внутренние секреты тела человека и тела собаки 〜 татьяна красильникова

Пришло время поделиться пруфами наших книжек, которые в скором будущем, свежесшитые, приедут из типографии. Издательство Ulbandus, поэтическая серия New Arrivals, Нью-Йорк, 2026. Ждите информации о продаже, а все, кто поедут на конференцию в Чикаго, смогут купить их в городе ветров 🎥 Алла Ривка Гутникова Надя Викулина Татьяна Красильникова Мария Малиновская Лев Оборин Глеб Симонов Лиза Хереш Юля Чарнышова фото: Глеб Симонов

Всем-всем, кто окажется в Чикаго в ноябре, на конференции ASEEES или просто так: приходите на презентацию восьми новых русскоязычных поэтических книжек! Они вот-вот выйдут, и на вечере мы (Надя Викулина, Алла Ривка Гутникова, Юля Чарнышова, Лиза Хереш, Лев Оборин, Глеб Симонов, Мария Малиновская и я, Татьяна Красильникова) расскажем об этой затее и почитаем стихи. Про книжки информацией мы поделимся позже, а пока — mark your calendars: 12 ноября, 7:30 вечера, Ч(щщ)икаго 🫧

колебания температуры: сентябрь – октябрь, пирс-66 – риверсайд парк холодно потому что снова опаздываю на закат, а на холоде нос краснеет, как яблоко, и я опять забыла платочки — остаётся сморкаться в кленовый листок. сопли теперь искрятся медовыми каплями на островке леса. потому что в нью-йорке конец сентября, но цветёт сирень, и её зовут лагерстрёмия. потому что незнакомец кричит в телефон «у нас 80 изнасилований в год», и я не могу представить, что дальше. потому что перед грозой как перед праздником: ускорение ветра ускоряет падение дымчатых ласточек, и даже волны гудзона взволнованы перед встречей. я собираю бегунов в жёлтых майках как хризантемы (цвет физкультурной формы в начальной школе, а ещё свет). дети на причальном настиле пирса-66, красные лодки спасателей. воспоминания, проснувшиеся от запаха соли. марь, гелиопсис, кутра. потому что сейчас я не знаю, как справиться с этой землёй и этой землёй. теплее сегодня хочу быть с миром и просто записывать эти вещи. лорка в нью-йорке, откусывающий от луны крошки асбеста и поцарапанным языком изучающий рот реки; раскрытые жабры ночи. как говорится, можно вывезти нимфу из рифмы, но рифма из нимфы не денется никуда — поэтому, если есть лорка, то обязательно есть и арбузная корка (а, может, всё было наоборот, ведь корка действительно тут, рядом с мусоркой). арбуз, между прочим, тоже теперь политика (а арбуз на севере, между прочим, всегда политика, торговые отношения, санкции, покупательная способность граждан, показательная забота об экологии, в конце концов, вóйны). сегодня хочу быть с миром и просто записывать своё дыхание на ленту воды. остатки заката нежные, как абрикосовый йогурт, створоженный облаками, но почему единственное, чего я сейчас хочу — уйти, не вытерпев стёртости языка (его уже и асбест не ранит)? сушёные хлопья времени поднимаются вверх и, замешкавшись, оседают на серую плевру неба. горячо я вычислила, что слова участвуют в финансовых махинациях, и я должна отдать самое ценное, чтобы мне положили их в горло. снова не по себе: не могу совладать с собой, когда абсолютно летняя ночь октября, влажная, как волосы после бани, и чьи-то веки слипаются у меня на ладони. разваренные желтки львиного зева — снова путаю «в мешочек», «вкрутую» и «всмятку», и это уже не исправишь. я не знаю, что значит «владение», но чувствую липкие виноградины, на их трещины слетаются пушистые пчёлы, а ещё сверчки, цикады, кузнечики в бесшовной пульсации грёзы (это калька с английского (это галька с гудзона (но, может, всё было наоборот))); стрекозы, выпившие из моего рта все нити, которыми я привязывала части речи друг к другу, и теперь мне снова не по себе, потому что я не могу совпасть с собой ни на одну секунду, потому что жизнь цветёт наперегонки и заливает парк кипятком и, обжигаясь, волнуя поверхность струёй прохладного воздуха, и всё-таки обжигаясь снова и снова, пьёт его перед сном, как лекарство в дыхательную засаду осени, пьёт его перед сном, как палевый как простенький полевой чай

ситуация: вторая неделя болезни. ты подержала подольше на языке красную таблетку ибупрофена, потому что у нее вкусная сладкая оболочка, запила водой и забыла о ней. через какое-то время ты начинаешь кашлять и выплевываешь в раковину ярко-красную мокроту. начинается паника, созывается семейный совет. твой диагноз: ебобо

снова ем соль голой кожей и высчитываю лбом углы (120-я, во время потопа, после the встречи) ничего не проходит. голова не проходит. никто не проходит в окне на речном дне в густом сне было бы глупо ждать, что _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ о, было бы глупо как и писать, что «чёрный лес у меня в груди» или «океан подступает к горлу» океан подступает к моему горлу чёрные ветви после пожара мокрые мокрые от дождя жду снега кислотного чтобы губы свело с ума :: ничего ничего не проходит :: белая ватная голова как ядерная зима стопроцентная вероятность воды ≈ нулевая видимость прошлого в виселицах-зрачках; речь вес - лом , кор - о - мы слом [𝟒𝟎𝟒 𝗻𝗼𝘁 𝗳𝗼𝘂𝗻𝗱] я падаю на глубину времени у ле ту чи ва я с ь старой басманной улицей поражённого языка от га дай ме ня , мя ссс ник: в_________ е [¿ǝинǝнvоʚ] [¿ǝинǝvɐuɔоʚ] [¿ǝиɯıqdʞɔʚ] [¿ǝиɯıqdεʚ] выныриваю: улица 120-я NY, NY, ну же мне нужен ответ желательно им-moon-ный на ужин я ем лун-ный свет (я есть что я ем) (я ищу up-petite) (но снова его terra-you) я вра ны щаюсь су ви ста вом (̶м̶н̶е̶ ̶ж̶а̶л̶ь̶ ̶ч̶т̶о̶ ̶т̶а̶к̶а̶я̶ ̶л̶а̶ж̶а̶ ̶у̶ж̶е̶ ̶X̶ л̶е̶т̶)̶ высыпаю: встречу в ладонь просыпаю: вечер один два три ста ло бы глу_о_о ( от - дай м - е - н - я м - н - е ) я вижу: целый сон соли мясорубка-будильник выкручивает мне слова всё проходит как по целуй красной ржи по краю кожи по сколу лица (где же вы мои белые кровяные тельца) я потеряла свой щит /глу⁽ⁿ⁾⁽ˣ⁾о, но: ̶s̶h̶i̶t̶/ я посеяла снова ( ̶c̶c̶) олово в огне рта ничего (,) всё (,) проходит (пытаюсь не выловить ни одну букву) (взвешиваю речь с конца) _____________ 𝗣.⁽ᵗ⁾ 𝗦.⁽ᵈ⁾ про \ис\ ходит Я ≜ оловянный крик ⇌ оловянная чу ° мá ‐ ///////// ‐ - - мочка , кажется я выжила ʁ О , ⁵ вы жи ла ( из сво`его у ¿ ма )

🤩 привет, хочу снова выступить в качестве главной пиарщицы Диминых курсов. and I'm not that biased as you might think! I mean, objectively... he's the best... 🐸 формат: ридинг-клуб на английском раз в месяц, обсуждение одного романа; 👁каждый роман взят из одного десятилетия, начиная с 2010-х годов и двигаясь в глубь веков; 👯‍♀️ курс не требует идеального знания английского, наоборот — это классный способ его потренировать. Если вам хочется послушать сэмпл Диминого английского, есть видео его TED-talk'а, а также его более недавнего доклада в Нью-Йоркском университете. 📗 ну а главное, это книжки! например, первый роман — Freshwater Акваэке Эмези — я читала весной, он очень классный. он про травму, квирность, эмиграцию, и при этом написан от лица духов мифологии народа игбо (из западной африки). такая структура очень здорово работает на передачу особенностей психологии и идентичности главной героини. 🤩 цена (возможность оплатить в рублях есть): $70 for the first 4 meetings; $75 for 5 meetings after Christmas, if you stay on; $20 per individual meeting ❤️ пишите сюда: @DmitryBosnak (или мне)

Сегодня предлагаем прочитать «Трофический каскад» Камиллы Данги — фрагмент из одноименной книги. Этот текст перевела с английского Татьяна Красильникова, она же написала комментарий, из которого вы можете узнать его предысторию. Сюжет, представленный в тексте, позволяет посмотреть на привычные биологические роли живых существ под другим углом (где хищник не уничтожает, но запускает процесс изменений, более сложных, чем кажется поначалу), а также заметить, где трансформации привычного порядка вещей в наших экосистемах могут открыть нам самих себя заново.

...Только не говорите мне, что это не так, как в моей истории. Вся эта жизнь, рожденная одним голодным животным, этот цельный, новый ландшафт, это изменившееся речное русло – я это знаю. Я снова ввела себя в свою жизнь, на этот раз в роли матери. После чего ничто уже не было прежним.

Читать полностью на сайте гало 🦋

Сколько пузырей ист-ривера могут водить хоровод на кончике выученного языка? 〜 elle ne t’aime pas ciao, bella ! 〜 С беженкой-водяницей сидим на обмылке суши, вдыхаем нефтяной бриз, выдыхаем нежность. Маленькая фея без слёз и истерик вспенивает нам волосы и в них вплетает гнильцу камбалы летней, заплывшей вверх брюхом в сентябрь города. Насвистываем la femme; coldwave-романс тает клубничным фруктовым льдом. Пальцами танцуем по лужицам сахара как по липкому прошлому: по холодным свиданиям, растопленным на кухне люблинской общаги, где мятный чай и ириска из вкусвилла солонели на онемевших губах. Память-грусть, но уже не густая манная каша, а капля варенья на дачном солнце. Со слюдяных скал соскребаем стразы и приклеиваем их друг другу на скулы. Пьём из ракушек розовое игристое океана. Пастораль всё равно предаст нас громкому кваканью чужих песен, и мы будем вынуждены call it a day. Ну а сейчас, пользуясь случаем, водяница передаёт приветы: ‧༄ °⋆квир-кикиморе, беларуской переселенке ковидных протестов, ‧༄ °⋆дрэг-лешему, начищающему галоши перед круизингом в гарлемских чащах центрального парка, ‧༄ °⋆транс-русалке, выбившей лгбт-убежище на ветвях кладбищенского зелёного леса, ‧༄ °⋆сибирскому баннику-панку, уклонисту от эс-вэ-о, теперь на вечерних сменах в mermaid spa около брайтон-бич, ‧༄ °⋆полесским мавкам-двойняшкам, сбежавшим в магистратуры по gender studies от затяжной войны, ‧༄ °⋆домовому — духу моего дедушки, спящему среди кружевных платьев, отправленных на зимовку в шкаф. Сейчас кажется, что всё будет лучше, чем прежде. Что, даже если бульдозер вкатает надежду в асфальт, сквозь него прорастёт волшебство, как фиалка сквозь трещину уголовного дела. Мы улыбаемся нашей грёзе. Мини-радуга светится в брызгах залива так близко, что можно её потрогать, стать частью цвета и света. Напоследок водяница бросает взгляд на блуждающие огни неоновых вывесок и прыгает в мыло волны grand ferry park

что-то будет ⛈️🤩

pov: ты поехала в бруклин поработать над диссертацией и обещала купить мюсли, а возвращаешься домой с этим (без мюслей):

30 метров вниз после лекции об угрях и психоанализе Чтобы открыть тайну полового различия, требуется вскрыть угря. 1876-й год. Девятнадцатилетний студент из Вены приезжает в Триест на недавно полученную стипендию с целью докопаться до истины. Его зовут Cигизмунд Шломо Фройд. Он гуляет по городу, разглядывает триестинок, шлёт другу письма на странноватом испанском, между делом вспарывает первую, вторую, третью, четырёхсотую рыбу, и ничего не находит. Аристотель думал, что угорь самозарождается из ила земли. Я думаю, что всё-таки весело, что eel звучит так же, как ил, и что никто больше не катает по языку два этих слова, как леденцы. «Угорь есть. Мужских признаков нет» — думает Фройд. Он расстраивается. «Зависть к пенису есть, страх кастрации есть, не поблагодарить ли за это угря?» — думает Бернфельд, биограф Фройда, и радуется своей идее. Разрезанный угорь отражается в зеркале скальпеля. Он ни о чём не думает и ничего не чувствует. Иногда мне кажется, что мы и есть угри. На самом деле, мне так не кажется, хотя я читала много подобных стихов. Всё-таки хорошо, что больше не нужно искать ответ на свою боль в утробе угря, что знание — это Саргассово море, его границы определены лишь узлами водорослей, завязанных вокруг собственной шеи. Мне хочется выйти из этой комнаты, пересечь Риверсайд-парк, спуститься к Гудзону. Уже темнеет. Я рассматриваю уголь реки, густой, как трансатлантический ветер истории. На берег спускается человек. Он собирает бутылки, смотрит на маленький красный шар — последний источник света, уходит. Проходит какое-то время. На берег спускается ночь, съедает наши тела. Мы дышим мутной водой, ищем влечение на дне позапрошлого века. Проходит ещё какое-то время. Как орган глубоководной рыбы, его сложно определить. Постепенно мои глаза привыкают. На ладони я вижу чёрную соль. Я высыпаю её в туман полового неразличения и начинаю подниматься обратно.

просыпайтесь кротовые норы

Сельма Асотич (пер. с боснийского) Потому что воздух. Потому что у воздуха нет веса, но в себе он несёт всё, что есть. Потому что степи — рассыпанные сицилийские апельсины и пахнут порохом. Потому что бабуля на небе всё ещё штопает шерстяные носки. Потому что я ещё слышу, как она говорит сегодня у меня точно тьма в глазах. Потому что мир полон глаз. Потому что занавески на окнах, в домах, что пока стоят. Потому что в Славонии, в безымянной могиле, лежит одна девочка. Потому что бабушка первой в своём селе вместо отпечатка пальца на брачном свидетельстве оставила своё имя. Потому что я ещё не знаю всех ваших имён. Потому что прощай, Исидора. Потому что мой город — тот, по которому ползла моя тётя. Потому что тётя уже не ползёт. Потому что сладость, с которой она выдыхает дым сигареты. Потому что рак в её матке. Потому что боги великие, лишь когда они люди. Потому что на границе, перед колючей проволокой, человек держит бутылку молока в полиэтиленовом пакете. Потому что его лицо — лицо моего отца. Потому что мы виновны, хотя при рождении наши глаза чисты. Потому что я не могу забыть то, что видела: корабли и маяки, флаг в разверстой гортани, невозмутимость мясника. Потому что дикие орхидеи на балконе. Потому что непокой праведных. Потому что свету нужно преодолеть столько одиночества, чтобы просто до нас дойти. Потому что мир полон глаз. Потому что некоторые глаза больше нельзя закрыть.

Сельма Асотич (пер. с боснийского) пейзаж со следами в пепле Чтобы история началась, сначала надо уйти — этому меня научили сказки. Я ушла. Теперь за мной шастают безутешные духи. Я пробую успокоить их. На ночь я ставлю им миску молока на веранде. Обещаю поездку к морю. Они уходят. Когда я одна в моей комнате, происхождение всех катастроф ясно́. Я закапываю свой ум. Бесполезную мельницу, что дробит голоса, счета, пластиковые трубочки, руки, требующие давать и давать. Свои руки я низвергаю в реку. В устье они вспоминают всё. В моей голове — ферма кругов. Если умру, вот прямо сейчас, никто не окончит того, что я собиралась сказать. Ну и что ты тогда будешь делать, горе моё? Уже август. Когда тепло, расширяются вещи. Расширяются и часы. Деревья пожирает огонь, целые чащи. В один момент не останется ничего, что могло бы сгореть. У огня нет будущего. Какое облегчение для огня. (из книги “Скажи огонь”, 2022)

шестнадцать тонн шагов от челси к возвышенностям утренней стороны нью-йорк, ты мне снишься ты мне не снишься передоз города фентаниловые судороги языка⠀⠀ здесь ходят протяжно целуя землю скользя губами по твоему рыбьему животу по расплавленным у-у! лицам ножницами ног рассекая сланцевое сечение твоего остова твоего острова что удлиняется перспективой в мой рот вкусом мочи халяля прачечных пересечений точечных с теми кому я точно хотела бы стать параллельной прямой с кем я хотела бы быть прямой нью-йорк, ты отпускаешь салфетки из моих рук на ветер они взлетают как белые голуби на чужую свадьбу на свою смерть ты лелеешь свои симптомы сеешь эпидемию склёванной печени обезболиваешь на убой чтобы произвести срочную реанимацию речи и взрываешь почтовых орлов прямо над нашими головами нью-йорк, зачем ты хранишь так много безумцев у меня в горле зачем я разговариваю с тобой вслух на всех твоих языках подёрнутых кандидозом крэка зачем ты переходишь со мной на крик этот чел уже умирает⠀⠀ пожалуйста⠀будь с ним мягче ты его единственный дом⠀но сделай и так чтобы он меня не потрогал мне страшно мне стыдно что мне так страшно ещё теснее сплестись с твоими заживо взрытыми мертвецами нью-йорк, я иду по косточкам твоей (якобы) до-истории ты стучишь центральным парком беспамятства по слуховым косточкам моего уха чтобы я не расслышала как гудит в подпочве песок лавок церквей школы кладбищ сенека-вилладжа⠀⠀⠀ я иду по лошадиному мору иду по каретам гниющим тыквенными туристическими головами и мне здесь нравится мне всё это очень нравится я ненавижу тебя за это нью-йорк, знал бы ты как я не–на– радуюсь что я снова здесь что я снова взвесь углекислого газа в твоей заплёванной плевре что я снова в стране где никто не застрахован (буквально) от голодной опухоли от пуха облака разрезанного самолётом ссылающим их/тебя/нас (не по букве закона) в эль-пасо в мексику в сальвадор в страны африки в скрытые от любопытства раны сочащиеся тёплым фаршем земли нью-йорк, нью-йорк, синекдоха — синева вдоха твоего обморока моего майского секундного мрака на открытии беларуской полки в kvartire ((я менструировала в тебя чересчур всесильно (я споткнулась о свой болевой порог)) ибо сказано у вселенной случилась задержка и родился ты не на пустом конечно же месте ничто не рождается на пустом месте даже пустыня твоего взгляда приколоченного к моему затылку гвоздём нью-йорк? если ты ещё тут⠀ если ты ещё видишь не видишь меня во сне знай:⠀⠀прошлой ночью я звала тебя другим именем я сказала тебе⠀⠀о тебе⠀⠀«я дома» ты помнишь меня как j1 non– immigrant tempo– rary non resi– но ⠀⠀⠀⠀⠀подожди вчера я позвала тебя я сказала «я дома»⠀⠀я не знаю как мне тебя вынести⠀⠀мне тебя вынести из себя нью-йорк, прошу не вырывай мои корешки мои вершки черешки мицелий из влажных альвеол твоей полости позволь мне ещё чуть-чуть покататься в твоей слизи грязи грёзе в твоей глазной светодиодной рези во всего этого немыслимой кровяной связи пока везение ещё выдаёт мне визы в ломку твоей смерторотой, нью-йорк, любви

чудо из массачусетса :: Надя Викулина сделала и прислала мне книжку-с-ладожку с моим поэтическим циклом «рас, слоения» ( от чего я на пару секунд полностью рас,слоилась )

на обнаружение учёными малинового сахара в космосе вене гущину, отстаивающему теорию моей близости к жанру оды довольно сложно думать об этом по дороге в супермаркет tashkent на манхэттене. всё, что нам светит в хлебной вселенной — астрономический ценник на raspberry jam, падение сахара по артерии авеню резкая чернота дня, резвый поцелуй дна (дрожим) молочные тропики церковного сквера: нежно, но скверно (помутнение климата) я вижу: изумруд новых листьев и лиц бездомных — не узнаю́ их. слышу: вой неотложки (надеюсь, что не помрут), не слышу: красного кардинала, синюю сойку (их слышит только определитель птиц) стихийный birdwatching тревогой подточен мы вытекаем вареньем сквозь дырки шумовки, кого-то из нас точно выбросят под шумок в раковину столовки (сложно не думать об этом в очереди супермаркета tashkent на манхэттене) медленно выкипаю из этого города, а значит, скоро (если мерить время густыми часами галактики) я стану фосфорным светом, мраморной крошкой, малиновым сахаром (также смешно немножко, что если я попаду в аварию (а такая есть вероятность: глаза застилает мокрая киноварь, кисельная видимость превратила автомобили в пятна, капли дождя падают на экран и в мой текст добавляют воду), то я испарюсь отсюда, не дожидаясь окончания последнего учебного года) голод: тело и лёгкое, и тяжёлое, словно лето, прожжённое до конфеты на ржавой советской конфорке (всё ничего по сравнению с сладкой розовой ватой нью-йорка заглотившей меня по горло) ромашка, растущая вверх тормашками, рассеянная по ладони острова радуга резиновых мишек, бесконечный лес, но не с шишками они зовут его scaffolding — родственник “эшафота” (имеют в виду подвешенность времени? отсечение имени? высечение языка?) так и плывём в хозяйственном мыле, sudati, зато не судимы; sudsy, но суждено ли стать морской пеной? или только заморской ягодной пылью, сиреной сифона, эритрулозой, эфиром тусклой звезды? межпланетным зефиром — окаменелостью в недрах давно нежилого дома?

Публикуем произведения Приски Агустони из книги «Навстречу ржавчине» (в переводе с итальянского Татьяны Красильниковой) Живая река и люди в этих текстах потеряны без вести под металлической пылью. Поэтесса будто намеренно замедляет трагический эффект, упоминая геологическое накопление памяти-смерти и сравнивая случившееся с "эпидемией пустыни". Всё это неторопливый, похожий на похоронную процессию поиск языка описания экологической катастрофы, в которой можно увидеть отголоски гибели Помпей и почувствовать себя беспомощным перед сотворённой человеком стихией.