𝔡𝔞𝔡𝔞𝔎𝔦𝔫𝔡𝔢𝔯
رفتن به کانال در Telegram
Революционные манифесты и романтические ноктюрны @Anatoli_Ulyanov. https://dadakinder.com
نمایش بیشتر5 611
مشترکین
-124 ساعت
-167 روز
-4430 روز
آرشیو پست ها
5 611
На слёт пушкинистов я в этом году не поехал. Вместо этого направляюсь в Миссури — якшаться с коллегами по Ассоциации американских антропологов, обсуждать словесное производство врага и антропологию насилия.
Звонкий смех кудрявых поэтесс остаётся в далёких туманах под люстрой. С ним же — требование быть патриотом, либералом, «украинским голосом».
«Не всё так однозначно» — это буквально эпистемологический фундамент моей дисциплины. А уж семиотики и подавно.
Хочется написать, что те, для кого эта фраза лишь повод отменить мыслительный процесс и отказать собеседнику в ухе, мне неинтересны, и таковых я надеюсь не встретить. Но это неправда. Интересны. Хочу. Всех. Разных.
(поддержать автора / бустнуть канал)
18 نوامبر, 15:06
5 611
Наблюдая, как крышуемые СБУ головорезы крошат молотками ноги жертв наркокартеля, я вижу исторический процесс.
Там, где «невидимая рука рынка» ломает руки государства. Там, где хруст его костей теряется в риторике оптимизации, реструктуризации и освобождения от бюрократа… там возникают — сначала бреши на месте официальных институтов, а затем и альтернативные структуры, призванные ответить на неоптимизируемые человеческие нужды.
Примером такой альтернативы является волонтёрство — эксплуатация бесплатного труда и доброй воли: замена оплачиваемых работников людьми, вооружёнными тёплым сердцем и брошюрой. Оная научает их, что такое сердце и такой труд — это и есть демократия: гражданское общество «снизу». Оно в итоге и собирает на дроны, пока его патриции достраивают дачу за границей.
Другим примером альтернативной структуры является мафия — кровавый медиатор рыночных отношений в обществах, переживающих неолиберальную расправу над т. н. статизмом и погружённых в полифонию вертикалей власти: замес из гопника, мента и олигарха.
Государство не гибнет. Скорее перерождается. Из его побитого тела выползает карапуз — дитя частного интереса, силового аппарата и административного ресурса, взятого в долг у патронов рыночной руины.
Слово «руина» здесь, впрочем, обманчиво. В смертях, слезах, разрушенных домах и судьбах можно увидеть крах. А можно — новые ландшафты. Несимпатичные для наших глаз. Индексирующие иную траекторию рыночного бытия: мир, нуждающийся не в бутиках и кафешках, а в ракетах; создающий спрос на них и на тех, кто производит спрос убийством.
Вишенкой на торте декоммунизации с молотками является НАБУ — этот грантовый тентакль неоколониализма, нападающий на продажных силовиков национального государства, пытающего своих граждан в обесточенных подвалах. Которых, разумеется, нет. Есть только кремлёвская медсестра, фигурирующая в оппозиционной прессе как «женщина, связанная с медициной». И мовный омбудсмен, выезжающий на место преступления, чтобы выяснить, почему Буданов допрашивает малолетнюю жертву пыток на языке агрессора.
(поддержать автора / бустнуть канал)
07 نوامبر, 14:13
5 611
Не знаю, что более отвратительно: узнать, что, помимо отлова гражданского поголовья, государство пытает его в тайных тюрьмах, — или что в ситуации палева всё это сборище конокрадов в вышиванках — люди, годами прикрывавшие свою патриотическую коррупцию принудительной борьбой с имперским культурным наследием, — переходит на родной язык. Русский, разумеется.
(поддержать автора / бустнуть канал)
04 نوامبر, 03:47
5 611
Друзья! 3-го ноября в 16:00 по Лос-Анджелесу (4 ноября: 02:00 по Киеву, 01:00 по Берлину) буду выступать в UCLA/CERS с лекцией о семиотике войны и производстве врага с помощью языка. Лекция называется «Что делает тебя убиваемым?». Тизер прилагается. На ней я собираюсь впервые представить своё исследование дискурсивной дегуманизации в российско-украинской войне и обсудить процедуру, в результате которой насилие становится мыслимым и допустимым.
Можно подключиться по Zoom или дождаться записи.
Буду рад всем, в том числе пыхтелкиным и недоволькиным ❤️
(поддержать автора / бустнуть канал)
02 نوامبر, 03:53
5 611
Коллеги, занимающиеся Италией, бомбят мой череп базовыми фактами о ней, и я не успеваю охать от незнания.
1
Италия моложе США! Как государство она возникла только в 1861 году. Образ Италии как наследницы Римской империи — продукт идеологической работы, в рамках которой итальянские националисты мобилизовали историю региона, чтобы изобрести непрерывную традицию и выступать с трибуны древнего величия. Это позволило оформить национальную «приватизацию» конкретной территории: объявить её «своей».
2
На момент возникновения Италии (в результате «объединения» государств полуострова) на «итальянском» языке говорило только 2,5% (!!!) населения новой страны; по другим оценкам — около 10%.
Сегодня итальянским владеют почти все, но внутри семей на нём говорит лишь чуть больше половины жителей; остальные в основном мешают его с «диалектом».
Слово «диалект» тут вводит в заблуждение: в Италии «диалекты» — это не варианты одного языка (итальянского), а параллельные потомки латыни. Просто один из них получил статус государственного, а другие нет.
Сицилийский называется диалектом, хотя в лингвистическом отношении является отдельным языком. На нём сложилась первая литературная традиция итало-романской народной словесности (это около 1230–1260-х годов, ещё до «Комедии» Данте).
То, что мы называем «итальянским языком», является флорентийским диалектом. На нём писали Данте, Петрарка, Боккаччо, и именно этот язык лёг в основу того, что позже назовут итальянским.
3
Данте и Макиавелли были гражданами Флорентийской республики. Как и для Петрарки, «Италия» была для них прежде всего культурно-географическим понятием, а не страной, в мечте о которой рождается нация.
Писали эти мужи либо на латыни, либо на флорентийском вольгаре — народном языке, в противовес латыни.
В течение столетий читать их могла ничтожная доля населения: знать, духовенство, купцы, нотариусы... От 60% до 90% жителей новорождённой Италии были неграмотными.
Флорентийский язык, кодифицированный Бембо ещё в 1525 году и Академией делла Круска в 1612-м, веками оставался языком письменности, которой большинство не владело.
4
В Италии есть целые сообщества людей, которые считают итальянский языком оккупантов, хотят отделиться и говорить на своих «диалектах».
В 2016 году региональный совет Венето принял закон, объявивший «венетский народ» национальным меньшинством. Местные сепаратисты, сторонники тысячелетней Венецианской республики, захватили колокольню Сан-Марко и кричали с её вершины о том, что при объединении Италии их просто заставили быть итальянцами.
Всё это ставит под вопрос утверждения в духе «Италия для итальянцев» или «Италия говорит на итальянском». В реальности «итальянец» оказывается спорным политическим проектом, а жители Италии, творящие себя на государственном языке, — лишь одним из вариантов национального разнообразия.
5
Особенно интересна полемика внутри регионалистского движения — того, что называлось Лигой Севера. Ещё в 2012 году Лига оперировала лозунгом «Prima il Nord!» («Север прежде всего»), который уступил место лозунгу «Prima gli italiani» («Итальянцы прежде всего»).
Старая гвардия, однако, не сдаётся и продолжает мыслить в духе «Bergamo nazione, tutto il resto è meridione» — «Бергамо — нация, всё остальное — Юг» (некоторые жители Бергамо считают итальянский «бабским» языком и утверждают, что настоящий мужчина говорит только на бергамском).
«Всё остальное — Юг» — отсылка к «южному вопросу»: давнему социально-экономическому шву между «богатым», «модерным» и «европейским» Севером Италии и «бедным», «отсталым» и «африканским» Югом, которые никак не могут поделить между собой страну и решить, кто тут «оккупант», а кто «титульный».
Ничего не напоминает?
ИЛЛЮСТРАЦИЯ: Италия, которая «говорит на итальянском». Найдите итальянский. Карта: Antonio Ciccolella
(поддержать автора / бустнуть канал)
24 اکتبر, 01:44
5 611
1
Как и у бруклинских хасидов, у нас на кампусе имеется своя полиция. Стоит совершить преступление, и её голуби срываются с дубинок — несут известие о том, что приключилось:
«Полицейское управление UCLA получило уведомление о сексуальном домогательстве, произошедшем 20 октября 2026 года в 12:40 в жилом комплексе за пределами кампуса. Подозреваемый без согласия пострадавшего лица прикасался к его груди и ягодицам. Личность подозреваемого установлена. На данный момент пострадавшее лицо не стало подавать заявление в UCPD».Казалось бы, зачем эти детали? В чём функция включения в сообщение груди и ягодиц? Разве словосочетания «сексуальное домогательство» недостаточно? Вопросы эти зазвенели потому, что сообщение UCPD вступило в сношения с моим гендером и запустило в черепе кино: мужчина (почему именно мужчина?) прикасается к груди и ягодицам женщины (почему именно женщины?). Принципиальное «без согласия» либо теряется в этом внутреннем фильме, либо становится реактивом образа, который может возбуждать, — и тогда моя реакция на данное известие разоблачает во мне если не домогающегося, то его подельника-вуайериста. 2 Изучив 1600 сообщений жертв сексуальных домогательств, антрополог Эрин Дебенпорт заметила, что многие из них акцентируют внимание на частоте домогательств («часто», «регулярно», «постоянно») и их тяжести («очень», «по-настоящему», «крайне»): «неоднократно пытался меня облапать», «приставал по-настоящему агрессивно: хватал за грудь, засовывал руки мне в штаны». Для Дебенпорт эта «избыточность» описаний — усиление там, где описанное и без него является нарушением границ, — показательна. К избыточности и конкретике жертву толкают законы и правила. Уголовный кодекс Калифорнии отличает прикосновение к локтю от прикосновения к «интимным местам». Федеральные правила о домогательствах на работе исключают «простое поддразнивание, случайные замечания и единичные инциденты»: домогательства получают право на видимость, только когда становятся «настолько частыми или тяжёлыми», что создают «враждебную среду». Иными словами, опыт становится нарушением, только если пересекает черту, проведённую властью. Грудь и ягодицы в сообщении UCPD — не ментовский порнофильм на потеху мужской аудитории, а квалифицирующий признак конкретной категории преступления: и «без согласия», и «к его груди и ягодицам» тут принципиальны. 3 В очерченный законом порог вшита, с одной стороны, невидимость ряда недостаточно частых или тяжёлых домогательств, которые остаются без правовой защиты; с другой — презумпция недоверия жертве, которой приходится доказывать, что она не «преувеличивает», что он «не просто пошутил», что это не разовый случай — или что случай достаточно тяжёл. Такой законодательный дизайн не оставляет жертве выхода из положения сомнительного, эмоционально нестабильного объекта, который вынужден либо терпеть, пока «несерьёзные» домогательства не накопятся, либо доказывать тяжесть единичного инцидента. В обоих случаях жертва усиливает свой зов о помощи, чтобы её получить, и одновременно подтверждает таким зовом дожидающийся своего повода образ «истерички». 4 «Настоящей» жертве полагается быть тихой и слабой; громкая слишком «сильна», чтобы заявлять свою униженность. Сам факт её голоса будто бы опровергает претензию на достаточно тяжёлое унижение. Поэтому многие жертвы молчат или не решаются превратить свой рассказ в судебное разбирательство, на трибуне которого придётся обнажать свои травмы, доказывать своё право на защиту, и затем жить в статусе «той самой, которую...». Закон требует установить, что агрессор действовал с сексуальной целью, тогда как эффект, произведённый его действиями на жертву, сам по себе состава преступления не образует. Стоит ли удивляться, что сообщения UCPD нередко заканчиваются словами «пострадавшее лицо не стало подавать заявление»? Домогательство зафиксировано, но наказания нет. И только теперь, когда жертва никому не угрожает и не добилась справедливости, ей можно посочувствовать. (поддержать автора / бустнуть канал)
22 اکتبر, 15:39
5 611
Посетил презентацию книги Ализы Люфт «Священное предательство» (Aliza Luft, “Sacred Betrayal...,” Harvard University Press, 2026).
Поучительная история. Не только о том, как католическая церковь стала соучастницей Холокоста, но и о том, как ряд лидеров французского еврейства — патриоты Франции, люди, глубоко интегрированные во французское общество и его элиты, — сделали ставку на надежду, поверили бытовому состраданию своих помалкивающих соотечественников и были истреблены.
Несмотря на нарастающие ограничения своих прав и свобод при режиме Виши, они пытались договориться: с епископами, властью и друг другом; считали, что во время войны не время для внутренних распрей и нужно проявить терпение, продемонстрировать лояльность, быть законопослушными гражданами; доказывали, что евреи — не раса, не этнос, не отдельный народ, а религиозное сообщество «своих», французских граждан, и на этом основании отгораживались от «чужих», нефранцузских евреев; возражали тем, кто кричал им: «Проснитесь, вас всех перебьют!»; доказывали, что маркировка еврейского предприятия на дверях в торговую лавку не вредит, а помогает продажам; в общем, до последнего не верили, что их можно лишить не только гражданской принадлежности, но и жизни.
Эта история показывает, что насилие — это не событие, а процесс. Не нужно ждать, когда случится что-то экстраординарное. Действовать нужно начинать при первых ласточках твоего исключения. Без оглядки на повседневность, где небольшое ограничение тут, законопроект там ещё не обернулись чем-то «этаким», и ты вроде как живёшь, как жил, никто тебя ещё не трогает, и все известия о том, что где-то кому-то рот заткнули, сообщают «частный случай» из жизни кого-то другого.
Для меня эта книга — аргумент против тех моих украинских соотечественников, которые ничего не поняли ни в 1991-м, ни в 2004-м, ни в 2013-м, ни в 2022-м и по-прежнему верят в то, что с чудовищем национального государства можно договориться — нужно только перейти с родного на государственный; «деколонизировать» культуру своих «ватных» родителей; доказать тем, кто сдаёт втридорога квартиру беженцам с Востока, что мы — тоже украинцы; понять, почему наши права, наша речь, наша музыка, наша культура заслуживают исключения.
Важно видеть процесс. Его вектор. И то, что это значит для тебя и таких, как ты. Поэтому я не поддерживаю существующий национальный проект. Считаю, что русские, советские и прочие «нетитульные» граждане Украины должны либо уехать в более инклюзивные общества, либо бороться за свои права или даже автономии.
Мирное сосуществование Ивано-Франковска и Одессы не означает их обязательного сожительства. Я, в этом смысле, склоняюсь к политике уважения права разных людей жить по-своему свои отдельные жизни, культуры, наследия — и не мучить друг друга ни памятниками Бандере, ни памятниками Ленину.
Переход на украинский в условиях ограничения возможностей для социальной реализации на русском, поддержка т. н. деколонизации и другие тактики выживания могут являться вынужденными мерами. Чем-то вроде получения российского паспорта на оккупированных территориях.
Фиксирую, однако, и случаи убеждённого соучастия в проекте собственного расчеловечивания: не просто готовность не придавать значения «частным случаям», а активную гражданскую позицию, в рамках которой русские украинцы смотрят на себя глазами тех, кто не видит в них человека.
Всё это страшно интересно изучать как социальный механизм. И в то же время невозможно оторвать от осознания разверзающейся трагедии, которую хочется успеть остановить.
(поддержать автора / бустнуть канал)
16 اکتبر, 15:16
5 611
Министр войны проанонсировал стрим, во время которого расстрельная бригада публично казнит предателя.
Пожуйте это предложение. Обратите внимание на то, как оно ощущается. Ещё не обыкновенным. Но уже не невероятным.
Чувствительность к чудовищному снижается. И это проясняет наших предков, которых мы обвиняем в варварстве былых времён. Пока сами не оказываемся — кто обвиняемым, кто зрителем, а кто и палачом трибунала.
(поддержать автора / бустнуть канал)
10 اکتبر, 00:57
5 611
О травле депутата Гончаренко и сигнале, который это посылает.
(поддержать автора / бустнуть канал)
06 اکتبر, 14:15
5 611
Идём по кишке образовательного учреждения, отражаемся в его визжащем линолеуме и видим выемку в стене: не то от бывшей телефонной будки, не то от шкафа. «Здесь можно спрятаться от стрелка», — говорит он. Та же мысль была за миг до этих слов и у меня.
Похоже, социализация состоялась, и сегодня, в День учителя, я несу свой первый букет розг; таю без тени от жара. Рейсы на кампус отменили: водитель был застрелен пассажиром. «Мы никогда ещё не процветали так, как ныне».
Американский воздух залит солнцем и звуком затвора. Кругом цветы — в их лепестки ныряют махаоны; струйки бегут по карамельным спинам в щели поясниц. Так всё здесь пахнет, знаете, сосной и эвкалиптом, что невозможно не сказать: «Это красиво».
Вот только мысль о выемке не покидает никогда. Будто вот-вот из-за угла появится винтовка и белый мальчик из Огайо крикнет завтрашнему дню: «Я Покемон!»
(поддержать автора / бустнуть канал)
05 اکتبر, 15:10
5 611
Если бы это тёмное, захлёбывающееся в себе время не требовало внимания. Если бы люди не превращали друг друга в знаки, которые можно убить. Если бы тело не было зверем, загнанным в нужду обменивать труд на воздух — я бы только и делал, что купался в стихах.
— Почему бы не изучить глаза поэтов? Не искать нечто общее между глазами и поэзией?
Услышав этот вопрос, я думаю не о глазах и не о поэзии, а о классе — о том, что нужно быть профессором с вечной зарплатой, чтобы мочь себе позволить такие вопросы... будто бы и не производящие стоимости. Далёкие от хлеба.
И всё же я рад, что в мире ещё есть люди, способные думать не о ядерном тюльпане над Ормузским проливом, а о глазах поэта. Войти в комнату и сказать: "Поскольку ты занимаешься языком производства врага, я хочу поделиться с тобой текстом Хлебникова, написанным отчасти в ответ на казнь Гумилёва — на языке производства друга".
Мне гораздо приятнее Смотреть на звёзды, Чем подписывать Смертный приговор. Мне гораздо приятнее Слушать голоса цветов, Шепчущих: «Это он!» – Склоняя головку, Когда я прохожу по саду, Чем видеть тёмные ружья Стражи, убивающей Тех, кто хочет Меня убить. Вот почему я никогда, Нет, никогда не буду ПРАВИТЕЛЕМ!Кто же ещё мог принести мне этот текст, кроме американского профессора, очарованного чужой речью и образами мотыльков, распахивающих крылья в глазах каменных статуй? Идущего, будто бы сквозь время. Запомнившегося мне кровавым глазом, в который только что вкололи лекарство, и вот он сидит весь такой циклопический — улыбается и восклицает с акцентом:
Я, носящий весь земной шар На мизинце правой руки, Тебе говорю: Ты! Так я кричу, И на моём каменеющем крике Ворон священный и дикий Совьёт гнездо, и вырастут ворона дети, А на руке, протянутой к звёздам, Проползёт улитка столетий.И всё. Словно нет ни цен на бензин, ни смерти, ни осознания, что мечта — это птица, по которой ведётся стрельба. Есть поэт. Его глаза и слово, протестующее против того рода творчества, которое творит врага. Высиживает его в чёрном яйце за неимением глаз, способных видеть человека и обратиться к нему — сказать: "Ты!". (поддержать автора / бустнуть канал)
20 سپتامبر, 16:30
5 611
Очень рад за Илью Хржановского и триумф фильма "Дау" в Венеции. Трудно вообразить количества шипений, которые понесутся (и уже несутся!) из серпентария по поводу этой победы искусства над хором коровьей лепёшки.
Бутылок для глупости не напасёшься. Поэтому её можно только озарять светом творчества и надеяться, что этот свет, как знамя, понесут в будущее прекрасные детдомовские дети.
Ну а пока — вот мой любимый пассаж из дурдома:
"Вот, например, сцена в Харьковском зоопарке, где Нора и Дау целуются возле спаривающихся свиней. Эту сцену открывает сверхкрупный план глаза бегемота, которого тогда едва вылечили от пыли со стройки декораций; а ещё его напугали съёмки сцены стрельбы, которую решили разыграть прямо у клеток. Как следствие, на это интуитивно накладываются мысли о зоопарках Харькова и области, которые уничтожают россияне. Или же невероятно жестокие и натуралистичные сцены пыток в кагэбэшных подвалах: невозможно не думать ни о свидетельствах со съёмок этих сцен, ни о российских палачах, которые пытали людей во время оккупации Харьковской области в километрах от места съёмок."
P.S. С невозможностью думать у многих реально беда!
(поддержать автора / бустнуть канал)
13 سپتامبر, 02:52
5 611
Вот, например, живая боль, которая не помещается в агитку. Человеческая реакция на бесчеловечность.
"Я им говорю — я из Херсонской области, у меня дом в оккупации, я им говорю, что у меня мама похоронена в оккупации, и я к своей родной маме на могилу не могу приехать, потому что там оккупация, там дом разбомблён. А они мне: почему не на украинском?".
Что делать вот таким среди таких? Забыть про маму? Про своё? Своих? Войти в положение "титульной нации", которая не считает тебя человеком?
Да, это нужно честно изучать, но делать вид, что это государство не чудовище — не честно. Как и не честно закрывать глаза на отношения людей; на подлую жестокость и каждодневное расчеловечивание.
Теряешь дом, бежишь от бомб и после этого от тебя требуют ещё терять себя: рассказывают, кем тебе быть, на каком языке жить, какую музыку слушать, что помнить...
Удивительно, что это кладбище мечты сопровождается ожиданием, что ты поймёшь необходимость насилия над собой. Станешь патриотом мира, чьи патриоты считают, что твой язык — собачий.
Нужно быть полным ничтожеством, чтобы в ответ на это переходить на мову, дабы убедить своих душителей, что ты не животное.
Нет, это не деколонизация. Это пресмыкательство: отказаться от родной речи, культуры и памяти; виновато избегать сам русский эпитет; стыдиться своей истории и желать примазаться... а, собственно, к кому? Мировым попрошайкам? Потомкам погромщиков, чьи бабушки стреляли по твоим?
Нет. Любви у жалких ищет только жалкий. А Человек на то и Человек, чтобы дышать по-своему, своё и полной грудью.
(поддержать автора / бустнуть канал)
11 سپتامبر, 04:08
5 611
Это, возможно, самая украинская новость на свете: "Языковой омбудсмен выясняет, почему сотрудники СБУ и ГУР во время перестрелки разговаривали на русском языке...".
А что ей ещё выяснять? Как спецслужбы банановой живодёрни решают, кому из них крышевать кол-центры во время войны?
Нет, такой вопрос — не дело патриота. Дело патриота — деколонизировать кладбище, возвращать на родину трупы героев Холокоста и просить накачать оружием одноногие остатки населения на борьбу за право быть освоенными не этими, а теми.
Резерв для будущих сафари ТЦК — молестированные soft power мальчики и девочки с картонными мозгами — доказывают свою демократичность тем, что требуют вернуть к браздам распила министра Фёдорова. Их мечта — человек, который только что сел одной булкой на пост советника министра иностранного государства, а другой — на коленки к Palantir, вооруживших ICE и обалденную страну Израиль передовыми средствами слежки за людьми.
Всё это не важно. Как не важно, что пока пойманный Мыкола пьёт мочу на нуле без ротации, Оксанка с дочечкой социализируются в Европе как могут. А как они могут — известно.
Два голоса посмели издать звук из катастрофы, и оба — женские: первой сказала правду Полякова. Второй — Каменских. Обе — как могли. И тут же те, кто звук не издают, их заклевали. Это вообще любимое занятие всего, что там сейчас царит — клевать. Давить мохнатым пузом тех, кто ещё находит в себе силы и смелость не подвывать ворам и копытам.
Да, это вы — молчуны и швондеры — киста. Вы и ваше некрогосударство, чей леденец не рассосёшь горлом певицы. Ваша борьба со всем, что не мычит, кончится тем, что один скажет "Украина!", а другой: "Прысутня!".
(поддержать автора / бустнуть канал)
10 سپتامبر, 03:57
5 611
Думаю о поражении. Не только и не столько в войне, сколько в повседневности, сотканной из больших и малых поражений.
1
Люди подводят. Надежда встречает отказ. Случается болезнь. Нам всё время приходится что-то принимать и от чего-то отказываться — перестраиваться в токе дней.
Первой жертвой непредсказуемости становится желание: хотелось одного, а вышло другое. Не обязательно худшее. Но иное. Исходное "хочу" терпит поражение и замещается новым.
Несмотря на свою повсеместность, поражение вытесняется в стыдливую невидимость. Все наши социальные обнажения пытаются показать победу — некий успех: всё хорошо; всё получается; вот я в Париже и пью дорогое...
Всякая лысина, всякий прыщ, всякий пук отрицаются; промахи замалчиваются. Это оборачивается невротичным перформансом. На сцене — существо-мираж, мчащееся спрятаться в чужую зависть.
Такой культурный режим не оставляет места для, собственно, нас. Человека вообще. Уязвимого. Несовершенного. Продолжающегося, вопреки поражениям или, быть может, благодаря им.
2
Каждый день мы падаем и поднимаемся. Ценится, однако, не труд подъёма, а положение высоты — желательно, имеющее денежное выражение.
Высота не имеет ценности, если не требует восхождения. Тот, кто рождается на высоте, не может быть измерен той же линейкой, что и тот, кто добирается на неё со дна жизни — дорогой тысячи поражений.
Афганская женщина, читающая книгу при Талибах, более "успешна", чем олигарх, родившийся на перинах Апартеида...
Вытесняя поражения как признаки слабости, текущий культурный режим уравнивает птиц и кровопийц.
Быть в этом режиме можно только знаком без тела и истории. Предъявлять его и обменивать, надеясь, что блеск упаковки позволит избежать поражения и скрыть начинку — нагого карапуза с мокрой складкой.
3
Знак динамичен. Но в каждый конкретный момент он делает утверждение — наделяет значением своего референта: этот — успешный; тот — неудачник.
Такой вердикт — о результате. Тогда как человек — живой проект, и до размещения в пенале гроба не может быть подытожен.
Значить — всё равно, что умереть; потерпеть поражение как сложность, которую заместили упрощением — знаком.
Знаки подобны призракам на спинах у живых. Стоит одному из них в тебя вцепиться, и вот уже он повсюду с тобой — требует себя воплощать, соответствовать своему значению.
Самый распространённый случай такого присосавшегося знака носит имя идентичности. Все, у кого она есть, напрашиваются на овации под софитом анатомического театра.
4
Как и желания людей, требования знаков обречены на поражения.
Каким бы липким ни был призрак знака, его утверждение упирается в сложность человека, который остаётся вязью противоречий. Таким и сяким. Разным. Не помещающимся в знак.
Поражение знака подрывает диктатуру конкретного значения и питает дальнейшее производство смысла.
Поражение человека даёт опыт столкновения с препятствием и знание о том, как его преодолевать.
Невозможность застыть, удержать форму, смысл, других и себя — всё это производит движение и создаёт условия для творчества.
Перемены, возникающие в результате поражений, оказываются победами жизни; триумфами её динамизма; доказательствами, что никто не два притопа, три прихлопа.
Все — сюрприз. И его не достать, не разломав яйцо знака, не вытащив подарок из шоколадного плена.
(поддержать автора / бустнуть канал)
08 سپتامبر, 02:41
5 611
Я ухожу из гуманитарных наук.
Превосходные лингвисты кафедры славистики UCLA вооружили меня средствами вскрытия лягушки языка. Теперь я хочу углубиться в тот факт, что эта лягушка жива и все её кваки неразрывно связаны с пространством кваканья — социальной средой.
Моим новым домом станет департамент социальных наук — кафедра антропологии UCLA, один из мировых локомотивов изучения речи, знака и идеологий языка.
Здесь я продолжу развивать своё исследование семиотики войны; раскалывать грецкий орех операции превращения человека в убиваемый объект; и создавать инструменты противостояния дегуманизации и насилию.
Это возвращение к себе — человеку, который всю жизнь работает в медиа, анализирует коммуникации и занимается уличной и цифровой этнографией.
Впереди — интересное!
_________________________
PHOTO: Martha Cooper
(поддержать автора / бустнуть канал)
03 سپتامبر, 16:37
5 611
Шали из детских трупиков, слёзы вдов и флаги над гробами — вот во что обёрнута сволочь во время войны. Любое её преступление оказывается в застенках аффекта. Покрывается карамелью эмоций, которые гасят протест и саму мысль о чём-то, кроме горя.
В этом одна из выгод мясорубки. Граждан всегда можно отвлечь новым зрелищем смерти. Прекратить обсуждение коррупции и репрессий. Возвратить в единство — состояние страха и гнева.
Важно освоить навык отдирания трупов от сволочей. Разделить гнев и поводы для него. Сохранить фокус на системном потрошении, которое ускользает из виду — теряется за сиюминутным насилием.
Гидра не бывает только внешней и представляет собой сплошь убийц на троне. Подобно крысиному королю, убийцы связаны хвостами. Нельзя позволять им прятаться в могилах жертв, твоих слезах, ночёвках под землёй.
"Нет!" — вот агентное слово. Без оглядки на власть и количество тех, кто ей кивает. Или молчит. Отсутствует как голос, эмигрировавший за печень.
Это не значит, что чувства излишни. Что сердце, которое желает мира, должно заткнуться. Уступить место трезвости или, чего хуже, равнодушию к серпантину жестокости. Принять, что мир таков, и перестать видеть сны о крышах, прогулках и небе в глазах...
По небу в глазах летит дрон. И это не звёзды, а вспышки прилётов. И чернота глазок — закрытая дверь, за которой — не ты. Пепелище!
Дух не имеет права утопиться. Жить можно в пику буре. Для этого достаточно нащупать глазом родной глаз. В лесу чужих фигур, теней, беглых мерцаний; за пустотой, за холодом, за болью, где-то — человек.
Священная и расшибающаяся о факты дня мечта не должна становиться убежищем гадов. Ковыряя раны, они требуют отомстить врагу, чья фигура размыта повсюду, по всем — кроме них самих.
Птичка внутри щебечет сквозь грохот. Не для них. Её нужно сберечь для того, кто знает, что человек — это нежность в осаде порядка.
(поддержать автора / бустнуть канал)
22 اوت, 18:31
5 611
1
Мы всё ещё смотрим на ИИ как на инструмент — мыслим себя субъектами в отношениях с объектом. Это создаёт иллюзию контроля. Вещь в её призме служит нам — творцам реальности.
Задачи, которые мы поручаем машине, усложняются, а качество их исполнения растёт. Человек обнаруживает, что его понимание себя зависит от реляции с дополняющим его аппаратом.
Принять это непросто, поскольку такое принятие требует отказа от утопии автономного индивида и иерархии между человеком и машиной.
Но главное — это требует принятия зависимости от чего-то внешнего и нами не контролируемого.
Ощущение себя как целостного центра нарушается. Шатаются границы того, что считать субъектом и его агентностью.
2
Забивая гвоздь, я использую молоток. Молоток позволяет реализовать замысел в форме стула и требует знаний о его устройстве.
В случае с ИИ такое знание не обязательно. Достаточно желания сидеть. Устройство стула может быть предложено "молотком".
Кто же является источником вещи — человек, промт, ИИ?
Удивительно, что этот вопрос не возникает в случае с хлеборобом, который невозможен без плуга, лошади или комбайна. В известной степени инструменты давно творят нас.
Быть может, дело в том, что "плуг" теперь способен отвечать — подчас лучше и глубже, чем пахарь?
Едва ли. "Плуг" отвечал и раньше, называясь рабочим. Это не мешало владельцу фабрики назвать производимые на ней вещи своим именем — тысячи безымянных рук не бросали тень на его авторство.
Секрет хозяйского покоя заключался в том, чтобы считать рабочего предметом. Его труд не хотелось оставить для себя (в отличие от его плодов). За этим трудом не просматривалось превосходящее владельца существо.
Сегодня характер труда изменился: "вещь" способна производить вещи, непостижимые для их владельца, и этим оспаривает и свой статус, и статус хозяина — сами отношения власти.
3
За производством стула стоит не только рабочий, который его собирает, но и миллионы предшествующих жизней — люди, чьи потребности вели человека тропой новых инструментов, знаний и стульев.
Всякая вещь является продуктом коллективного творчества. Нет Пикассо без кисти и красок, созданных кем-то другим. Как нет Маяковского без общего языка, внутри которого живут голоса каждого и всех.
Каждый и все, включая гениального поэта, используют язык в качестве заимствованного ресурса. Заимствованного так, как его заимствует ИИ, понимающий, что после "Я" лучше сказать "тебя люблю", чем "бродит мышь, ковёр и водокачка".
И вдруг согласие слить часть работы на машину смущает демиурга, навевая мысли о смерти его созидательности.
Проблема находится в другом месте: там, где осознание коллективного авторства прощает неравенство участников коллектива вместо того, чтобы увидеть в равенстве условие качества их творчества.
4
Когда я прошу бота написать скрипт, позволяющий искать цитаты в моей библиотеке, я попадаю в этически спорную ситуацию: вместо того, чтобы нанять программиста или выучить Python, я покупаю инструмент, который содержит в себе века человеческого труда.
Это — машина. Но внутри неё — сырые люди. А деньги получит владелец модели. Я получу овеществлённый труд, и не почувствую, что стал подельником вампира, поскольку труд выполнит аппарат. Как и вампир, я не увижу человека за вещью — рабочего за интерфейсом.
Проблема не в том, считать ли работу, выполненную в смычке с ИИ, моей, — этот эгоистичный вопрос решён: ничто моё не исключительно моё.
Проблема — в приватизации труда, знаний и средств доступа к ним; в несправедливой оплате и распределении дохода.
Решение — в иной онтологии собственности. Нынешняя оставляет только этический императив возвращения обществу его труда в форме средств, закрывающих потребность.
Быть нужно не Автором, Именем и Человечищем. Быть нужно полезным соучастником реляции с людьми и миром.
Никто не индивидуален. Никто не единоличен. Каждый — узел в сети вещей, существ и элементов — очаг коммуникации, творящей мир.
(поддержать автора / бустнуть канал)
21 اوت, 00:26
5 611
Жизнь свела с робототехниками. Люди из разных дисциплин, мы поняли, что тема у нас общая: я занимаюсь проблемой расчеловечивания, а коллеги-инженеры ищут способ очеловечить железяку. В их мире это называется "проблема адаптации". Разрабатывая роботов, которые должны быть убедительной внучкой для пожилых людей в деменции, они пытаются понять, как достичь этой убедительности.
Ранее я уже сталкивался с этой проблемой в рамках коллаборации с ElevenLabs, обещающей своим клиентам "самую первую голосовую модель, которая звучит как человек". И пришёл к тому же, к чему приходят те, кто подозревает ИИ в любом слишком чистом, слишком аккуратном тексте, изображении, звуке: наиболее выраженным сигналом человеческого является несовершенство. Внезапное "кхе-кхе", мычащее "э-э-э", опечатка, ошибка, изъян — вот где сгущается надежда на то, что по ту сторону — не аппарат, а братец твой: дурак из мяса.
Разве не интересный парадокс? Люди столько времени тратят на то, чтобы убедить друг друга в том, что они самые красивые, успешные, живущие лучшую, во всём получающуюся жизнь, а по итогу ценностью и предметом желания в мире расползающегося, как саркома, совершенства является его противоположность — тот самый имманентный изъян, который сигнализирует "человеческость".
Но почему именно это? Почему ошибка, изъян, перебой? Думаю, это связано с тем, что несовершенство указывает на уязвимость, некую слабость, что-то невыгодное, что прячется за социальной ширмой и, в случае разоблачения, обнажает подлинность — человека без прикрас. Уязвимый, несовершенный человек кажется настоящим. Потому что мы узнаём в нём себя, а не роль, образец или маску.
Впрочем, и этот бой уже проигран. Как только мы распознаём сигнал человеческого как некую формальную конкретность — то самое внезапное "кхе-кхе" — этот сигнал становится воспроизводим машиной. И вот уже модели от ElevenLabs умеют э-кать и кхе-кать.
Совершенство машины заключается в её способности произвести не только совершенный текст, но также совершенное несовершенство человека. Однако убедительность искусственной внучки зависит не от этого умения, а от нас самих.
Дело не в том, что мы несовершенны и потому не можем совершенно точно, безошибочно определить, кто перед нами — машина или человек. Просто по мере атомизации общества, в процессе нарастающего одиночества, плена в вездесущем заэкранье, мы приходим к готовности не замечать разницу.
Имитируя "кхе-кхе", машина имитирует уязвимость и этим провоцирует нашу эмпатию. Мы снова узнаём перед собой себя и сами же вдыхаем в железяку человека. Потому что хотим, чтобы нас кто-то обнял. И иногда хотим этого так сильно, что отказываемся чувствовать холод железных ладоней.
(поддержать автора / бустнуть канал)
14 اوت, 16:29
5 611
Сопли по поводу ИИ выходят из носов, которым предстоит быть откушенными. Их обладатели застряли в аргументе, обесценивающем любой продукт, произведённый в смычке с аппаратом. Такое застревание сопровождает каждый шаг прогресса. И всякий раз кончается засосом с железякой.
1
Мы находимся на заре онтологически трансформативной технологии, которая не помещается в идею вещи. Рождается суперактант — новая форма жизни, союз с которой меняет нашу.
Машина ещё никогда не была способна выполнять настолько сложные, интеллектуально насыщенные задачи. Отсюда — тревога о роли человека и ценности его труда в новом мире.
Угроза потери работы нависает не столько над работягой, которому предстоит построить инфраструктуру будущего, сколько над работниками офисов и сферы услуг. Под вопросом, однако, не только они, но и завтра их менеджеров.
Каждый заплатит за прогресс свою цену — по мере классовой уязвимости, которая не помещается в привычный нарратив о нищих и сытых: заменить программиста оказалось проще, чем слесаря.
2
Ряд умов тешит себя надеждой на несовместимость ИИ с капитализмом, мол, "без рабочих не будет потребителей и роста, ведь роботы не покупают айфонов". Это — ложное утешение.
Да, мы нужны. И корова нужна. Но эта нужность не гарантирует избавления от скотского бытия.
Нужность в качестве пищи системы ничего не сообщает о количестве нас, которое ей нужно. И меняется это количество не в нашу пользу.
Капитализм — не цель, а средство власть имущих. Если его механики прекратят производить власть, их заменят.
Лишние рты всегда можно перемолоть войной.
3
Вопрос использовать ИИ или нет для меня не стоит. Я знаю, какая деятельность доставляет мне удовольствие, а какая отвлекает от него и может быть делегирована боту.
Угроза потери работы была частью моей прекарной повседневности и до GPT. Эта угроза не решается запретом новых инструментов. Она решается созданием рабочих мест и социальных программ перехода. Их отсутствие — проблема власти.
Душителем является вампир, а не машина.
Отказ использовать ИИ не остановит развитие этой технологии. Но исключит голоса отказавшихся из диалога о том, чем ей быть.
4
В моей картине мира нет ничего автономного, "чистого". Есть реляция — взаимосвязанность, взаимозависимость, взаимовоздейственность всего; и есть полилог — коммуникация, трансформирующая своих участников.
ИИ не может заместить меня. Потому что нет никакого меня. Есть тело в отношениях с другими телами. И есть язык, а в нём — фигура "Я", чей референт определяется опытом взаимодействия тела с миром.
Когда Я идёт по лесу, оно меняет лес и меняется лесом. Вот и работа с ИИ — такой же процесс со-становления.
Со-становление неизбежно. Реляция есть и в концлагере. С фашистом. С газовой камерой.
Речь не о том, со-становиться или нет, а на каких условиях. Принципиальным в определении этих условий является вопрос собственности. Совладение творит собеседников. Владение — хозяев и рабов.
5
Может ли средство преобразования человечества оставаться в руках людей, которых человечество не избирало?
Может. Но тогда нас ждёт мир ещё большего неравенства, в котором владельцы лучших моделей решают, кому и на каких условиях даётся доступ к технологиям производства крыльев.
Демократизация ИИ поможет вывести людей из скотского положения. Однако было бы наивным полагать, что те, кто их в него загнал и держит, отзовутся на зовы совести по доброй воле.
Сосущих кровь придётся принуждать. И вот это как раз то, чего никакая машина за нас не сделает.
(поддержать автора / бустнуть канал)
11 اوت, 07:48
