге безмятежности? А причина тут одна: нет у нас за душой никакого блага, вот мы и страдаем жаждой жизни. Ведь ни одна её частица не остаётся нашей: минула — унеслась прочь. Все заботятся не о том, правильно ли живут, а о том, долго ли проживут; между тем жить правильно — это всем доступно, жить долго — никому. Луций Анней Сенека. «Нравственные письма к Луцилию»

Уже восемь лет в «Письмах к самому себе» мы с вами исследуем ключевые вопросы человеческого существования и ищем ответы на них. За это время вышло 223 выпуска и 4 книги, было сделано множество открытий, а тысячи людей по всему миру стали лучше знать самих себя и встали на путь овладения своим умом и внутренней свободы! Друзья, для продолжения и расширения этой работы очень нужна ваша поддержка! Если вы хотите помочь и у вас еще нет (или уже нет) расширенной подписки, подпишитесь на «Письма» через VK Donut или Boosty: https://vk.ru/donut/apostils https://boosty.to/apostils Это откроет вам доступ к полным версиям всех выпусков и создаст импульс благой кармы в мире, помогая другим людям встретиться с идеями, которые сделают их свободнее, счастливее и сильнее. Живите долго и процветайте!

Многим исследователям человека и современной жизни общества становится всё яснее, что решающая трудность, стоящая перед нами, — это значительное отставание развития человеческих чувств от умственного развития человека. Человеческий мозг живёт в двадцатом веке; сердце большинства людей — всё ещё в каменном. Человек в большинстве случаев ещё недостаточно созрел, чтобы быть независимым, разумным, объективным. Человек не в силах вынести, что он предоставлен собственным силам, что он должен сам придать смысл своей жизни, а не получить его от какой-то высшей силы, поэтому ему нужны идолы и мифы. Эрих Фромм

​​​​Человеческое лицо есть иероглиф, который не только допускает дешифрирование, но и готовая азбука для которого имеется в нас самих. Лицо человека говорит даже больше и более интересные вещи, чем его уста, ибо оно представляет компендиум всего того, что он когда-либо скажет, будучи монограммою всех мыслей и стремлений этого человека. Уста высказывают опять-таки только мысль человека, лицо — мысль природы. Дурные помыслы и недостойные стремления постепенно оставляют свои следы на лице и в глазах. Спрашивается, каких же ожидать физиономий у тех, внутри которых во всю их долгую жизнь чрезвычайно редко всплывало что-либо иное, кроме мелочных, низких, жалких мыслей и пошлых, своекорыстных, завистливых, гадких и злостных желаний. Каждая из этих мыслей и желаний на время своего присутствия налагала на лицо своё выражение: все эти следы, вследствие многих повторений, глубоко врезались с течением времени и, как говорится, наторили свой путь на физиономии. Потому-то большинство людей таковы по своему внешнему виду, что ужасаешься при первом на них взгляде и только мало-по-малу привыкаешь к их лицу, т. е. так притупляешься к производимому ими впечатлению, что оно более не действует. Все безмолвно исходят из того положения, что всякий таков, каков он по виду и наружности, и положение это также справедливо; но трудность заключается в разгадывании, способность к которому частью врождённая, частью приобретается опытом; но вполне ею никто не владеет, даже самые опытные могут ещё впасть в заблуждение; и, однако же, лицо (физиономия) не лжёт, что бы там ни говорили, хотя мы часто читаем не то, что на нём написано. Во всяком случае дешифрирование лица есть великое и трудное искусство. Чтобы глубоко и ясно охватить физиономию человека, следует наблюдать его тогда, когда он сидит одиноко, вполне предоставленный самому себе. Всякое общество и разговор его с другим уже бросают на него постороннее отражение большею частью в его пользу, проводя его путём воздействия и реакции в деятельное состояние, что всегда возвышает человека. Напротив того, одинокий и предоставленный самому себе, в кипении собственных мыслей и ощущений — только тут человек является вполне самим собою. Тогда глубоко проницательный взгляд может в общих чертах и сразу схватить всю его сущность. Ибо на его лице проходит основной тон всех его мыслей и стремлений и запечатлён arret irrevocable (непреложный приговор) того, чем он имеет быть и что он только тогда вполне чувствует, когда бывает наедине с самим собою. Артур Шопенгауэр. «Parerga und Paralipomena»