Будь сложнее

Примиритесь с тем, что с вами мирятся, несмотря на то, что с вами примириться нельзя. Пауль Тиллих

На рождение моего сына Когда в семье рождается дитя, Все мудрости ему желают. Но я, чей разум жизнь разрушил мне сполна, Молю, чтоб стал мой сын невеждой, простодушным. Тогда он обретёт венец спокойной жизни, Став при дворе министром. Су Дунпо

Мысли уносили Алима все дальше и дальше от древнего Джаханабада. Он подумал, что многие вещи, красивые, редкие, сложные, нужны не для того, чтобы ими владеть, а для того, чтобы к ним прикоснуться. В этом, наверное, суть паломничества: однажды коснувшись, иметь внутри себя римский собор Святого Павла и даже Иерусалим и Мекку! А может это быть и скамейка на Тверском бульваре, и когда возникает желание, можно совершать туда паломничество внутреннее. Хорошо, если удается однажды коснуться идеального и затем бережно хранить и не терять этот идеал, чтобы с ним сверяться, как с камертоном. Сергей Москалёв Исчезновение в старом Дели

Маленькая комнатка. Люди сидят на стульях, табуретах, раскладушках, уперевшись спинами в стену. Посреди заполненной людьми комнатки, на полу, в переносной люльке спит младенец. Люди разговаривают, вяжут, рассказывают истории, режут колбасу, обсуждают цены, но все взгляды то и дело возвращаются к кроватке, как будто это огонь, пламя которого приковывает внимание. Время от времени кто-нибудь поднимается, чтобы поближе посмотреть на младенца. Огонь стал фильмом для домашнего просмотра, который они могут смотреть только вблизи в видоискателе. Если ребенок не спит, они берут его на руки и прижимают к груди. Мужчины делают это столь же уверенно, как и женщины, и одна их мозолистая ладонь полностью покрывает туловище младенца в пеленках. Итальянские Мадонны царственны, их бамбини окружены обожанием. Здесь же праздник носит другой характер. Круг нелегальных мигрантов-разнорабочих, подпирающих спинами стены, изумляется далекой победе. Рождения ребенка, конечно, ждали, оно не стало неожиданностью. Но эта победа никогда не гарантирована, пока не состоялась — ибо жизнь есть жизнь. Те, кто еще трезв, пользуются случаем выпить; глаза у них немного влажные. И всех одинаково переполняют чувства от известий о состоявшейся где-то далеко победе. Джон Бёрджер Здесь — место нашей встречи

Выбор свадебного платья отличается от выбора любого другого наряда. Невеста в подвенечном платье должна выглядеть так, словно пришла оттуда, где никто никогда не был, — пространства собственного имени. Женщина, собирающаяся замуж, становится Невестой в тот момент, когда превращается в незнакомку. Незнакомку, которую мужчина, за которого она выходит замуж, мог узнать будто бы впервые; незнакомку, которая поразится мужчине, за которого идет замуж, когда они станут давать друг другу клятвы. Почему, согласно традиции, невеста прячется перед церемонией? Это нужно, для того чтобы вызвать перемену, благодаря которой невеста кажется пришедшей откуда-то из-за горизонта. Ее фата — завеса этой дистанции. Женщина, прожившая всю жизнь в одной и той же деревне, идет по проходу своей деревенской церкви в качестве невесты, и для всех, кто смотрит на нее, она на мгновение становится неузнаваемой, не потому, что надевает маску, но потому, что оказывается новоприбывшей, которую приветствуют. Джон Бёрджер Здесь — место нашей встречи

Я все спрашиваю себя, в чем же смысл того, что страсть к математике по-прежнему так настойчиво врывается в мою жизнь. Ведь она сама по себе не в состоянии наполнить ее до конца. Принося с собою радость и удовлетворение, она не развивает души и не рождает гармонии чувств. Напротив, как это всегда бывает с чисто умственной деятельностью, математика, если заниматься ею слишком долго и напряженно, огрубляет чувства, так что восприятие мира теряет естественную остроту. Я замечал это в людях, и прежде всего в себе всякий раз, когда надолго уходил с головой в математику. Этой работе недостает цельности, в ней есть что-то незавершенное: от интуиции, от природной восприимчивости человеческого духа в ней присутствует лишь бесконечно малая доля. А ведь интуиция — не инструмент, но живая сущность, если не обращаться к ней, она черствеет и умирает. Долгое время я этого не понимал — и в большинстве своем мои коллеги, по-видимому, тоже не отдавали себе в этом отчета. Мне кажется, только в ходе медитации можно увидеть это и почувствовать ясно. Да что там, стоит лишь взглянуть, как очевидное бросается в глаза: математика отупляет, когда предаешься ей, не зная меры. Два с половиной года назад, размышляя о своей страсти к математике, я признал за ней право на существование и понял, что она — и вправду желание ребенка, а не прихоть хозяина. Но и теперь, когда положение вещей прояснилось, я не спешу предаться этой страсти безоговорочно, целиком: какой-то барьер остается. Я знаю, что «предаваться ей совершенно» — значит бежать от действительности и от себя самого. Такая «жертва» немногого стоит. Александр Гротендик Урожаи и посевы

Когда Нильс Бор выступал с лекцией в МГУ, один из студентов задал ему вопрос: «в чем секрет успеха вашей копенгагенской школы физики? И чем отличается ваш подход к работе группы от московского?». Переводчиком выступал Лев Ландау, создатель московской, в прошлом коллега Бора и так же Нобелевский лауреат. Когда он перевёл ответ Бора, на первом ряду взорвался смехом третий нобелиат, академик Тамм, и выскочил на сцену с криком «Так в этом же вся разница!» Нильс Бор ответил «Я не устаю повторять своим ученикам, что я идиот». Лев Ландау перевел это как «Я не устаю повторять своим ученикам, что они идиоты».

Есть три буддийских способа смотреть телевизор. В сущности, это один и тот же способ, но на разных стадиях тренировки он выглядит по-разному. Сначала ты смотришь телевизор с выключенным звуком. Примерно полчаса в день, свои любимые передачи. Когда возникает мысль, что по телевизору говорят что-то важное и интересное, ты осознаешь ее в момент появления и тем самым нейтрализуешь. Сперва ты будешь срываться и включать звук, но постепенно привыкнешь. Главное, чтобы не возникало чувства вины, когда не можешь удержаться. Сначала так со всеми бывает, даже с ламами. Потом ты начинаешь смотреть телевизор с включенным звуком, но отключенным изображением. И наконец, начинаешь смотреть выключенный телевизор. Это, собственно, главная техника, а первые две — подготовительные. Смотришь все программы новостей, но телевизор не включаешь. Очень важно, чтобы при этом была прямая спина, а руки лучше всего складывать на животе — правая ладонь снизу, левая сверху. Это для мужчин, а для женщин наоборот. И ни на секунду не отвлекаться. Если так смотреть телевизор десять лет подряд хотя бы по часу в день, можно понять природу телевидения. Да и всего остального тоже. Виктор Пелевин Generation П

У меня, как у физика, своя философия, – начинает Александр Исакович. – Она проста. Мы не способны постичь истину и не знаем, что это. Мы, ученые, по сути умеем только одно. Мы формируем некое сложное абстрактное представление и выражаем его на языке формул и графов. По сути, это заклинание. Затем мы приходим в гости к реальности, зачитываем ей свою абракадабру – и получаем ответ. Если заклинание было неудачным, не происходит ничего. Например, мирового эфира так и не находят. Но если заклинание срезонировало, результат впечатляет всех. Получается электрическая лампочка или атомная бомба. Это не значит, что мы познали истину. Мы просто научились еще одному колдовству. Что мы при этом бормочем себе под нос, не важно. Древние люди ведь тоже не огонь разводили. Для них это был вызываемый дух. Представления меняются, а навыки остаются. Понимаете? Виктор Пелевин Возвращение Синей Бороды

Хотя эти изображения и на 15000 лет старше, они в основном столь же искусны, изящны и наблюдательны, как и все последующие рисунки. Похоже, что искусство рождается как жеребёнок, который сразу же способен ходить. Талант создавать искусство сопровождает потребность в этом искусстве; они появляются одновременно. Джон Бёрджер Здесь — место нашей встречи

Интересно, что Европа из глаза бога выдумала паноптикум и саурона А ведь мы больше всего хотим оказаться в луче любимого взгляда

Одна исправленная вещь изменит тысячу других. У собаки внизу слишком короткая цепь. Поменяйте её, сделайте длиннее. Тогда она сможет добраться до тени, ляжет там и перестанет лаять. И тогда тишина напомнит матери, что она всегда хотела завести канарейку на кухне. И когда канарейка запоёт, мать сможет гладить больше белья. И плечи отца в выглаженной рубашке будут меньше болеть, когда он пойдет на работу. И когда он вернётся домой, то будет шутить, как раньше, со своей подрастающей дочерью. И дочь подумает и решит, только раз, привести как-нибудь вечером своего возлюбленного домой. А в другой раз отец предложит юноше пойти вместе на рыбалку… кто может знать, что будет? Просто сделайте цепь длиннее. Джон Берджер Здесь — место нашей встречи

Приношу вам свои искренние изменения

Традиция — это передача огня, а не поклонение пеплу. Густав Малер

Эрик Берн

Итак, плодотворная точка зрения есть не что иное как пресловутый глаз, благодаря которому мы одновременно открываем и прозреваем единство во множественности открывшегося нам. И это единство — воистину сама жизнь, дуновение, которое, складывая бесчисленные осколки в целое, вдыхает в них душу. Но, как это заложено в самом названии, «точка зрения» сама по себе остается частичной. Она предлагает нам один из видов пейзажа или панорамы среди множества других столь же ценных, столь же «настоящих». Именно в той мере, в какой точки зрения, сочетаясь, «дополняют друг друга до самой реальности, читай — множится число наших «глаз», наш взгляд проникает глубже в суть вещей. Чем сложней и богаче реальность, которую мы стремимся познать, тем важнее иметь в распоряжении несколько «глаз», дабы постичь всю широту ее — и всю изысканность. И случается иногда, что связка точек зрения, сходящаяся над одним и тем же обширным пейзажем, при посредстве которой нам удается ловить Единое во множестве, дает начало вещи совершенно новой, превосходящей каждую из отдельных перспектив, точь-в-точь как живое существо больше любой своей конечности, любого органа. Эту новую вещь можно назвать видением. Видение объединяет уже известные точки зрения, которые его воплощают, и открывает нам иные, до сих пор неведомые, совершенно так же, как плодотворная точка зрения позволяет нам обнаружить и воспринять как часть единого Целого множество новых вопросов, понятий и утверждений. Иначе говоря, по отношению к точкам зрения видение, которое кажется из них вытекающим и которое их объединяет, является тем же, что есть яркий и теплый дневной свет для различных составляющих солнечного спектра. Видение широкое и глубокое — как неисчерпаемый источник, созданный, чтобы наделять ясностью и вдохновением труд смотрящего — не только первого задетого этим светом (который новообращенные его служители хранят в себе неизбывно), но и многих других, целых поколений, быть может… Дальние пределы, смутно различимые в этом свете — очарование многих глаз, многих взглядов. Александр Гротендик Урожаи и посевы

Рассказывать о происшествиях во внутреннем мире можно лишь тому, кто пережил нечто сходное, и никому иному. Но даже тогда, когда такой рассказ ведется только для себя самого, редко бывает, чтоб он нет-нет, да и не соскользнул бы в привычную колею мифа, герой которого и есть сам рассказчик. Не творческим воображением народа, создающего культуру, рождается такой миф, но тщеславием тех, кто не посмел взглянуть в глаза куда как скромной действительности, предпочтя подменить живое творение своего духа мертвой конструкцией. Но рассказ правдивый (если он возможен) о приключениях, пережитых на самом деле, представляет собою ценность. Она определяется не престижем (заслуженным или нет) автора, а самим фактом существования такого рассказа, с правдивостью, его отличающей. Подобное свидетельство равно драгоценно, исходит ли оно от человека знаменитого, даже прославленного, или от незаметного служащего без перспектив, обремененного семьей — или от преступника, нарушившего закон. Все, что может такой рассказ дать постороннему человеку — это повернуть его очи внутрь самого себя, с тем, чтобы он мог различить в своей жизни тот же сюжет. И здесь работает самая искренность повествования без прикрас, обнажающего только реальный опыт. Она помогает читателю в себе (хоть бы и только на время прочтения книги) презрение к своему собственному приключению, и к той самой «душе», для которой он и пассажир, и капитан… Александр Гротендик Урожаи и посевы

У меня, между прочим, хватало коллег и даже друзей, находивших, что публично выставлять напоказ эти «состояния души» (как они говорили) более чем нелепо. Дескать, «результаты» — вот что важно. «Душа», — то есть то, от чьего движения в нас происходят на свет «результаты», — наряду с самыми разнообразными сопутствующими чудесами (в нас — так или иначе живущих произведением результатов) оказывается объектом пренебрежения, если не открытой насмешки. Выдается это за скромность. Мне же видятся здесь приметы бегства, и притом до странности беспорядочного, от самого воздуха, которым мы дышим. Пишу я, и это, наверное, не для того, кто заражен этим видом скрытого презрения к самому себе — его болезнь вынудила бы его пренебречь тем лучшим, что я способен предложить. Болезнь презрения к тому, что в действительности составляет его собственную жизнь так же, как и мою: к движениям поверхностным и глубоким, утонченным или грубым, оживляющим психику, и именно к душе — той, что накапливает опыт и противится ему, той, что вдруг застывает, как лед, не дыша; расцветает и складывает лепестки — той, что, учась, узнает… Александр Гротендик Урожаи и посевы