DARKLEAM

Моя любовь к тебе оказалась тёмной. Не той, о которой я просил богов. Она действительно не оставила после себя ничего светлого. Когда-то я мечтал любить иначе и смотреть, как ты правишь, а не сидеть на руинах твоей жизни. Целовать твою руку, а не видеть, как она дрожит в моей. Носить меч ради тебя, а не становиться причиной, по которой тебе понадобилась бы защита. Я хотел быть хорошим человеком рядом с тобой. Какая самонадеянность. Всё началось почти невинно. Я просто боялся тебя потерять. Сначала скрыл одну правду. Потом другую. Потом понял: ложь удивительно легко становится домом, если строить её ради того, кого любишь. Я явился к тебе в чужих доспехах. Прикрыл лицо именем одного из безликих, вооружился щитом, мечом и такой убедительной версией самого себя, что со временем поверил в неё тоже. Я говорил, что защищу тебя. /Ты верила./ Я говорил, что рядом со мной тебе нечего бояться. /Ты верила./ Говорил, что никогда не позволю этому миру причинить тебе боль. /И ты, проклятье, верила./ Какие же прекрасные слова у чудовищ, пока они ещё называют себя людьми. Теперь посмотри, что осталось от мира. Гончие давно замолчали. Безликие лежат там, где я их бросил. Башни обрушились. Сады выгорели. Даже небо над этим краем выцвело и стало чёрным. Я победил всех, от кого собирался тебя защитить. Кроме себя. Тебе холодно? Подойди. Я согрею. Не смотри так. Я не стану просить прощения. Огонь ведь всегда был моей стихией. Просто раньше разводил его в очаге. Теперь в нём горят города. Будто у безумия обязательно должна быть причина красивее, чем: я не вынес мысли, что однажды тебя у меня отнимут. Поэтому отнял тебя первым. У всех. Даже у тебя самой. Вместо вина — кровь. Вместо сада — клетка. Вместо песен — треск горящих балок за окном. Вместо нежности мои руки, которые уже не помнят, как касаться, не оставляя следов. А я всё ещё смею называть это любовью. Наверное, другое слово было бы честнее: Одержимость. Голод. Проклятие. Но ни одно из них не объясняет, почему, когда ты плачешь, во мне до сих пор что-то умирает. Вот только недостаточно быстро. Ты стоишь передо мной с обугленным подолом, с пеплом в волосах, с тёмными следами на запястьях. И всё ещё прекрасна. Даже когда ненавидишь меня. Особенно тогда. Я вижу, как ты ищешь путь наружу. Его нет. Я убрал все. Не из жестокости. Хотя какая теперь разница? Когда-то я сказал, что спрячу тебя там, где никто не сможет причинить тебе вред. Слово сдержал. Никто не сможет. Кроме меня. Ненавидь меня. Это последнее, что я ещё не отнял у тебя, моя королева. Пусть хотя бы она принадлежит только тебе. А любовь оставь мне. Я достаточно испортил её, чтобы не делить ни с кем. И даже если однажды ты сумеешь вонзить меч мне в сердце, не надейся, что этим всё закончится. Некоторые вещи переживают своих хозяев. Моя любовь к тебе — одна из них. ⠀

Однажды моя нежность вернулась домой вся в крови. Молча сняла обувь, прошла по коридору и легла рядом, не позволяя задавать вопросов. С тех пор я не выпускаю её одну. ⠀

Блики солнца скользят по тёплым волнам и сияют в отражении глаз. На носу — поцелуи лета. Она морщится, прикрывает ладонью лицо от слепящего света и чувствует, как по руке предательски стекает ванильное мороженое. Липкая сладость, соль на губах, раскалённый воздух. Зарываясь пальцами ног глубоко в обжигающий песок, она находит под ним спасительную, сырую прохладу. Достаёт наушники, затыкает уши, выкручивает звук на максимум — только бы не слышать чужой детский смех поблизости, только бы заглушить этот бесконечный гул прибоя. Слизывает тающую каплю с запястья и замирает, закрыв глаза. В темноте под веками вспыхивает другой август. Ей семь. Маленькая ладонь утопает в тёплой и надёжной маминой руке. В воздухе пахнет жжёным сахаром и нагретым металлом аттракционов. Липкая розовая вата тает во рту быстрее, чем успеваешь её проглотить, а над головой, где-то в верхушках деревьев, нестихаемо звенят цикады. Тогда лето казалось бесконечным океаном, у которого просто не может быть конца. Вот ей семнадцать — едкий сигаретный дым, который приходится выдыхать в сторону, чтобы не заметили со двора. Потёртые бетонные ступеньки у подъезда, остывшие за ночь. Громкий, слишком суетливый хохот друзей, чирканье дешёвой зажигалки и первый неловкий поцелуй с привкусом горького табака во рту. Вроде бы вот она — свобода, о которой мечтала в детстве. Но именно тогда внутри впервые застрял этот странный, тягучий ком. Ощущение, что всё вокруг происходит слишком быстро, слишком шумно и совсем не так, как должно быть. Тяжёлая музыка в наушниках постепенно затихает. Солнце всё так же печёт в затылок. Песок всё так же хранит холод в глубине. Волны всё так же накатывают на берег — равнодушно, цикл за циклом. Она медленно тянется и вынимает наушники. В уши тут же врывается плотный шум: крики детей у воды, визг, шуршание гальки, свист ветра. Она не морщится. Впервые за долгое время просто открывает глаза и смотрит на этот ослепительный, раскалённый горизонт. ⠀

Представляешь, мой друг, мы выросли. Только никто не говорил, что взросление — это не смена игрушек, а ампутация частей себя. В детстве мы играли и верили, что роботы будут служить нам, а теперь мы сами нанялись к этим чёртовым алгоритмам — они пишут нам раньше будильника, они знают, что мы съедим на завтрак, о чём думаем. И уже продали это тем, кому плевать, проснёмся ли мы вообще. Мы несёмся, как крысы в колесе, только колесо теперь — это лента соцсетей, а крысы — мы, с потухшими глазами и вечно горящим экраном в ладонях. Кто-то говорит «променяли» — нет, мы не променяли, мы проебали это на автомате, пока переключали каналы и ждали, когда же заварится эта грёбаная лапша быстрого приготовления. Мы хотели комфорта — получили клетку с подогревом пола. А знаешь, что самое смешное? Эти пластиковые, изменённые лица с экранов, эти идеальные голоса — они не врут. Они просто воспользовались свободой и лёгкостью выбора. Мы выбросили уникальность? Да ладно, мы её выменяли на возможность создавать то, что несколько лет назад было фантастикой. Мы всё те же подростки, просто теперь наши игрушки стреляют не водой, а уведомлениями. И мы бежим, бежим, чтобы к шестидесяти понять: мы не помним, когда в последний раз говорили, не переписываясь. Когда смотрели не в экраны, а в глаза. В шестьдесят мы будем сидеть рядом, листая друг друга в соцсетях, и называть это «быть рядом». Мы бежим, чтобы успеть друг к другу, но бежим в разные стороны. Потому что вместо объятий — просто поставим лайк. ⠀

Ты являлась мне во снах, когда солнце скользило за горизонт. Я закрывал глаза и чувствовал запах твоей молочной кожи и шампуня с ароматом клубники. Ты дышала мне в затылок и на разных языках шептала слова о любви, а после зацеловывала шею, чтобы наутро, проснувшись, лишь я замечал тёмные раскрывшиеся бутоны цветов, что ты рассыпала по мне в предрассветных сумерках. А затем исчезала, как призрак. Была такой эфемерной. И такой живой. Каждый день я искал тебя в толпе города, метро и на остановках, лёгким шлейфом ощущая запах духов и твой тёмный взгляд. Я блуждал в парках, по улицам и разным закоулкам, слыша биение твоего сердца, дыхание. Я стал одержимым тобой ещё до нашей встречи. И теперь, встретив, ни за что не отпущу. Архив. ⠀

Падаешь? Бывает. Посиди на дне. Там тихо. Переведи дух. А потом упрись ногами во всё, что хотело тебя оставить там. У тебя внутри столько заныканного упрямства, что им можно вытащить ещё троих. Не притворяйся, будто забыл, из чего сделан. ⠀

Говорят, антрацитовые сердца обречены на вечную войну. Поэтому каждый новый шрам казался мне очередным подтверждением, что от своей природы не сбежать. Я слишком долго жил по легенде, в которую поверил раньше самого себя. Оттого каждая моя победа неизменно оборачивалась поражением одного и того же сердца. ⠀

Я сегодня немного бог. Не тот, которому молятся, — слишком скучно. Тот, что меняет местами облака, придумывает людям новые воспоминания и оставляет в карманах случайных прохожих по одному лишнему июлю. ⠀

Многие любят продавать свой тупик под видом «сложной траектории». Я эту изнанку до каждого камня выучил. Сам там шкурой бился, зубы ломал, но я нашёл точку опоры и вышел на свет. А некоторые до сих пор там барахтаются. У каждого свои причины. Только борьбой это не становится. И ладно бы они пытались вылезти. Но они же упиваются этим. Строят из себя жертв обстоятельств, ждут, что кто-то придёт и оценит их надрыв. Никто не придёт. На глубине слишком темно, чтобы разглядывать чужие позы. Из этого дерьма либо вылезают зубами вперёд, либо остаются в нём мясом. Всё остальное — красивое название для второго. ⠀

Ты — не тихая гавань, не долгожданный март и цветение вишни — знойный июль, выжигающий глаза свет, звенящее золото на руках, самый громкий скандал. Архив. ⠀

Поговорим, пока не закончится музыка? Пальцы отбивают в такт мелодии. Ты всё так же предпочитаешь сладкий чай со льдом, а я — кофе без сахара. Звуки пианино отскакивают от стен комнаты. Лезвия предрассветных касаются кожи до мурашек по загривку — такие же холодные, как наши последние два года. Твои разомкнутые губы в желании сказать, взгляд в сторону — я замечаю пару твоих новых ужимок, ноты другого парфюма и стиль в одежде. Ты переводишь взгляд на мои пальцы: кольцо на безымянном, семейный портрет на стене. Мы говорим впервые за восемь лет. Ровно четыре минуты шестнадцать секунд — столько длится та пластинка, которую ты когда-то любила. Она всё ещё играет у тебя по вечерам? Поговорим? В этом же месте, в это же время... ⠀

Мы все пленники своих кошмаров, падающие в холодную пучину под аккомпанемент чешуйчатых дев, распевающих блюз о нашей вине. ⠀

Время — это не прямая. Это спираль, где мы каждые десять лет встречаем самих себя, но в виртуозном приступе амнезии делаем вид, что незнакомы. ⠀

Эта Тьма бьёт нещадно, оглушающе, валит с ног с одного удара. Пока сердце совершает кульбит и подпитывается адреналиновым ознобом, она, рыча, подкрадывается ближе, загоняет в угол, обнажая все потаённые страхи и боль в своих пустых глазницах, в то время как липкие длинные руки обволакивают тело. Её касание обжигает холодом кожу, она впивается когтями в плоть и вместе с живительным красным, что стекает на пол, сдирает лоскут за лоскутом, вырывая из этой гнусной оболочки, вскрывая всё то, что я так искусно прятал от этого мира. /Я больше не чувствую холода/. Трудный и шумный звук её дыхания. Он заражает, проникая в слизистую, сжимает спазмами глотку, подобно невидимой удавке, которую с каждой секундой затягивают посильнее. И одновременно с желанием кричать пробуждается нечто иное. Ядовитая тяжесть оседает на лёгких, они сворачиваются маленькими клубками и поддаются чужому давлению. Отчаянная попытка глотка воздуха и, наконец, вспоминаю, кто я такой. /Я позволил больше не бояться себя/. Промах. У Ночи мертвенно-бледные губы. Они тонкие и сухие, искажаются сочувственно-презрительным оскалом. Ты всегда шла по моим следам, meine Liebe. Скрывалась в тени, когда я оборачивался, но не потому, что боялась света. Ты не хотела смотреть мне в глаза. Ты не хотела лишаться приобретённого. Но мы всегда с тобою знали, что идём по одному краю. И нам никогда не свернуть дальше — то будет лишь смешным абсурдом и обманом, в который я так хотел верить. Но за нашей границей больше ничего не существует, кроме иллюзий. Целуешь меня с языком, отдавая себя. Возвращая всё то, что по праву принадлежит мне. Так любовно и дико впервые за всё время, что я почти забываю о том, как сильно ты меня ненавидишь. — Покойся с миром, любовь моя. Архив. ⠀

。。。 ⠀

Мы — виртуозы закрывать глаза при встрече, оборачиваться и после искать стылый след друг друга среди множества тысяч отпечатков таких ненужных и пустых. Но сейчас посмотри. Мы ведь и сами не лучше — чёрные дыры, друже. Безликие тени пока ещё существующего и бегущие от ошибок. — Не раз_очаруй меня. Вкрадчиво растягивая буквы, ты запомнишь мой голос, мои слова напоследок. Ведь теперь, положив ладонь на твоё плечо, зная тебя будущего через десяток лет, о которых когда-то с тобой говорили, мы обязательно отыщем и проложим дорогу к тому, чего так упорно, не жалея сил и крови, ищем. ⠀

Это союз двух хищников. Напарничество подразумевает общие цели, риск и честный вызов друг другу. ⠀

Есть особая магия в сломанных вещах: они больше не обязаны быть полезными. Они наконец-то могут быть просто собой. ⠀