cor tempestātis.

رفتن به کانال در Telegram

метафизические капризы.

نمایش بیشتر

روسيا208 690 روان‌شناسی7 798

2 139

مشترکین

اطلاعاتی وجود ندارد24 ساعت

+57 روز

-1230 روز

507

نمایش های پست

~ 20524 ساعت

~ 23748 ساعت

23.69%

نرخ مشارکت

اطلاعاتی وجود ندارد

پست های در روز

Ads index

beta

آرشیو پست ها

2 139

Пока рассказывала о Гадамере, подумала ещё и о том, что вообще не люблю оппозиции. Хотя нет, ‘нелюбовь’ — это что-то неточное, скорее я их не понимаю, уж слишком категоричны. Если я с чем-то не согласна, то необязательно исповедую противоположное, будто третьего не дано. Мне всегда дано третье. И четвёртое, и пятое, и шестое тоже. И дело не в том, что во мне могут противоположности плескаться, посмеиваясь над порождёнными внутренними конфликтами, нет. Дело в самих оппозициях. Каждая ведь — это упрощение, удобная карикатура на сложность, которую в схематичную форму облекли, чтобы от зыбкости мира с ума не съехать в пропасть по наклонной. Возьмём какой-нибудь извечный вопрос, ‘разум или чувства’, — например. Почему они вообще противоположны и зачем идти на поводу у конвенции, если та ничего не описывает? Вы как-то спрашивали про интеллектуальную пошлость в повседневных разговорах: не знаю насчёт интеллектуального, но мне, например, быстро наскучивает инерция. В языке уже есть ходы и лазейки, блестящие клише и сочетания, которые так и просят озвученности в нужный момент. Оппозиции — такие вот любимцы риторической податливости. Но, произнесённые, превращаются в папье-маше: форма есть, а под кожу не проникают. А вообще… одна из самых притягательных черт разговора — вдумчивость и в-чувственность в другого, желание преодолевать инерцию языка и говорить точное, по-настоящему ваше, непредопределённое. Такие люди и слова опьяняют.

2 139

Утонула недавно в Караксе, — смотрела «Парень встречает девушку», |1984|. Теперь хочу после интеллектуальной эпопеи июня, именуемой сессией, заблудиться в других его фильмах. Посмотрите. Отрываю от сердца и других частей души, способных что-то чувствовать.

2 139

Я, знаете, заметила вдруг, что устоялся какой-то свободолюбивый нарратив в области интерпретаций, особенно в том, что касается культуры, искусства и текста, когда вдруг разрешается усматривать во всём самоизбранные смыслы. Я и сама раньше была адептом романтической идеи бесконечных спиралей в произведении и человеке, — а потом в эту вседозволенность закралось сомнение. Был такой персонаж в европейской истории — Меноккио — мельник, живший где-то на севере ныне известной Италии. Расцвет его сил и дела выпал на возрождение книжной культуры и Реформацию 16-го века, поэтому он, как человек своего времени, решил постигнуть превратности чтения и научился складывать из символов на бумаге слова, а из тех — предложения. Научившись читать, Меноккио прикупил книги, в число которых и Библия вошла, и кое-что за её пределами. Впечатлённый узнанным, он начал распространять собственную философию, рассказывая жителям своего поселения о непотребстве служителей высших сил и своих размышлениях. Слово за слово |буквально|, и весть о Меноккио дошла до главных религиозных эстетов того времени — инквизиции. Те, конечно, заинтересовались мельником и его интерпретациями священного текста. Мир у него был хаосом, в котором всё ‘сбилось в один комок как сыр в молоке’, чтобы внутри появились черви — ангелы. Такая вот профессиональная трактовка. Закончилось для мельника всё костром. Не хочется подводить черту под историей и декларировать какую-то мораль, — кострам предпочитаю эстетические суждения. Свобода интерпретаций обольщает, мифотворчество завораживает, когда из одного текста карнавал идей вытекает, а ты выбираешь, под какие маски заглядывать. Но любая дерзость становится пресной пародией на саму себя, когда исчезают… нюансы. А нюансы рождаются, когда есть границы, — не кем-то проведённые, а тобой открытые, когда вдруг текст, произведение и человек превращаются из сборника любопытных цитат в нечто сложное, неоднозначное, неподвластное простому желанию достать оттуда, что захочется. Уважать этот характер чужого и видеть его, не пытаясь себе присвоить право на ярлыки, — это красиво.

2 139

Весной можно идти на поводу у всяких наглостей жизни, поэтому я сдалась многочисленным уговорам и создала реакцию для нашего с вами сумасшествия здесь. Не обещаю, что она не сведёт меня с ума своим вторжением и не исчезнет, поэтому наслаждаемся, пока шансы пляшут вокруг нас. Теперь можете оставлять и свои мысли, и свои сердца.

2 139

Многие выбрали эстетику темой очередного письма, поэтому сегодня у нас будут разговоры о Гадамере. У него искусство связано с игрой: зритель превращается в её участника, добывая ответы из произведения, споря с ним, становясь частью мятежного пространства, где нет одержимости какой-то завершённой целью, только процесс со своей ритмикой и целью-в-самом-себе. Но у Гадамера, кажется, не всё так просто: чтобы понять и найти какой-то условный |или безусловный| ответ в этой игре, мало лишь встать на позицию художника или вжиться в произведение. Он хочет от созерцающего большего, — чтобы тот перекроил способ своего существования в игре с искусством. Когда вы обнаруживаете идею, позицию или изящную цитату, мало постичь её смысл, нужно, по Гадамеру, начать жить или в согласии с ней, или противно ей. Помню свой мыслечувственный бунт против этой затеи: как будто такое радикальное вовлечение в любой витающий образ отнимает право на безучастность |хотя, быть может, это возмущается моя флегматичная привычка выходить из игр, которые мне не по нраву|. С другой стороны, в этом диспуте есть какая-то возможность развоплощения, а в нём — что-то пронзительно живое. Когда чужая мысль начинает блуждать где-то в крови и меж костей. Пронзительно жить, привкус идей ощущая — это потрясающий дар.

2 139

Пока вы выбираете, поговорим об интеллектуальной пошлости, м? Цивилизацию порой используют как маркер определённого уровня культуры, а всё, что вне цивилизации, объявляется диким или варварским. С привычкой нарекать одну культуру высокой, другую низкой, а третью не-культурой, появляется возможность этим словом-знаком манипулировать. Пусть откровенно-высоких разговоров ведётся немного |меня как-то уберегло|, но появляются другие, услужливо ползающие у подножия повседневности, но оттого не менее едкие. Есть, например, что-то тревожное и интеллектуально-пошлое в призывах перестать заполнять себя ‘мусором’, где последнему слову-знаку можно присудить любые форматы и содержания. Один называет мусором короткие видео, второй — особого рода кинематограф, третий — характерные мысли, — а потом объявляется непременно спаситель-всея-человечества на сияющем белом коне просвещения — литература конкретного списка, кино узкого круга, занятия особого толка с каким-то выхолощенным намерением. Ах, да, намерения. Неясно, чем в итоге начинают тягаться: своим намерением принадлежать воображаемому сообществу ценителей, этаких «homo cultus», фактом обладания знания, образом жизни или чем-то неведомым. И есть ли здесь вообще идея состязания, в этом культе поборников определенных высот? Вообще, у меня аллергия на подобные каноны в духе: «ах, уберите руки от этого и этого времяпрепровождения, иначе заразитесь эпидемией личностного регресса!». Подобные заявления чаще не защищают эстетику, а предают, потому что морализаторские оттенки речи антиэстетичны по сути своей, ведь от образа хорошего не свободны |Кант вспомнился, да|. Здесь где-то должен быть изящный мост, знаете, мол, — а что считаю я. Но я не знаю. У меня нет идеальной критериальности того, что стоит делать и чего не стоит, когда дело касается становления, — только хаотичные мысли. Скажем, иногда думаю, почему мир полонится курсами о том, как быть кем угодно, но нет — не говорю курсов, это было бы пошло — хотя бы вопроса о том, «а что для нас значит быть человеком?». Что случится, если вместо утопического «как кем-то стать?» появится «кем я хочу продолжать становиться?». И прочее, не буду сегодня вас мучить своими вопросами. Когда культура и знание перестают определяться лишь только своей оппозицией к чему-то неугодному и недостойному, у человека, кажется, появляется возможность не сбежать, а обрести мир, полный нюансов, которые заставляют ощущать себя живым, а мир — заколдованным.

2 139

Коллекция тем.

Anonymous voting

2 139

Мои упавшие с неба звёзды, какое у вас настроение — о чём хотите здесь почитать? Я предложу ниже разные темы, но если у вас будут желания или мысли с вопросами, пишите, а я для вас что-нибудь этакое напишу в этом мае.

2 139

Вопросы к живописи, которыми можно задаться, если хочется. |часть первая без обещаний второй| I. Когда произведение искусства было написано? Желательно, конечно, знать с точностью до десятилетия, потому что порой уже такой разрыв меняет символический код, контекст, возможные интерпретации. Но это желательно — в нашем безупречно неидеальном мире множество вещей пока своё время не обрели. II. Какой у произведения носитель? Фреска и полотно часто не одно и то же, уж слишком разная функциональность и контекст. Возьмём сиенские «Аллегории доброго и дурного правления», например, — как фрески они создают пространство в пространстве, продлевают визуальный опыт и расширяют присутствие. III. Кто заказчик? История искусства некоторых периодов, мест или случаев — история того, кто пожелал. Или того, кому предназначалось. Какие-нибудь «Менины», скажем, где король в зеркале отражается, за пределами полотна находится и на него же смотрит, потому что полотно висело в его личном кабинете. Тысячи поцелуев и шикарной ночи.

2 139

Время весенних рекомендаций! К грядущему летом экзамену по истории искусств готовлюсь с Арассом и его «Взглядом улитки. Описаниями неочевидного». Люблю такие письма. Раз уж начали с искусства, пусть кинематограф про него тоже будет — «Тайны ночного дозора» Гринуэя — про Рембрандта. Кино, ставшее живописью. И у него же, про ту же картину, начинающийся со снобистской мысли ‘люди не умеют видеть’ — документальный детектив «Рембрандт: я обвиняю». Там уже предыдущее кино просачивается в расследование картины. Наслаждайтесь. Если получится.

2 139

Я чаще вспоминаю что-то так, будто мне это никогда и не принадлежало. Прошлое похоже больше не на кусок, из времени вырванный, а иную жизнь, мною когда-то прожитую. Я перебираю в голове отрывки [редко таким занимаюсь, почему — не знаю сама] и будто чужую историю прочитываю, связи не ощущая. Похоже на странный дар — прожить множество жизней внутри одной. И никогда ведь не знаешь, ты уже в следующей или нет. Бывает, я что-то вспоминаю так, что чувствую привкус какой-то вехи, — лица, слова и события угасают, а ощущение не истребляется временем, в коже живёт и ждёт нужного момента, чтобы завладеть снова телом. Хочется вам чего-то пожелать… Будьте жадными и живите множество жизней там, где другие проживают всего одну. И пусть каждая следующая так въедается в лёгкие и губы, что все остальные отступают пред новой. У души ведь тоже должна быть своя весна. И не одна.

2 139

Подруга сегодня отправила видео с привычным многим названием в духе «10 шедевров, чтобы понять всё», а я вспомнила сразу о концепции взгляда эпохи. Смотреть и видеть полотно не таким, какое оно есть сейчас, а глазами современников. Скажем, итальянская живопись XV века обитала внутри когнитивного стиля художника и зрителя своего времени. Одна из частей этого когнитивного стиля — геометрия. Вынужденные постоянно быть участниками торговли и обязательно изучавшие учебники математики художники мастерски [хотя не всегда, справедливости ради] изображали формы, зная, что и зритель их будет так же притязателен к пропорциям, геометрии и прочим математическим превратностям на картине [хотя и с этим словом можно поспорить, но как-то сегодня я многовато придираюсь]. Тогда в Италии не везде ещё состоялись универсальные тары: и на глаз итальянцам приходилось оценивать объёмы с продовольствиями и прочими гедонистическими воплощениями материализма. Эта радость узнавания и визуальная пытливость человека другого времени, который смотрел на именуемое сегодня шедевром и видел безупречные формы, напоминавшие ему, скажем, бочки с вином, по-моему, въедается в воображаемый провенанс полотна или фрески, как бы предлагая не посмотреть, а увидеть — и увидеть глазами человека другого контекста. Это я всё к чему: если взять меня с собой в Италию, меня будет не заткнуть.

2 139

«Но ведь отрицая что-либо, мы ещё не познаём природу отрицаемого». — из Вольфганга Изера. Красиво. Влюбилась в его эстетическую концепцию: в ней литература [как, впрочем, и искусство] заполняет разрывы реальности, отвечая на вопросы, которая система институций и доминирующей мысли игнорирует. Это непостижимое в действительности постигается в литературе, хотя я думаю, в ней такое постижение — ещё одна шарада для адептов мучительных исканий. После красивый мост перекидывается у Изера: он задаётся вопросом о том, а на кой чёрт, собственно, человеку «размышлять о непостижимом». И дальше — спираль: природа человека децентрирована, он существует, но собой не распоряжается. Чтобы распоряжаться, нужно знать, кто он есть, — а этот образ себя надо представить. Вот и получается, что живём мы, по Изеру, на «дотацию своего воображения», а игра воображения в искусстве обитает. P.S. Скучала по нашим разговорам. Какие у вас открытия этой весной?

2 139

Начинаю выводить для себя формулу идеального исследования: этой весной, например, окончательно поняла, что мне нужны периоды праздности. Сначала доводить себя до изнеможения, одержимость до предела, а потом — забвение. Позволять мысли произвольно блуждать и возвращаться после метаморфоз. Чередовать. Привыкать к идеям постепенно, наблюдая, как они сплетаются или дерутся с другими. Не спешить. Спешка убивает нюансы, а без них сложно добираться до сути, в сути мало размашистости обыкновенно. Реальность, конечно, сложнее такой красивой истории, но кто запрещает упрямо на ней настаивать?

2 139

В преддверии выходных — игры XIX века. |«Дворянская семья: культура общения. Русское столичное дворянство первой половины XIX века», А. Шокарева.|

2 139

Об исчезновении искусства — без курсива. Когда авангард атаковал субъектность художника и стёр границу между гением и любым другим человеком, художником могли стать все и, думается, в итоге не стал никто. Звучит радикально, но как-то мне не хочется сегодня подбирать усреднённые формулировки. Когда нет разницы, исчезает квинтэссенция, а без неё… а что без неё происходит? Если все цвета исчезнут и останется, скажем, только карминно-красный, в чём будет смысл этого определения? Зачем называть что-то карминно-красным, если только карминно-красный и существует? Даже понятие ‘цвета’ вдруг становится бесполезным. Когда авангардисты разрушили субъектность художника, отдав её массам на растерзание, сначала исчез художник, а потом искусство, которое он создаёт. Несколько раз случайно встречала клеймо «писателя» — оказывается, его особенно любят присваивать без разбора в разных ипостасях, даже я в себе его хранила, пока не задумалась: а в чём разница между оратором и писателем? Что-то было у меня однажды в дневнике: «графоманы подбирают красивое слово, писатели — точное, эстеты — эротичное, а исследователи подбирают смыслы, а не слова, последние уже к смыслам припадают». |Хотя пишу сейчас курсовую и, признаться, иногда за нужными словами, как и за смыслами приходится охоту устраивать, чтобы не увлекаться размашистыми псевдоидеями, где у письма инерция возникает и создаёт приятную иллюзию — мол, тезис тебе покорился|. Впрочем, даже моя дневниковая заметка — лишь оммаж на границу между писательством и красноречием. Но вернёмся к разрушенной субъектности. Нужно отдать авангардистам должное: их сокрушительная революция была их времени под стать. Но жить в идее «художник — любой» я как-то подустала. Если художник — любой, зритель никогда не сможет ответить на наглый вопрос: «и почему я должен считать это искусством?», — размышляя не об авангардистах |в них-то как раз и хочется верить|, а о тех людях, которые создают что-то при его жизни. Или что он сам создаёт. Вседозволенность, получается, уничтожает и художника, и искусство, и зрителя, постоянно даря возможность начать — Ведь. Начать. Может. Любой. — но никогда не позволяя закончить. Потому что для завершённости нужно искусство, а его — нет. Когда понятия слишком долго живут в инфляции, наступает их дефолт: они теряют всякий смысл, а без смысла, в который люди верят, — на кой чёрт им слова-архаизмы, которые уже ничего не значат? Пока писатель|художник|музыкант|вставьте нужное из мира искусства — это любой, они — ничего не значат. А значит — их нет.

2 139

Люблю, когда в разговоре есть какая-то негласная монополия каждого на ни с чем несопоставимый опыт. Попытка сравнением утешить, возразить, доказать, — и далее по списку, — забирает какое-то сакральное право на обособленность и смысл-в-себе. И потому |не всегда, но порой| опошляет оба опыта. Признавать чужие черты и чужих чертей без причисления их ко всеобщему закону повторений и закономерностей — это красиво. Человек наконец-то из манекена с ярлыками превращается в человека, которому дают монополию на самого себя. Постскриптум. Мучаюсь от бессонниц, что чередой на меня нападают, поэтому пишу вам одни только ночные письма.

2 139

Мучает ощущение: будто слово перестало мне подчиняться. Раньше изворачивалось под моими бледными пальцами и показывало изнанку, сплеталось с другими, самопревращалось, когда мне того хотелось или даже когда я того не ждала. Сейчас — словно мстит за наши с ним расставания. Пока разбиралась с терниями академической карьеры, оно плело заговор, чтобы в эту весну грянула немая вендетта. И теперь мне уже приходится класть ему в подношение свою изнанку, только чтобы снова почувствовать письмо в крови. Коллекция открытий множится, но мысли уже не знают, где они начинаются, поэтому и я не могу выцарапать начало для своих писем. Приходится их вырывать из себя страницами. Какая-то кощунственная эпоха грянула: ни начала, ни конца. Впрочем, эта идея очертаний как-то незаметно сбежала от меня. Дар хочет неоформленности.

2 139

Афиши и почётные билеты на балы, XIX-XX век. [музей русского импрессионизма]. Блуждала сегодня по выставке, охотясь за приглашениями из прошлого.

2 139

Когда устаю, хочется одной только красоты. У Кларка красивые коллекции пейзажей, он их даже делит красиво. Присоединяйтесь к моему вечерне-эстетскому с-ума-сошествию. Пейзажи символов. I. Мозаика в капелле Палатина, Палермо. XII в. II. Неизвестный художник. Триумф смерти, фрагмент фрески в Кампосанто, Пиза. Ок. 1360. III. Французская шпалера. Дама с единорогом. Ок. 1510. Пейзажи фантазии. IV. Ян ван Эйк. Св. Варвара. Незаконченная работа. 1437. V. Альбрехт Дюрер. Вид на долину Арио. 1495. Пейзажи реальности. VI. Леонардо да Винчи. Потоп. Рисунок. 1510-е. VII. Альбрехт Альтдорфер. Св. Георгий в лесу. 1511. VIII. Адам Эльсхеймер. Бегство в Египет. 1606–1610. Идеальные пейзажи. IX. Джон Роберт Козенс. Вид озера Альбано. Акварель.