DARKLEAM

Многие любят продавать свой тупик под видом «сложной траектории». Я эту изнанку до каждого камня выучил. Сам там шкурой бился, зубы ломал, но я нашёл точку опоры и вышел на свет. А некоторые до сих пор там барахтаются. У каждого свои причины. Только борьбой это не становится. И ладно бы они пытались вылезти. Но они же упиваются этим. Строят из себя жертв обстоятельств, ждут, что кто-то придёт и оценит их надрыв. Никто не придёт. На глубине слишком темно, чтобы разглядывать чужие позы. Из этого дерьма либо вылезают зубами вперёд, либо остаются в нём мясом. Всё остальное — красивое название для второго. ⠀

Ты — не тихая гавань, не долгожданный март и цветение вишни — знойный июль, выжигающий глаза свет, звенящее золото на руках, самый громкий скандал. Архив. ⠀

Поговорим, пока не закончится музыка? Пальцы отбивают в такт мелодии. Ты всё так же предпочитаешь сладкий чай со льдом, а я — кофе без сахара. Звуки пианино отскакивают от стен комнаты. Лезвия предрассветных касаются кожи до мурашек по загривку — такие же холодные, как наши последние два года. Твои разомкнутые губы в желании сказать, взгляд в сторону — я замечаю пару твоих новых ужимок, ноты другого парфюма и стиль в одежде. Ты переводишь взгляд на мои пальцы: кольцо на безымянном, семейный портрет на стене. Мы говорим впервые за восемь лет. Ровно четыре минуты шестнадцать секунд — столько длится та пластинка, которую ты когда-то любила. Она всё ещё играет у тебя по вечерам? Поговорим? В этом же месте, в это же время... ⠀

Мы все пленники своих кошмаров, падающие в холодную пучину под аккомпанемент чешуйчатых дев, распевающих блюз о нашей вине. ⠀

Время — это не прямая. Это спираль, где мы каждые десять лет встречаем самих себя, но в виртуозном приступе амнезии делаем вид, что незнакомы. ⠀

Эта Тьма бьёт нещадно, оглушающе, валит с ног с одного удара. Пока сердце совершает кульбит и подпитывается адреналиновым ознобом, она, рыча, подкрадывается ближе, загоняет в угол, обнажая все потаённые страхи и боль в своих пустых глазницах, в то время как липкие длинные руки обволакивают тело. Её касание обжигает холодом кожу, она впивается когтями в плоть и вместе с живительным красным, что стекает на пол, сдирает лоскут за лоскутом, вырывая из этой гнусной оболочки, вскрывая всё то, что я так искусно прятал от этого мира. /Я больше не чувствую холода/. Трудный и шумный звук её дыхания. Он заражает, проникая в слизистую, сжимает спазмами глотку, подобно невидимой удавке, которую с каждой секундой затягивают посильнее. И одновременно с желанием кричать пробуждается нечто иное. Ядовитая тяжесть оседает на лёгких, они сворачиваются маленькими клубками и поддаются чужому давлению. Отчаянная попытка глотка воздуха и, наконец, вспоминаю, кто я такой. /Я позволил больше не бояться себя/. Промах. У Ночи мертвенно-бледные губы. Они тонкие и сухие, искажаются сочувственно-презрительным оскалом. Ты всегда шла по моим следам, meine Liebe. Скрывалась в тени, когда я оборачивался, но не потому, что боялась света. Ты не хотела смотреть мне в глаза. Ты не хотела лишаться приобретённого. Но мы всегда с тобою знали, что идём по одному краю. И нам никогда не свернуть дальше — то будет лишь смешным абсурдом и обманом, в который я так хотел верить. Но за нашей границей больше ничего не существует, кроме иллюзий. Целуешь меня с языком, отдавая себя. Возвращая всё то, что по праву принадлежит мне. Так любовно и дико впервые за всё время, что я почти забываю о том, как сильно ты меня ненавидишь. — Покойся с миром, любовь моя. Архив. ⠀

。。。 ⠀

Мы — виртуозы закрывать глаза при встрече, оборачиваться и после искать стылый след друг друга среди множества тысяч отпечатков таких ненужных и пустых. Но сейчас посмотри. Мы ведь и сами не лучше — чёрные дыры, друже. Безликие тени пока ещё существующего и бегущие от ошибок. — Не раз_очаруй меня. Вкрадчиво растягивая буквы, ты запомнишь мой голос, мои слова напоследок. Ведь теперь, положив ладонь на твоё плечо, зная тебя будущего через десяток лет, о которых когда-то с тобой говорили, мы обязательно отыщем и проложим дорогу к тому, чего так упорно, не жалея сил и крови, ищем. ⠀

Это союз двух хищников. Напарничество подразумевает общие цели, риск и честный вызов друг другу. ⠀

Есть особая магия в сломанных вещах: они больше не обязаны быть полезными. Они наконец-то могут быть просто собой. ⠀

Каждый твой в ы д о х я буду ловить губами, запечатлевая в памяти этот момент под названием «на грани»: чувств, жизни или же вожделения — мы решим это вместе, когда шершавые тёплые ладони будут вольно разгуливать по твоему телу, касаясь самых чувствительных и укромных мест. Каждый в д о х на мой выдох и мотор в грудной начнёт рваться наружу с сумасшедшим ритмом, подстраиваясь под твой, рукой ощущая пульсацию того, что, казалось бы, не билось совсем. — Ты знала, что твой шёпот может звучать гораздо оглушительнее крика любого другого? Подмечай это тогда, когда жалом языка я буду широко вылизывать трепещущую вену на твоей шее и касаться клыками кожи, царапая и прикусывая до алых бусин. Я рассчитывал именно на такой рацион. Твои внутренние звери слишком хороши. Буду заботиться о них, как о своих. Стану рычать, кусать, сжимать, помечать и претендовать на то, что стало моим. В ответ же отдавая всё то, что имею сам. — Потанцуем на оголённой интимности? Ты знала, что хуже дрянного поцелуя только паршивые и поддельные эмоции. Необходимы неразбавленные и чистые, с бьющим в голову градусом. Да, прямо как твои. — Отдай же мне всё без остатка. Клыки — вот это слишком интимно, желанно, серьёзно. Языком по ним — как шаг к признанию. И ты уже не убежишь. Каждый поцелуй по телу будет полыхать как никогда ранее. Ведь поражать начнёт не пуля — горящая стрела. Ты не услышишь выстрела, лишь свист разрезающего воздух острого наконечника, что пронзит глубоко и метко красное, не оставив шанса на выживание. — Не своди с меня взгляда и мыслей. Поставь на наши чувства вечности пароль. Архив. ⠀

В этой изнанке весны мы встретимся в несуществующем месяце — кавинель. В нём, представляешь, всего девятнадцать дней. Он нуарно обманчив и нежен, в оттенках пастельных тонов. Три ноты природы, восемь цветов и семьдесят шесть градусов по фаренгейту. Мы возьмём его за руку и пустимся в пляс: рваный прибой и мерцание фаз. Доверься и слушай. Взрывная солёная карамель забивает рот пустым улицам. Наши голоса — в унисон. Мы ловим семицвет под босыми, макушкой в один прыжок касаясь влаги нового океана. И любопытная стая косаток, пролетающая мимо, откусит по одному из чудес. Шипучая пена от них, проникшая под одежду. Мы сбросим тяжесть рубашки с плеч. Я оставлю тепло рта на ключицах. Чувствуешь? Выдох заплутал в твоих волосах. У нас остался ещё один день. Я познакомлю тебя с морем, подними глаза вверх. Там не кораллы и не медузы — окурков созвездия и шрамы комет. Бумажные журавли, выпрыгивающие из-за волн, стеклянный косяк голубей. Ракушки под ногами я соберу в охапку, их лепестки скрывают внутри перламутр. Сосчитаем их вместе, отыщем до ста? Сплетение пальцев. Полшага до. Твои губы вкуса чупа чупса. Восемь цветов, три ноты природы, сто тридцать пять ударов в минуту. Всё сотворённое — для тебя. А когда завтра подует ветер, а бумажные журавли упадут на асфальт, я стану просто прохожим, который забыл, как тебя зовут. ⠀

Твои пальцы на моих губах — это не ласка, это предохранитель, который я жажду выдернуть. Пускай весь мир сгорит, лишь бы это мгновение длилось. ⠀

⠀ Симфония снега и стали У него всегда находились причины продолжать. Подобно дирижёру, он сотворял симфонию сокрушения, позволяя ей звучать в эфире. Каждая нота, отыгранная сталью, — солёный эликсир, впитывающийся в его естество сквозь прорези брони. Маэстро войны, чьё дыхание — лязг щитов, чей шаг — барабанная дробь великого марша. Его голос — звенящий металл, высекающий искры. Божество, сотканное из ярости пламени и холодного железа. Не снискавшая одобрений тропа и косые взгляды богов пронзали его спину упрёками. Среди них затесалось необузданное чувство в призрачной жизни эклипса — Тень, что занимала трон небосвода лишь несколько раз в году. И в его поднятом взоре отражалась её молчаливая влюблённость, которой не суждено согреться. Неидеально совершенный. Бесконечно одинокий. Он ступал по выстуженной почве, не ведая ни жалости, ни усталости. Под его тяжестью рассыпались неприступные крепости, преклонялись ниц самые гордые воины. Кто-то воодушевлённо шёл вслед за ним, кто-то пытался препятствовать, а кто-то выбирал иную тропу — и никого он не останавливал. Но однажды на пути его взошёл не человек и не божество. То был цветок. Его гибкий стебель и белая пламенная голова склонились под весом напитанного кровью бытия. Маленький и хрупкий, нежный, но невероятно храбрый, он год за годом принимал свою участь под его раскалённой стопой. «Помни, — шептал он то ли себе, то ли ему, — самые сильные цветы взойдут на полях былых сражений, где ныне властвует вечная тишина». И каждую весну воитель встречался с ним на одном и том же месте. В каплях росы, что отражали не солнце, а лики павших, цветок пил не воду, а оттепель замёрзших слёз. Он не менял ни формы, ни своей сути вопреки всему. Под доспехом, в самом средоточии силы, стальной клубок поразила чужая стойкость. Впервые меч, питающийся страхом, дал трещину от зародившихся сгустков сути, неведомой его железному естеству. Столь уязвимый был для него признан сильным. Столь неприметный оказался достойным, чтобы считаться равным. Никогда прежде он не склонял колено и голову, чтобы лицезреть земное. Его пальцы замерли над лепестками, не посмев коснуться, настолько осторожно, что между ним и цветком оставалась незримая грань, которую бог войны не переступил. Он даже не догадывался, что умеет говорить не только на языке клинков. Подснежник цвёл лишь миг, чтобы слушать истории о былом, легенду о мече, не знающем сколов и трещин, о мире, что наступил после их встречи. Но в час нового расцвета он не увидел ничего, кроме выжженной земли — то не была кара небес, лишь безмолвный закон природы. Со временем тоска распутала клубок, освободив место для семени надежды. Спустя столетия бог почувствовал: оно взошло прямо в его сердце. Тот самый подснежник, что обрёл чистое звучание в его бесконечном реквиеме. ⠀