cor tempestātis.
رفتن به کانال در Telegram
2 070
مشترکین
+124 ساعت
-137 روز
-2530 روز
آرشیو پست ها
2 070
«Понимая поэзию в весьма обобщённом смысле, как поиски неотчуждаемого смысла вещей».
— из Барта. Прелестно.
2 070
Задумалась вдруг, когда «настоящее» превратилось в новую форму этической иерархии. Настоящие люди, искусство, жизнь вдруг вознеслись над простыми людьми, искусством и жизнью. Возможно, это всё мания обособить и обособиться, томно взмахнуть рукой |или ресницами, если руки заняты| и всем показать, что говорящий не относится к этому профанному царству определений. Жаль только, что воображения хватает на одно только прилагательное. Подозрительно напоминает сражения самоназванных интеллектуалов и псевдоинтеллектуалов, м? Первые изобретают определение вторых, чтобы от них отстраниться и показать остальным, что они ни в коем случае не одно и то же. С другой стороны, быть может, это всё истощение содержания, когда знаки уже задыхаются от своей бесполезности и начинают притягивать себе обрамление для уточнения. Мол, если каждого назвать человеком, можно упустить из виду, а что значит «по-настоящему им быть». Слово стало слишком бытовым и потеряло какие-то прелести существования. Или появились новые требования: и вот они стоят и жеманно приписывают к себе ещё и ещё определений, чтобы о них помнили. Ах, прихоти разума.
2 070
Шикарный вопрос в прошлом обсуждении. Спорить можно по-разному. Если есть идеологическая аллергия на хамские баталии, где чужая пена у рта уже устилает пол у ваших изящных ножек, портя ковёр, на поиски которого вы убили не один вечер, почему бы и не пренебречь возможностью в таком поучаствовать и не послать всех к чёрту. Разрешаю. Заставлять себя влюбляться в то, что заведомо для ваших эстетических ориентиров уродливо, — сомнительное удовольствие, а без него как-то не клеится идея очарования. Спорить можно и красиво, особенно, когда уважение не исчезает, а у обеих сторон |или у всех, если их больше| есть не только желание облечь свою изысканную внутреннюю организацию в форму слов и выставить на показ, но и полюбопытствовать об инаковости собеседника, предположить, что картина мира может и у вас тоже слегка или не слегка дрогнуть. Этакий шанс стать кем-то ещё, запрятанный в лабиринте диалога.
2 070
Не люблю науку без споров, дебаты ведь не исключительное дело уклончивых дипломатов, они созданы для мира академии, которая только издалека отдаёт блеском лоснящегося благородства, а я, знаете, как сорока — прельщаюсь золотом, серебром и любопытными скандалами. Наблюдать за разногласиями — блестящая стратегия миропостижения, в конце концов. Можно сначала заглянуть в одну крайность, ею поработиться, изменить с другой крайностью, поработиться снова, обнаружить в себе зудящий конфликт, от которого мысли не перестают вертеться на карусели после полуночи, рождая бессонницу, а потом, если очень повезёт, — сконструировать хрупкий и гордый взгляд на предмет. Что до податливой пресности, — такое вредит любой форме эротики, в том числе интеллектуальной.
2 070
В характере порой шастают изысканные черты, которые в иной раз превращаются в искусных бунтовщиков. Взыскательная душа с томными мыслями и метафизикой, протянутой от вздоха до вздоха, может найти себе подходящий театр на поприще какой-нибудь философии |хотя та, к слову, очень строга ко всяким противоестественным интерпретациям, но сегодня не о том|. О чём это я… ах, да, взыскательная душа. Но вот оказывается она в каких-то более земных декорациях, где её хитросплетения скорее под ногами у неё же путаются, а обстоятельства желают простоты, на которую у той аллергия. Можно, конечно, предаться старому доброму эскапизму и отринуть всё чуждое и требующее, требующее и чуждое, но я вдруг задумалась, можно ли обойтись без таких расторжений с реальностью. Например, вместо «я не такая» спросить «а какой могу быть ещё?». Или выдать привередливым чертам |или чертям?| путёвку на море или билеты на места в зрительском зале, откуда они будут лицезреть вас, устраивающую перевороты в выверенной повседневности. Словом, выбраться из представлений о самой себе бывает труднее всего, особенно, когда те очень убедительны и эстетически безупречны.
2 070
В прошлое воскресенье ушёл из жизни мой дедушка. Странно перебирать меж пальцев слова «уйти из жизни», потому что из своей он исчез, а из моей — нет. Остался первой мыслью, с которой я возвращаюсь в мир после сна по утрам, и чувством, которое несоизмеримо больше меня и множится, тлеет, снова множится. Почти все месяцы, что он тяжело болел, мне снились почти одни только кошмары, а совсем незадолго до его ухода перестали. Пока моего воображения не хватает, чтобы понять, как ему сейчас, мне ведь ведома одна только бесконечность из пляски вчера, сегодня и завтра, они танцуют, меняются местами и не дают ничего кроме вечности в этой жизни узнать, идея конца постоянно ускользает, потому что даже представлять не-существование — акт существования. Но даже несмотря на эту невозможность, я рада, что ему сейчас хорошо и как-то по-другому. Возможно, он снова окажется в этом странном, абсурдном мире однажды, возможно, он уже существует, но иначе, так, как я пока не могу представить. С улыбкой вспоминаю о последних словах, мне сказанных, таких… по-настоящему его. Много думаю о любви. И о его любви. Поразительно — жить и превращаться в нежность в чьих-то мыслях.
2 070
Пересматриваю снимки с последней прогулки: воздух затоплен светом, плакучие ивы, двойник камня и леса в воде, будто кем-то придуманный и написанный, я смеюсь |удивительное везение кадра|, вспоминаю тот полдень, словно был не вчера, тогда всё исчезло, остались только ивы безвременные и свет. А сегодня уже свет — уж не знаю, этот же или нет — затапливал стены в альма-матер, мы обсуждали гуманитарные границы карнавала определений вокруг искусственного интеллекта, и мир снова исчез, но уже как-то иначе. Подарили книгу о споре Адорно и Гелена, — шикарный повод узнать что-то впервые о втором и новое о первом и завязать приличные отношения с литературой на бумажных носителях, а то скоро моя материальная коллекция оживёт и начнёт небрежно бросать в мою сторону: ‘интеллектом явно не изуродована’. Пока живу ещё летними снами наяву в забытьи, но уже возвращаюсь к прежнему помешательству. Хотя и оно тоже в каком-то смысле — моё забытье.
2 070
|Munch, Vampire|.
Утренняя истома, читаю литературу, — конечно, к курсовой, — в перерыве показываю подруге чей-то отвлечённый очерк, она говорит, что написано очень точно, а я отвечаю, что писатели вообще выбирают точное вместо красивого, хотя нет, не так, скорее эстетски-точное. Как у Тарковского, который нарочитую красоту кадров истреблял, только чтобы в трещины не утекли мысли. Вспомнила, что хотела вам рассказать про литературу двадцатого, хотя эпохальный пафос как-то сгинул за этот год в моих привычках, осталась только одержимость случайными идеями, не дающими покоя. Вот, например, гассетовская дегуманизация, когда вдруг изображённый человек в искусстве теряет всё, напоминающее человеческое, персонажи становятся, как в набоковском романе, карточным набором, их можно тасовать, выбрасывать, а потом, как только наскучат, — признаться, что здесь никогда человека и не было, только коллекция податливых образов. Люблю намёки на игру в искусстве и авторов, которые заигрываются со словами без претензии на власть над всеми этими символами.
2 070
Считаю самым недооценённым древнеримским изобретением улицу. Представьте: сначала живёте в древнегреческой цивилизации с домами, где окна выходят только в ваш собственный двор, так что, наблюдайте себе за звёздами и семейными сюжетами. Другим ваши причуды неведомы, а вам неведома жизнь за пределами дома, пока из него не выйдете. Потом римляне рассекают полотно города вдоль и поперёк |буквально| и открываются глаза вчера родившихся домов, глядящие уже наружу, — окна. Эпоха улиц оказалась на редкость живучей: достаточно взять в руки изящное устройство, как-то механически-высокопарно именуемое телефоном, — и всё, вы наблюдаете за миром, выглядывая в своё личное переносное окно. Такая странная иллюзия уединения возникает: даже бродя по просторам виртуального мира, никем не замеченный, человек не остаётся один, потому что приватность — это взаимная невидимость, а она в таком случае, признаемся, напоминает вымирающий вид. Теперь не могу отделаться от двух мыслей: что мой телефон похож на какое-то магическое зеркало из Белоснежки, в котором могу увидеть что угодно, и — что хочу сделать для вас игру, которая определяет принадлежность древнеримскому или древнегреческому сообществу…
2 070
Обыкновенно навязчивые желания что-то сотворить с интерьером канала запускают цепь неизбежных переворотов вплоть до названия, но будем тешиться надеждами, что моя мания найдёт себе другую жертву, ограничившись здесь переворотом визуальных кодов. А вообще я хотела вам предложить в преддверии осени рассказать, о чём вам хочется здесь ещё почитать и послушать. Подумываю о книжной культуре возрождения и о письменности античности пока… Отправляйте свои письма здесь или в сообщения канала.
2 070
Устала от привычки думать над предисловиями, иногда хочется вторгнуться в вашу душу и разложить ни с того ни с сего свои бессонные мысли, мол — а теперь вы делайте с этим, что хотите. На истории культуры нам как-то сказали, что Платон, прочитанный с экранов, не тот же Платон, которого читали когда-то на пергаментах. Поменялся медиум, через которого человек окунался в чужое мироощущение, и всё — считайте, перед вами уже другой текст. А я всё думаю про наше с вами ‘сейчас’: страшнее всех — незамеченные посредники существования, потому что к ним привыкаешь настолько, что даже не искушаешься заветным ‘иначе’. Я порой мучаюсь от такого злоключения: могу писать вам письма здесь, отправлять даже свой голос в разные части света, мгновенно перемещать изображения и свои слова, но не замечать, что начало и конец таких капризных записок предопределены посредниками — моими касаниями со стройным полчищем букв, именуемым клавиатурой, экраном, на котором часть текста вечно исчезает за верхним краем, пространством, где письменность похожа больше на бесконечный свиток, чем на книгу. Эта обречённость на взгляд эпохи, выпавшей мне случайно, и трепетна, и пронзительно-тосклива. Как-то написала, что, рождаясь в конкретном месте, душа выбирает свой первый язык. А теперь думаю, что нам вообще много всего поразительного выпадает случайно.
2 070
Меня спрашивали, до какого числа можно присоединиться к нашему эстетическому сообществу, а я подумала и решила, что до 24 августа. Все материалы сохранятся у вас до ноября. Следующая программа уже на новую тему будет скорее всего зимой или поздней осенью, что до этой — пока не уверена, что буду повторять, уж слишком люблю выдумывать каждый раз что-то этакое. Но это всё без обещаний, возможно, в этом году я буду только и делать, что разбираться с литературой к курсовой всё свободное и несвободное время. Недавно вышло эссе про Одоевского, а скоро грядут романтики. Словом — если захотите закончить лето красиво.
2 070
Давно ничем с вами не делилась, пусть сегодня будет Лоос — короткое эссе как раз от критика орнамента.
2 070
+5
В другой жизни я, возможно, согласилась бы с критиками орнаментальности — уж слишком язвительные, а у меня к такому слабость — но метаморфозы в ‘ауре’, Беньямином описанные, превратили рекламу и обложки журналов из двадцатых прошлого столетия в какую-то декадентскую сказку, так что, моя эстетическая приверженность лишила порицателей орнамента моей же академической поддержки.
2 070
«Как раньше» — подлый соблазн.
|это я перечитываю свои дневниковые записи, эта — прошло-осенняя|.
2 070
Всё начнётся завтра.
|так красиво ударение бьёт по слогам, что захотелось аж абрис стиха вывести|.
2 070
День такой — взбалмошный, случайный, странный, когда принадлежишь происходящему чуть больше, чем самому себе, и можно забыться. Ветер путается в листве и волосах, — те от влажного воздуха сходят с ума и из волн грозят завиться, а мысли как гости — скользят, что-то подбрасывают рассудку и затихают, будто им убеждать никого не хочется в своих правах на истину, даже озвученности не хочется, только шанса присутствия. Приятно иногда — затеряться в чём-то кроме себя.
2 070
День настал.
Мои дорогие, приглашаю вас в программу по эстетической мысли рубежа XVIII-XIX веков!
Цикл для тех, кто хочет потеряться в эстетических концепциях прошлого и пройти путями, которыми искусство поселялось в умах мыслителей, иначе взглянуть на своё творчество, отточить язык или заразиться идеями и вопросами для новых своих произведений и жизни. Словом — для исследователей, деятелей искусства и влюблённых в красоту безумцев.
Будем изучать эстетические идеи Карамзина, Татищева, Канта, Одоевского, Шлегеля, Новалиса, Шеллинга, Надеждина и Гегеля. В цикле шесть эссе в аудио и текстовом формате с материалами и штудиями. Творческие штудии — задания для деятелей искусства, желающих поиграть в шарады воображения и переоткрыть своё творчество. Исследовательские — для желающих создать свою систему знаний и побродить в лабиринтах эстетических воззрений прошлого. Можно выбирать любую штудию после каждого эссе или делать обе. Конечно, всё это с сообществом таких же любопытных безумцев. Программа будет длиться до конца лета, начнём — в эти выходные, 2 августа.
Оплатить входной билет.
