Культурный осадок 📚🍷
Ir al canal en Telegram
Небанальные факты о великих людях, истории и искусстве. Честно, иронично, с душой.
Mostrar másEl país no está especificadoLa categoría no está especificada
4 320
Suscriptores
+10824 horas
+5597 días
+59930 días
Número de Publicaciones
Carga de datos en curso...
Reacciones
Comentarios
Estrellas de Telegram
PUBLICACIONES TOP por
Carga de datos en curso...
Análisis de publicación
Mensajes | Ver dinámicas | |||||
 +2Три сестры и один призрак: как сёстры Бронте писали шедевры на фоне викторианского кладбища
Если вы думаете, что ваша жизнь полна серости, депрессии и бытовой неустроенности, добро пожаловать в английский Йоркшир середины девятнадцатого века. Местечко Хауорт. Холод, вечный туман, сырость такая, что простыни кажутся мокрыми еще до того, как ты в них лег, а прямо перед окнами дома - старинное приходское кладбище, где могильные плиты стоят плотнее, чем кресла в кинотеатре. В этом жизнерадостном месте жил пастор Бронте, три его дочери и сын.
На сына Бранвелла семья возлагала колоссальные надежды. Он должен был стать великим художником, гордостью фамилии и кормильцем. Но Бранвелл быстро понял, что ежедневный труд живописца - занятие более чем утомительное. Поэтому он предпочел вписать свое имя в историю через алкоголизм, опиум и романы с женами своих работодателей.
Пока единственный сын в доме медленно и вдумчиво разрушал свою жизнь, его тихие сестры, Шарлотта, Эмили и Энн, сидели у камина и писали. Писали они под мужскими псевдонимами: Каррер, Эллис и Эктон Белл. В те времена считалось, что благопристойная дама должна писать только стихи о цветах и рецепты пудингов, а не лезть в темные бездны человеческой души.
Несложно представить открытые рты лондонских критиков, когда выяснилось, что авторами самых мрачных, яростных и откровенных романов эпохи оказались три бледные девушки из глухой провинции.
Шарлотта шокировала публику книгой «Джейн Эйр» - историей про гувернантку с непомерной гордостью и сумасшедшей женой ее возлюбленного на чердаке. Эмили написала «Грозовой перевал» - вещь настолько дикую и ядовитую, что критики всерьез уверяли: эту книгу написал мужчина, причем находящийся в состоянии белой горячки. А тихая Энн сочинила «Незнакомку из Уайлдфелл-Холла», фактически первый феминистский манифест о том, что от мужа-алкоголика нужно уходить, хлопнув дверью, даже если викторианское общество считает это преступлением. Похоже, у Энн перед глазами был слишком хороший наглядный материал в лице брата.
Бранвелл, кстати, оставил нам единственный портрет сестер (см.выше). Себя он тоже там изобразил - прямо в центре - между Шарлоттой и Эмили. Но позже, видимо, в порыве очередного невыносимого похмелья или осознания собственного ничтожества, взял нож и аккуратно соскоблил свою фигуру с холста, замазав её блеклой краской. Теперь на оригинале картины в Национальной портретной галерее Лондона между сестрами красуется зловещий размытый силуэт - призрак, который так и не смог стать человеком.
К сожалению, смерть входила в их дом без стука. Сначала от чахотки сгорел Бранвелл. Следом за ним ушла Эмили. Она была женщиной невероятной силы воли и упрямства: заболев, отказывалась видеть врачей, уверяя, что это просто легкая простуда, и умерла на диване, не успев дописать очередное стихотворение. Через полгода та же участь постигла и Энн. Шарлотта осталась одна среди рукописей и писем от издателей, став знаменитой, но совершенно одинокой.
Такова история сестер Бронте - образец великой жажды жизни и победы женского начала над климатом и обстоятельствами. Их книги шепчут нам: истинное творчество рождается не от хорошей жизни и правильного питания. Оно рождается от невыносимой картины за окном, личной неустроенности и внутреннего бушующего шторма, способного разорвать в клочья любую викторианскую мораль.
Культурный осадок 📚🍷
Подпишись, я буду рад тебе. | 1 802 | 99 | 0 | 280 | Loading... | |
 +2Хитровский капкан или самая опасная репетиция Станиславского
Осенью 1902 года во МХАТе шли репетиции пьесы Максима Горького «На дне». Дело двигалось со скрипом. Актеры честно старались изображать жуликов, босяков и опустившихся арестантов, но выходило всё слишком прилично, благородно и катастрофически фальшиво: из-под рваных рубах неизбежно проглядывали дворянские манеры.
Константин Сергеевич Станиславский театральную фальшь, как известно, не переносил. Поняв, что в чистых репетиционных залах дух ночлежки не найти, он решился на эксперимент и лично отправился в самое страшное место Москвы - на легендарную Хитровку. С собой режиссер взял художника Виктора Симова и нескольких артистов МХАТовской труппы.
Единственным человеком, способным гарантировать артистам относительную безопасность, был Владимир Гиляровский - «дядя Гиляй» - бывший бурлак, цирковой атлет, репортер и живая легенда Москвы. Гиляровский на Хитровке знал каждого вора, беглого каторжника и скупщика краденого. Без него появление рафинированных господ в среде хитрованцев закончилось бы в ближайшей канаве в одних кальсонах.
Гиляровский привел театральную делегацию в самый мрачный вертеп Хитровки - трактир «Каторга», где собиралась вся беглая «элита» уголовного розыска. Воздух здесь был столь плотным от махорки, сивухи и немытых тел, что щипало глаза.
Дядя Гиляй усадил гостей за отдельный стол и крикнул: «Водки, пива и требухи!». Чтобы гости пригляделись к натуре, Гиляровский подозвал к столу одного спившегося интеллигента, который за рюмку водки начал рассказывать о здешних порядках.
Художник Симов раскрыл альбом и стал делать зарисовки: перекошенные лица, сапоги с дырами, лохмотья. Станиславский сидел молча, впитывая каждую деталь - как человек сутулится, как прячет руки в карманы, как воровато оглядывает чужие вещи.
И тут Симов совершил ошибку, которая могла стоить жизни. На соседнем столе стояла старинная жестяная табакерка, принадлежавшая кому-то из местных. Художник, не подумав, протянул руку, чтобы рассмотреть вещь поближе. В трактире мгновенно стихло. Возникла та самая тревожная звенящая пауза, за которой в таких заведениях обычно следует глухой удар бутылкой по затылку.
Хитрованцы сочли жест художника оскорблением. Одно дело - барчуки пришли выпить и послушать байки под присмотром Гиляя, другое - лезть руками к чужой воровской добыче. Из темных углов кабака начали молча подниматься тяжелые, угрюмые фигуры. Блеснуло лезвие ножа. Кто-то перехватил за горлышко тяжелый штоф. Обитатели трактира окружили стол плотным кольцом, отрезая выход на улицу.
- Шпионы! - хрипло гаркнул кто-то из темноты. - В полицию срисовывают!
Артисты побледнели, Симов замер с карандашом в руке, а двухметровый Станиславский уже приготовился принять бой, который для режиссера гарантированно стал бы последним.
И в эту секунду поднялся Гиляровский. Он не стал взывать к гуманизму, а со всей дури грохнул пудовым кулаком по дубовому столу так, что подпрыгнули тарелки и зазвенели стаканы.
- Тихо, шпана! - рявкнул Гиляровский. - Это не легавые! Это мои друзья! Они про вас, чертей полосатых, в театре представление ставить будут! Чтобы вся Россия знала, как вы тут гниёте заживо!
Воры молча переглянулись. Гиляровского знали как человека, способного узлом завязать железную кочергу, и что врать он не умел.
- Трактирщик! - не снижая командного рыка, скомандовал Гиляй. - Два ведра водки на все столы за счет господ актеров!
Слово «водка» на Хитровке обладало целебным миротворческим эффектом. Через пять минут головорезы уже лезли к Станиславскому обниматься, наперебой предлагали свои рваные пиджаки на реквизит и учили артистов правильно держать заточку. Подвыпивший художник откинулся к стене и задремал, а трактир гудел до самого утра.
Премьера «На дне» в декабре 1902 года потрясла Россию. Критики писали о невероятном, пугающем реализме спектакля. И лишь единицы знали, что всемирно признанная «система Станиславского» однажды вечером спаслась благодаря пудовому кулаку дяди Гиляя и двум ведрам вовремя выставленной водки.
Культурный осадок 📚🍷
Подпишись, я буду рад тебе. | 2 301 | 171 | 0 | 360 | Loading... | |
 +2Архип Куинджи: как сын сапожника заставил Петербург поверить в колдовство
Осенью 1880 года в Санкт-Петербурге творилось нечто непривычное для чопорной столицы. На Большой Морской улице почтенные господа в бобровых воротниках, чиновники особых поручений, студенты и светские дамы часами мерзли в гигантской очереди, растянувшейся до Невского проспекта. Конная полиция с трудом сдерживала толпу. Случись подобное в лавке колониальных товаров, можно было бы подумать, что завезли дешевый кофе. Но люди стояли не за ним. Они шли смотреть на одну-единственную картину. И автором этого столпотворения был Архип Иванович Куинджи.
Куинджи вообще плохо вписывался в привычные декорации столичного бомонда. Сын бедного мариупольского сапожника, по происхождению был приазовским греком. Он говорил по-русски с тяжелым южным акцентом, и в Академии художеств на него долго смотрели свысока: ни тебе дворянских манер, ни знания французского. Зато молодой художник обладал феноменальным зрением (он различал микроскопические оттенки цвета) и завидным режиссерским видением.
В зале «Общества поощрения художеств» Куинджи провернул трюк, который сегодня назвали бы гениальным иммерсивным представлением. Он наглухо задрапировал все окна тяжелой черной тканью. В зале царил таинственный мрак. И лишь в центре этой темноты висело полотно «Лунная ночь на Днепре», на которое бил узкий, сфокусированный луч электрической лампы.
Электричество само по себе тогда еще воспринималось, как магия, а в темноте галереи эффект оказался ошеломляющим.
Полотно не просто светилось - оно завораживало. Зеленоватый фосфорический диск луны висел в глубоком бархатном небе, отражаясь в зеркале реки с такой оптической силой, что у зрителей кружилась голова. В зале стояла тишина, изредка прерываемая шепотом: «Колдовство!».
По Петербургу поползли слухи. Говорили, что Куинджи подмешивает в краску толченый фосфор. Самые въедливые скептики подходили к холсту вплотную, привставали на цыпочки и пытались заглянуть за раму - народ был убежден, что с обратной стороны хитроумный грек спрятал керосиновый фонарь. Смотрителям выставки приходилось чуть ли не за руки оттаскивать профессоров и тайных советников от подрамника.
Картину купил Великий князь Константин Константинович, выложивший за нее пять тысяч рублей - сумму по тем временам астрономическую. Но на этом приключения полотна только начинались. Великий князь влюбился в днепровскую луну с той степенью фанатизма, которая исключает здравый смысл. Будучи морским офицером, он решил взять картину с собой в кругосветное плавание на фрегате «Генерал-Адмирал».
Писатель Иван Тургенев, узнав об этом безумии, в ужасе бросился уговаривать князя: «Вы погубите шедевр! Влажный морской воздух, соль! Поймите, краски не выдержат!». Архип Иванович тоже скрежетал зубами. Дело в том, что для создания уникальной ночной глубины Куинджи щедро использовал битумные краски и асфальт, а для придания поверхности едва уловимого металлического блеска - добавлял алюминиевую и бронзовую пудру. И этот сложный состав на соленом ветру имел свойство вступать в химическую реакцию и медленно чернеть.
Великий князь увещеваниям не внял. «Лунная ночь» отправилась бороздить океаны. Морской воздух действительно сделал свое черное дело: полотно потемнело, небо потеряло часть прозрачности, а глубина горизонта слегка угасла. Но, к счастью, луна «выстояла». Даже потемневшая, тронутая солью и временем, она продолжает сиять тем самым призрачным зеленым огнем.
На той выставке Куинджи заработал целое состояние - больше десяти тысяч рублей, которые почти целиком были переданы «Обществу поощрения художеств». Благотворительность вообще была делом всей его жизни: в 1904 году он отдал Академии художеств сто тысяч на 24 премии лучшим студентам, а на склоне лет отписал созданному им же «Обществу имени Куинджи» всё остальное - сто пятьдесят тысяч рублей и свое имение в Крыму. Художник говорил так: «У меня были деньги. Но они мне не нужны: я всегда проживал очень мало… Для чего же они будут лежать? Разве вы не отдали бы того, что вам не нужно?»
Культурный осадок 📚🍷
Подпишись, я буду рад тебе. | 2 616 | 121 | 0 | 371 | Loading... | |
 Тургенев и Виардо: сорок лет любви, в которой ему не было места
В описях движимого и недвижимого имущества русского дворянина Ивана Сергеевича Тургенева числились: имение Спасское-Лутовиново, село Тургенево Тульской области, полторы тысячи крепостных душ, ценные бумаги, а также безупречная европейская репутация и статус первого русского писателя, переведенного на все распространенные языки мира.
Не числилось там только одного - собственной семьи. Вместо нее у Тургенева была «семья Виардо». Специфическая конфигурация, состоявшая из французской певицы Полины, ее законного мужа - искусствоведа и театрального деятеля Луи Виардо, их четверых детей и огромного, слегка сутулого русского гиганта, которого в этом доме ласково и безобидно звали «наш русский медведь».
Их загадочный роман начался в 1843 году в Петербурге. Двадцатипятилетний Тургенев - богатый, красивый, с густой шевелюрой и безупречным французским - пришел в оперу за компанию и услышал, как поет малопривлекательная внешне, но абсолютно гипнотическая Полина Виардо. Она пела так, что у Тургенева перехватило дыхание. В тот же вечер его познакомили с певицей. Впоследствии он писал: «С той самой минуты, как я увидел её в первый раз, с той роковой минуты я принадлежал ей весь, вот как собака принадлежит своему хозяину».
Во Францию вернулись уже втроём. И началась новая жизнь. Удивительно, но в ней не было тайных записок, побегов через окно и дуэлей на рассвете. Напротив, в доме Виардо царили образцовый порядок, семейный уют и абсолютный, почти музейный покой. Муж Полины, Луи Виардо, человек умный, пожилой и от природы флегматичный, отнесся к русскому поклоннику своей жены с редким пониманием. Они с Тургеневым быстро нашли общий язык: оба страстно любили охоту, переводили Пушкина на французский и часами напролет играли в шахматы. Когда Тургенев приезжал в их имение Куртавнель, они с Луи, взяв ружья и собак, ходили по болотам, пока Полина разучивала партии у рояля.
Со стороны это выглядело, конечно, дико. Огромный русский помещик, богач и литератор добровольно согласился на роль вечного гостя на краю чужого гнезда. Он жил в мезонине, на правах друга и семейного любимца. Он сидел на ковре, пока Полина пела, играл с детьми, давал им уроки, рисовал смешные картинки и писал свои лучшие вещи: «Записки охотника», «Дворянское гнездо», «Отцов и детей». Свою собственную внебрачную дочь от крепостной белошвейки, Пелагею, Тургенев тоже привез из России и сдал на воспитание Полине, которая переименовала девушку в Полинетт и выучила хорошим манерам.
Родная мать писателя Варвара Петровна пребывала в ужасе от этого союза. Она искала слова и даже перекрывала сыну финансовый кран, требуя, чтобы он бросил «эту проклятую цыганку». Друзья-литераторы - Толстой, Достоевский, Некрасов - смотрели на Тургенева с сочувствием и искренним недоумением, считая, что он, посвятив жизнь этой связи, пожертвовал ради неё национальными корнями и творческим потенциалом. Им, суровым мужикам с глубоко консервативными взглядами, казалось дикостью, что русский гений подбирает за иностранкой крошки со стола.
А Тургенев просто любил. Как умел. Без надрыва, без попыток сломать чужую судьбу - с тихой, рабской и одновременно величественной преданностью. Что он получал взамен? Неизвестно. Это навсегда останется их маленьким секретом. Но когда Полина уезжала на гастроли, Иван Сергеевич буквально заболевал. У него начиналась подагра, «накрывала» апатия, и он писал ей письма на сорока страницах, дотошно описывая каждый свой шаг и спрашивая разрешения на новые покупки. Когда она возвращалась - он снова расцветал, садился в угол и с глуповатой светлой улыбкой смотрел, как она пьет чай.
Эта необычная троица прожила бок о бок сорок лет. Они вместе старели, вместе переезжали из Парижа в Баден-Баден и обратно, вместе болели. Луи Виардо и Иван Тургенев умерли в один и тот же 1883 год с разницей в несколько месяцев, а Полине было отведено еще почти тридцать лет вспоминать и грустить об этом странном и трогательном союзе.
Культурный осадок 📚🍷
Подпишись, я буду рад тебе. | 3 489 | 178 | 0 | 365 | Loading... | |
Тургенев и Виардо: сорок лет любви, в которой ему не было места
В описях движимого и недвижимого имущества русского дворянина Ивана Сергеевича Тургенева числились: имение Спасское-Лутовиново, село Тургенево Тульской области, полторы тысячи крепостных душ, ценные бумаги, а также безупречная европейская репутация и статус первого русского писателя, переведенного на все распространенные языки мира.
Не числилось там только одного - собственной семьи. Вместо нее у Тургенева была «семья Виардо». Специфическая конфигурация, состоявшая из французской певицы Полины, ее законного мужа - искусствоведа и директора Итальянской оперы Луи Виардо, их четверых детей и огромного, слегка сутулого русского гиганта, которого в этом доме ласково и безобидно звали «наш русский медведь».
Их загадочный роман начался в 1843 году в Петербурге. 25-летний Тургенев - богатый, красивый, с густой шевелюрой и безупречным французским - пришел в оперу за компанию и услышал, как поет малопривлекательная внешне, но абсолютно гипнотическая Полина Гарсиа. Она пела так, что у Тургенева перехватило дыхание. В тот же вечер его познакомили с певицей. Впоследствии он писал: «С той самой минуты, как я увидел её в первый раз, с той роковой минуты я принадлежал ей весь, вот как собака принадлежит своему хозяину».
На этом его собственная жизнь фактически закончилась, и началась бесконечная гастроль. В ней не было тайных записок, побегов через окно и дуэлей на рассвете. Напротив, в доме Виардо царили образцовый порядок, семейный уют и абсолютный, почти музейный покой. Муж Полины, Луи Виардо, человек умный, пожилой и от природы флегматичный, отнесся к русскому поклоннику своей жены с редким пониманием. Они с Тургеневым быстро нашли общий язык: оба страстно любили охоту, переводили Пушкина на французский и часами напролет играли в шахматы. Когда Тургенев приезжал в их имение Куртавнель, они с Луи, взяв ружья и собак, ходили по болотам, пока Полина разучивала партии у рояля.
Со стороны это выглядело, конечно, дико. Огромный русский помещик, богач и литератор добровольно согласился на роль вечного гостя на краю чужого гнезда. Он жил в мезонине, на правах друга и семейного любимца. Он сидел на ковре, пока Полина пела, играл с детьми, давал им уроки, рисовал смешные картинки и писал свои лучшие вещи: «Записки охотника», «Дворянское гнездо», «Отцов и детей». Свою собственную внебрачную дочь от крепостной белошвейки, Пелагею, Тургенев тоже привез из России и сдал на воспитание Полине, которая переименовала девушку в Полинетт и выучила хорошим манерам.
Родная мать писателя Варвара Петровна пребывала в ужасе от этого союза. Она искала слова и даже перекрывала сыну финансовый кран, требуя, чтобы он бросил «эту проклятую цыганку». Друзья-литераторы - Толстой, Достоевский, Некрасов - смотрели на Тургенева с сочувствием и искренним недоумением, считая, что он, посвятив жизнь этой связи, пожертвовал ради неё национальными корнями и творческим потенциалом. Им, суровым мужикам с глубоко консервативными взглядами, казалось дикостью, что русский гений подбирает за иностранкой крошки со стола.
А Тургенев просто любил. Как умел. Без надрыва, без попыток сломать чужую судьбу - с тихой, рабской и одновременно величественной преданностью. Что он получал взамен? Неизвестно. Это навсегда останется их маленьким секретом. Но когда Полина уезжала на гастроли, Иван Сергеевич буквально заболевал. У него начиналась подагра, «накрывала» апатия, и он писал ей письма на сорока страницах, дотошно описывая каждый свой шаг и спрашивая разрешения на новые покупки. Когда она возвращалась - он снова расцветал, садился в угол и с глуповатой светлой улыбкой смотрел, как она пьет чай.
Эта необычная троица прожила бок о бок сорок лет. Они вместе старели, вместе переезжали из Парижа в Баден-Баден и обратно, вместе болели. Луи Виардо и Иван Тургенев умерли в один и тот же 1883 год, с разницей в несколько месяцев, а Полине было отведено еще почти тридцать лет вспоминать и грустить об этом странном и трогательном союзе.
Культурный осадок 📚🍷
Подпишись, я буду рад тебе. | 1 | 0 | 0 | 0 | Loading... |
