кутёжный нэпман🎩

Пьянство на Балтийском заводе После чтения заводских многотиражек может сложиться ощущение, будто ленинградские предприятия конца 1920-х годов жили в режиме перманентного запоя. Эти тексты рисуют почти гротескную картину — однако именно в таком преувеличенном, нервном ключе и фиксировалась повседневность глазами низовой советской прессы. Характерный пример дают заметки о Балтийском заводе. В чугунно-литейном цехе, сообщал корреспондент, производственная дисциплина «отставала основательно», а пьянство было не просто распространено, а почти встроено в рабочий ритм. Пили на производстве, пили во время обеда и даже во время литья, «когда нет обеда». Рабочие поодиночке и группами исчезали через боковые двери — «выпить за воротами» или пронести «заряд» прямо в цех. В рабочее время можно было увидеть и откровенно пьяных людей, едва державшихся на ногах. В модельной мастерской существовала целая компания, иронично называвшая себя «гостями дорогими». После аванса и получки они регулярно являлись «под мухой» и, по словам заметчика, «толкались целый день в мастерской, ничего не делая». Их главной заботой было не выполнение норм, а поиск денег «на похмелку». В обеденный перерыв эта группа — с тщательно перечисленными фамилиями — направлялась «поправляться» в трактир «Василеостровец». Формально заведующий цехом неоднократно предупреждал их, однако на деле нередко покрывал нарушителей, что, по мнению автора заметки, делало борьбу с пьянством заведомо бесперспективной. Один из эпизодов приводился как показательный. Временно переведённый маляр Ясюкевич явился на работу в нетрезвом виде и во время радиопередачи разразился площадной бранью в адрес громкоговорителя. Скандал был слышен по всему цеху, и лишь тогда заведующий предложил ему уйти домой. Виновником же ситуации корреспондент видел не только самого рабочего, но и систему «завцеховской поблажки», подрывавшей любые дисциплинарные меры. Подобные сцены фиксировались и в других подразделениях завода. В прессовой кузнице старший кузнец у тысячетонного пресса Федотов к десяти утра был настолько пьян, что едва держался на ногах и спасался от падения, буквально цепляясь за рукоятки пускового механизма. Администрация, по утверждению источника, прекрасно знала о его состоянии, но не предпринимала шагов к удалению рабочего с опасного участка. Строительный цех, несмотря на сравнительно небольшие размеры, считался едва ли не самым «пьяным» на заводе. Здесь существовали собственные «уголки», а кровельная мастерская имела репутацию исторически сложившейся «пьяной лавочки». В тексте фигурируют не только фамилии неформальных лидеров этих компаний, но и описывается сама инфраструктура пьянства: кладовки, подсобки, укромные места, где «пьют без стеснения». Особую роль в снабжении алкоголем, по словам корреспондента, играли извозчики, работавшие на заводе. Хорошо знакомые со строительными рабочими, они становились посредниками, доставлявшими спиртное прямо на территорию предприятия. Вино распивалось тут же, «в укромных уголках», становясь частью заводского быта. Все эти истории взяты из заметок заводской газеты "Балтиец" за 1928 год.

Пьяненьким работается лучше. Именно такое мнение захватило умы рабочих в 20-е годы. Для части рабочих выпивка была не пороком, а своего рода «производственным допингом»: существовало устойчивое убеждение, что «под мухой» работа идет легче и даже быстрее. С этим мифом пытались бороться врачи и публицисты. Так, в газете «Красный железнодорожник» доктор Герасимов прямо заявлял: научные исследования показывают обратное — алкоголь не повышает, а заметно снижает работоспособность. Иллюзия бодрости оборачивалась падением концентрации и качества труда. Экономические расчеты подтверждали медицинские выводы. Врач Э. И. Дейчман отмечал, что доходы от продажи спиртного несоизмеримы с потерями, которые несло производство: пьянство вело к браку, прогулам, авариям и порче оборудования. Алкоголь оказывался не источником прибыли, а скрытым налогом на индустриализацию. При этом совместное потребление спиртного выполняло важную социальную функцию внутри рабочих коллективов. В годы нэпа стремительно возродились дореволюционные ритуалы: «пропой первой получки», «обмывание нового сверла», «спрыскивание блузы». Эти практики цементировали горизонтальные связи, превращая коллектив в сообщество, где принадлежность подтверждалась не столько нормами дисциплины, сколько участием в общей попойке. Коллективистская среда сама порождала устойчивые компании собутыльников, встроенные в повседневный ритм завода. Алкоголь работал и как инструмент неформальной иерархии. Он выступал в роли узаконенной обычаем взятки — «магарыча». Чаще всего его адресатами становились мастера, от решений которых зависело распределение станков и заданий, расценки, а значит — и конечная зарплата. В этом смысле бутылка превращалась в социальный рычаг, позволяющий смягчить вертикаль власти внутри цеха. Реальность заводской жизни заметно расходилась с нормативными представлениями о трудовой дисциплине. Пьяные передовики, массовые прогулы, дебоши на собраниях регулярно фиксировались органами политического контроля. В источниках встречаются даже поразительные эпизоды, когда рабочие требовали организовать торговлю спиртным прямо на предприятиях. Особенно болезненно подобные явления воспринимались на фоне государственных установок на восстановление и ускоренное развитие промышленности. Статистика выглядела пугающе будничной. Только на заводе «Красный треугольник» в 1928–1929 годах было задержано 980 человек в нетрезвом виде и зафиксировано 9 298 прогульщиков. Рабочий корреспондент, приводивший эти цифры, иронично замечал: они «не оглушительные, но достаточно громкие, чтобы разбудить нашу уснувшую антиалкогольную активность». Почти тысяча пьяных задержанных за год на одном заводе не воспринималась как катастрофа. На Металлическом заводе на следующий день после Пасхи рабочие сумели прогулять сразу 16 тысяч рабочих часов — всего за одни сутки.

Пусть этот огонь Россию осветит! #артефактэпохи

Грубый Сталин Конец 1922 — начало 1923 года стали переломным моментом в истории советского руководства. Страна только выходила из Гражданской войны, начинался НЭП, партийный аппарат стремительно разрастался, а реальные рычаги власти всё больше сосредотачивались в руках узкого круга лиц. В это же время Владимир Ленин стремительно терял возможность участвовать в управлении государством. В мае 1922 года он перенёс первый инсульт, в декабре — второй; после них Ленин оказался фактически изолирован от текущей политической жизни, с трудом говорил и писал, работал урывками и прекрасно понимал, что его политическое время подходит к концу. Именно в этих условиях развернулся конфликт между Иосифом Сталиным и Надеждой Крупской. Сталин, уже занимавший пост генерального секретаря и контролировавший партийный аппарат, потребовал от Крупской «беречь Владимира Ильича от волнений» и позволил себе резкий тон. Этот эпизод, казалось бы частный, произвёл на Ленина сильное впечатление и стал одним из факторов, заставивших его критически пересмотреть роль Сталина в партийном руководстве. 4 января 1923 года Ленин дополнил своё «Письмо к съезду» пассажем, напрямую касавшимся генерального секретаря. Он писал, что грубость Сталина, терпимая в обычных партийных отношениях, становится опасной на посту генсека. Ленин предлагал съезду обдумать возможность перемещения Сталина и назначения на этот пост другого человека — более терпимого, лояльного, вежливого и внимательного к товарищам. На первый взгляд это могло показаться мелочью, однако Ленин подчёркивал, что именно такие «мелочи» в условиях напряжённых отношений внутри руководства, прежде всего между Сталиным и Троцким, способны сыграть решающую роль и привести к расколу партии. При этом Ленин сознательно не называл возможного преемника. Он по-прежнему мыслил будущее партии как систему коллективного руководства, а не как власть одного человека. Перед началом XIII съезда РКП(б) в мае 1924 года Надежда Крупская передала делегатам ленинское «Письмо к съезду». По воспоминаниям Льва Троцкого, реакция Сталина была демонстративной: он впервые заявил о готовности уйти в отставку. Признав собственную грубость, Сталин с иронией предложил найти другого кандидата, который отличался бы от него лишь большей вежливостью. В ответ из зала прозвучала показательная реплика одного из его сторонников: мол, грубостью партию не испугаешь — партия у нас пролетарская.

Ресторан «Слон» на Садовой, Ленинград, 1924. #фотодня

Политика в эпоху НЭПа. Обзор, часть 2 К началу нэпа партия менялась не только количественно, но и качественно — и далеко не в лучшую сторону. Падал не просто интеллектуальный и образовательный уровень, но и моральный. Это особенно наглядно показала партийная чистка второй половины 1921 года, призванная избавить РКП(б) от «кулацко-собственнических» и «мещанских» элементов. Итог оказался ошеломляющим: из 732 тысяч членов партии осталось лишь 410 тысяч — едва больше половины. Треть исключили за пассивность, ещё около четверти — за «дискредитацию советской власти», карьеризм, шкурничество, «буржуазный образ жизни» и бытовое разложение. На фоне стремительного роста партии всё большую роль начали играть должности, ранее считавшиеся техническими и второстепенными. Прежде всего — секретари. Формально секретарь всего лишь следит за соблюдением процедур, но в реальности именно через него проходили кадровые потоки. В апреле 1922 года в партии появилась должность генерального секретаря, объединившая руководство секретариатом ЦК и учётно-распределительным отделом, занимавшимся расстановкой партийных кадров. Этот пост получил Иосиф Сталин — и его значение быстро вышло далеко за рамки «канцелярского». Параллельно начала оформляться система привилегий для верхушки партии. В 1923 году Оргбюро ЦК впервые разослало номенклатурные списки — перечни должностей, назначение на которые подлежало утверждению в ЦК. Так возникла «номенклатура» — замкнутая правящая прослойка, контролирующая ключевые посты в партии и государстве. Все эти процессы — бюрократизация, централизация власти, формирование аппаратной элиты — происходили на фоне стремительного ухудшения здоровья Ленина. Год введения нэпа стал для него последним годом полноценной политической деятельности. Первый инсульт в мае 1922 года серьёзно повредил мозг; после второго, в марте 1923-го, Ленин на месяцы выпал из жизни, заново учась говорить. Третий удар в январе 1924 года стал смертельным. Вскрытие показало тяжёлое поражение артерий головного мозга. Тем не менее между первым и вторым приступами Ленин ещё пытался вмешаться в ход событий. Осознавая близость конца, он стремился указать на главную угрозу — перерождение партии. В своих последних статьях и записках, вошедших в историю как «Письмо к съезду», он предлагал расширить ЦК за счёт рабочих, создать новую Центральную контрольную комиссию из пролетариев и сократить разросшуюся и утратившую дееспособность Рабоче-крестьянскую инспекцию. Особое место в этом тексте занимали характеристики ведущих партийных фигур — Троцкого, Сталина, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Пятакова. Позднее эти строки нередко трактовали как поиск преемника, но сам Ленин никогда не мыслил себя единоличным диктатором. Он исходил из сохранения коллективного руководства и потому давал не назначения, а предупреждения. Единственное чёткое указание касалось Сталина: пост генерального секретаря, по мнению Ленина, давал ему чрезмерную власть, опасную в сочетании с грубостью характера — прежде всего в его отношениях с Троцким. При этом и сам текст «завещания» был назван так уже после смерти Ленина, а некоторые исследователи считают, что на его тон и выводы повлияло тяжёлое физическое и психологическое состояние больного. Но вне зависимости от интерпретаций, именно в эти годы — на фоне нэпа — закладывались те аппаратные механизмы, которые вскоре определят судьбу советской власти.

Политика в эпоху НЭПа. Обзор, часть 1 Немного захотелось добавить политического контекста в наши заметки про НЭП. Без них картина повседневной, литературной и экономической жизни будет неполной. Экономический компромисс НЭПа не означал политического смягчения. Напротив, допущение рыночных элементов сочеталось с дальнейшим усилением авторитарной власти. На протяжении всего раннесоветского периода политическое развитие тяготело к диктатуре, и годы НЭПа не стали исключением. Пока у руля находился Ленин, режим можно охарактеризовать как «коллективную диктатуру», основанную прежде всего на личном авторитете лидеров. С 1917 года Ленин делил влияние с Троцким, и современники нередко говорили о власти «Ленина и Троцкого»: их портреты украшали не только учреждения, но и крестьянские избы. Однако с началом внутрипартийной борьбы в конце 1922 года ситуация изменилась. Соперники Троцкого — Зиновьев, Каменев и Сталин — противопоставили ему не собственный авторитет, а фигуру Ленина, стремительно превратив её в культ, позволявший называть себя «верными ленинцами». Особенно опасным это оказалось в условиях однопартийной диктатуры. В апреле 1922 года Михаил Томский язвительно заметил: «У нас одна партия у власти, а остальные — в тюрьме». Эти слова быстро подтвердились практикой: летом 1922 года прошёл процесс над правыми эсерами — последней крупной легальной оппозицией; более десятка подсудимых были приговорены к расстрелу (позднее приговоры смягчили). В том же году за границу выслали свыше двухсот философов и учёных, не скрывавших несогласия с советским строем, — событие, вошедшее в историю как «Философский пароход». Жёсткость усиливалась и внутри самой партии. Возникновение «рабочей оппозиции» привело к принятию на X съезде РКП(б) в 1921 году резолюции о единстве партии, запрещавшей фракции и обязывавшей всех безусловно подчиняться решениям большинства. Однопартийность привела к сращиванию партии и государства: одни и те же люди занимали ключевые посты в Политбюро и государственных органах. Реальная власть при этом сосредоточилась в Совнаркоме, а не в формально высшем законодательном органе — ВЦИК. В результате в 1920-е годы личный вес и влияние человека значили больше, чем его официальная должность, поэтому эпоху принято описывать через фамилии, а не институты. Параллельно партия стремительно росла. Для заполнения управленческих постов требовались новые кадры, что вело к массовым наборам, крупнейшим из которых стал «Ленинский призыв» 1924 года. Несмотря на регулярные чистки, итог был очевиден: старые, дореволюционные большевики растворялись в массе новых членов. К 1927 году партия насчитывала около 1,3 млн человек, но лишь около 8 тысяч из них имели дореволюционный стаж.

Клара Цеткин и Надежда Крупская в 1927 году #фотодня

Письмо к съезду. Известное также как "Завещание Ленина" #артефактэпохи

Отогнать Троцкого Ещё до смерти Ленина, в конце 1922 года, внутри высшего партийного руководства началась борьба за власть — точнее, за постепенное оттеснение Льва Троцкого от реального управления страной. Пока Ленин был жив, эта борьба шла скрыто, но осенью 1923 года вышла на поверхность. В октябре Троцкий направил в ЦК письмо, в котором прямо говорил о формировании в партии бюрократического режима и подавлении внутренней дискуссии. Почти сразу его позицию поддержала группа из 46 старых большевиков, выступивших с коллективным заявлением, вошедшим в историю как «Заявление 46». Ответ ЦК был предсказуемо жёстким. Ведущую роль в нём сыграли Сталин, Зиновьев и Каменев. Хотя острые споры внутри партии возникали и раньше, именно теперь в политической практике закрепился новый приём — подмена аргументированного обсуждения системой обвинительных ярлыков. Троцкому не возражали по существу: его объявляли «меньшевиком», «уклонистом», нарушителем резолюции X съезда РКП(б) «О единстве партии». Этот стиль политической борьбы был принципиально новым и со временем станет нормой для всей партийной жизни 1920-х годов. Разгром Троцкого оказался сравнительно лёгким. Уже на январской партийной конференции 1924 года была обнародована резолюция о единстве партии, ранее державшаяся в секрете, и Троцкий оказался фактически вынужден замолчать. Однако пауза оказалась недолгой. Осенью 1924 года он опубликовал книгу «Уроки Октября», где ясно дал понять: Октябрьскую революцию он делал вместе с Лениным и играл в ней ключевую роль. Ответ последовал незамедлительно. Зиновьев и Каменев «вспомнили», что до VI съезда РСДРП(б) летом 1917 года Троцкий формально принадлежал к меньшевикам, и этот факт был использован против него как политическое клеймо. В декабре 1924 года Троцкого сняли с поста наркома по военным и морским делам, оставив, впрочем, в составе Политбюро — шаг, который символизировал его постепенное, но уже необратимое вытеснение из центра власти.

С наступающим Новым Годом, всех заинтригованных эпохой НЭПа! "Ёлка в Сокольниках", (1952). Художник Николай Жуков. Репродукция.

Философия на хозрасчёте. НЭП умел возвращать к жизни самые неожиданные институции. В том числе — философию. После долгой паузы, вызванной революцией и военным коммунизмом, в Петрограде вновь заработало Философское общество. Его задачи выглядели почти утопически: подготовка к изданию трудов классиков философии, прежде всего Платона, а также работ российских мыслителей. Казалось бы, вечные идеи — вне экономики. Но НЭП быстро напомнил: даже Платону нужен хозрасчёт. Очень скоро стало ясно, что в новых условиях философия может выжить только как коммерческий проект. Для этого требовались собственное издательство и магазин — без посредников и иллюзий. Государство, надо отдать ему должное, пошло навстречу. 30 сентября 1921 года Философскому обществу выдали ордер на помещение на Литейном проспекте, 40 — бывший магазин фирмы «Кнуд Соломон». А уже 31 декабря отдел печати Госиздата зарегистрировал новое издательство с многообещающим названием «Academia». Открытие книжного магазина стало для Петрограда событием почти символическим. После четырёх лет военного коммунизма сам факт, что можно прийти и купить книгу, воспринимался как знак возвращения нормальной жизни. Посетителей было много: одни сдавали книги на комиссию, другие покупали, третьи просто заходили посмотреть — как выглядят интеллектуальные островки при НЭПе. Очень быстро магазин превратился в нечто большее, чем торговую точку. Современники вспоминали его как своеобразный клуб: здесь встречались, спорили, обсуждали новости, заводили знакомства. В шутку его называли «лавкой Смирдина» — прозрачный намёк на знаменитые книжные магазины XIX века. Сформировался и постоянный круг посетителей: научные сотрудники, библиотекари, студенты, книголюбы — люди, для которых книга была не товаром, а образом жизни. Одновременно магазин служил и юридическим адресом самого издательства «Academia». Но НЭП, как известно, был временем возможностей с коротким сроком годности. Уже осенью 1922 года начался драматический этап. Активные участники редакционного совета — Николай Лосский, Иван Лапшин, Лев Карсавин и другие — были высланы из страны. Давление на Философское общество усилилось, прекратилось издание журнала «Мысль». В мае 1923 года общество официально прекратило своё существование. История о том, как Платон ненадолго оказался на витрине, философы — в роли издателей, а книжный магазин стал местом, где старая интеллектуальная Россия попыталась встроиться в новую экономическую реальность. Получилось ненадолго — но очень показательно.

Какая красота! «Путешествие на Марс». Авторы плаката — Прусаков и Борисов 1926 год #артефактэпохи

Советская власть укрепилась, а значит пришло время символически закрепить свое присутствие. В 1920-е годы карта СССР пережила тихую, но символически очень громкую революцию. Старые имперские и «неподходящие» названия городов уходили в прошлое — их заменяли имена революционных героев, вождей и новые идеологические смыслы. Возьмем пять самых громких переименований. Петроград → Ленинград (1924) Одно из самых знаковых переименований десятилетия. Город, сменивший Санкт-Петербург на Петроград ещё в годы Первой мировой, после смерти Ленина в январе 1924 года получил новое имя — Ленинград. Это было не просто увековечивание вождя, а утверждение идеи: революция имеет свой сакральный центр. Симбирск → Ульяновск (1924) Родной город Ленина тоже не остался прежним. Симбирск — название с дворянским и «дореволюционным» оттенком — был переименован в Ульяновск, по фамилии семьи Ленина. Так частная биография революционера буквально вписывалась в географию страны. Екатеринбург → Свердловск (1924) Город, названный в честь святой Екатерины и связанный с трагическим финалом Романовых, получил имя Свердловск — в честь Якова Свердлова, одного из ключевых организаторов большевистской власти. Переименование подчёркивало разрыв с монархическим прошлым и утверждало новый революционный пантеон. Царицын → Сталинград (1925) Название Царицын слишком явно напоминало о царской России. В 1925 году город стал Сталинградом, подчёркивая роль Сталина в обороне города во время Гражданской войны. Это одно из ранних проявлений персонализации власти в советской топонимике — ещё до формирования полноценного культа личности. Екатеринослав → Днепропетровск (1926) Город на Днепре избавился от имени императрицы Екатерины II и стал Днепропетровском — в честь Григория Петровского, одного из руководителей Украинской ССР. Здесь соединились география (река Днепр) и политическая лояльность новой власти.

Иллюстрация К. Елисеева из книги Н. Агнивцева «Твои наркомы у тебя дома» 1925 г. #артефактэпохи

«Мурка» и НЭП История «Мурки» особенно хорошо укладывается в контекст НЭПа — той самой странной эпохи 1920-х годов, когда в Советской России одновременно разрешили торговлю, рестораны, частную инициативу и… сделали вид, что криминала больше не существует. На практике же всё это шло в плотной связке. НЭП вернул в города ночную жизнь. Открылись рестораны, кабаки, чайные и «шикарные залы», где играла живая музыка и звучали городские романсы. Именно в этой среде — полулегальной, шумной, пахнущей деньгами и опасностью — блатная песня получила второе дыхание. Старые дореволюционные сюжеты легко встраивались в новую реальность, а новые тексты быстро маскировались под «давно народные». Ранняя, романтическая «Мурка» с неверной возлюбленной и роковым выстрелом вполне соответствовала настроению первых нэповских лет. Это была песня не столько о преступлении, сколько о личной драме, разыгранной на фоне ресторана — одного из главных символов НЭПа. Ресторан в этих песнях — не просто место действия, а социальный маркер: здесь сходились нэпманы, бывшие офицеры, уголовники, артисты и женщины, пытавшиеся выжить в новой экономике любыми доступными способами. Постепенно образ Мурки меняется вместе с эпохой. В условиях, когда государство усиливает контроль, а уголовный мир всё чаще сталкивается с ЧК и милицией, любовный сюжет уступает место шпионскому. Мурка становится Марусей Климовой — агентом, внедрённым в банду. Эта версия уже гораздо ближе к позднему НЭПу, когда криминальная романтика начинает растворяться в страхе перед «органами», а главной трагедией становится не измена, а разоблачение. Не случайно именно такой вариант сюжета закрепился в массовом сознании. Он идеально отражал двойственность НЭПа: внешнюю свободу и скрытую несвободу, рестораны и кабаре — рядом с облавами и расстрелами, любовь — рядом с доносом. «Мурка» в этой интерпретации превращается в песню не столько о бандитах, сколько о мире, где все играют роли и никто не может быть до конца уверен, кто перед ним — своя женщина или человек с мандатом. Поэтому «Мурка» — это не просто блатная песня, а культурный отпечаток НЭПа: эпохи, в которой романтика, деньги, опасность и государственная машина существовали в одном и том же зале ресторана — под музыку и с обязательным трагическим финалом.

Обложка сборника Владимира Ильича «Новая экономическая политика: статьи и речи» 1924 год #артефактэпохи

Комикс, мотивирующий сдавать продналог. #артефактэпохи

Кипяточная Пиво в Советском Союзе 20-х продавали не только в пивных — его можно было найти и в столовых, чайных, кипяточных и других маленьких «живопырках», где публика собиралась не за едой, а за возможностью быстро и дёшево «подкрепиться». В такие места редко приходили с пустыми руками: водку покупали заранее в магазине, а в заведении смешивали её с местным пивом или лимонадом, закусывая чем придётся. На Выборгской стороне, рядом с телефонным заводом «Красная заря», существовала одна из таких кипяточных — место шумное, тёмное и живущее по своим законам. По понедельникам сюда стекались рабочие с «тяжёлой головой» после воскресных посиделок. Работа не ладилась, руки дрожали — и к обеду они уже решали «поправиться». Как только звучал перерыв, мужчины лавиной вылетали за заводские ворота и устремлялись к знакомой двери. Внутри кипяточной пробки весело выстреливали из бутылок, создавая постоянный гул — словно маленький праздник для тех, кто давно перестал отличать будни от выходных. Привычные завсегдатаи жадно тянулись к бутылкам, чувствуя, как лёгкий алкогольный туман вновь смягчает суровую реальность. Здесь же ошивались и бывшие рабочие — оборванные, с красными носами, окончательно выпавшие из трудовой жизни. Когда-то и они стояли у станков, но бесконечные прогулы и пьянство сделали своё дело. Теперь они паслись у кипяточной, надеясь выпросить у старых знакомых двугривенный на очередной «глоток». После обеда «поправившиеся» возвращались на завод. Работать они старались усердно, но качество шло в брак — организм уже не слушался. А иной раз после «поправки» вернуться на смену так и не удавалось. Неудивительно, что для заводской администрации такая соседка оказалась крайне неудобной — кипяточная тянула людей сильнее, чем производственная дисциплина.

Детское пьянство в СССР В советском Ленинграде 20-х проводили исследования детей из семей рабочих. Результаты его поразительны. Оказалось, включение в алкогольную культуру начиналось у ленинградца почти с пелёнок. Исследование среди 478 подростков — от школьников I ступени (11–14 лет) до учащихся фабзавучей (15–17 лет) — показало удручающую картину: спиртное пробовали или регулярно употребляли 75,4% школьников и 87,6% фабзайчат. На вопрос, кто же толкает детей к бутылке, врачи и педагоги услышали неожиданный, но честный ответ: чаще всего — родители. Именно они, сами того не осознавая, первыми приучали ребёнка к выпивке. Среди школьников напитки «дает попробовать» отец в 33,7% случаев, мать — в 30,5%, родственники — в 27,4%, товарищи — лишь в 8,4%. С возрастом картина менялась: среди фабзайчат отец «угощал» уже только в 20,1% случаев, мать — в 11,7%, родственники — в 29,1%, товарищи — в 22,9%, а 16,2% старших подростков пили уже полностью самостоятельно. Так формировалась своеобразная «алкогольная лестница»: сначала ребёнка угощают дома родители, затем — на семейных праздниках — родственники, позже вступает в дело компания сверстников, и в итоге подросток переходит к самостоятельному потреблению. Неудивительно, что основными площадками детского и подросткового пьянства становились родные стены и гостиные знакомых. Среди школьников 72,6% употребляли алкоголь дома и 41,1% — в гостях. Фабзайчата распределялись чуть иначе: 59,1% пили дома, 62,6% — в гостях, 12,3% уже заходили в пивные, а 2,4% — в другие заведения. К этому добавлялся и распространённый наследственный алкоголизм. Медицинское обследование 1923 года показало: более 34% молодых людей страдали хроническими заболеваниями, возникшими в том числе из-за пьянства их родителей.