Бремя бабочки

Сегодня, 7 сентября, день рождения Галы Дали. Она родилась в Казани. До встречи с Сальвадором Дали Гала была женой и музой поэта Поля Элюара, входила в круг французских сюрреалистов и стала одной из заметных фигур их среды. Позднее она стала для Дали не только возлюбленной и моделью, но и организатором его карьеры, посредником между художником, галеристами и коллекционерами, человеком, во многом определявшим его публичную жизнь. Гала понимала цену таланта и умела защищать его от быта, бедности, чужого равнодушия и порой от самого художника. И если Дали создал один из самых узнаваемых художественных миров XX века, то Гала была не только его персонажем, она во многом помогла этому миру состояться. Сальвадор Дали * Галатея сфер. 1952 Сон Галы. Мечты о рае. 1972 Обнаженная Гала смотрит в невидимое зеркало. 1960  Дали, повернувшись спиною, пишет портрет Галы, повернувшейся спиною и увековеченной шестью виртуальными роговицами, временно отраженными в шести зеркалах. 1973 Галатея в момент творения. 1973

🔍 Вопрос воскресной викторины Ян Вермеер. «Молочница», около 1658–1660 «Молочница» — одна из самых известных картин нидерландского художника Яна Вермеера. Она была написана примерно в 1658–1660 годах и сегодня находится в Рейксмюсеуме в Амстердаме. Девушка полностью сосредоточена на своем занятии и не смотрит на зрителя. Свет из окна слева выделяет ее фигуру, хлеб, кувшин с молоком и шероховатую поверхность стены. Название картины несколько обманчиво. По-нидерландски ее традиционно называют Het melkmeisje — буквально «молочная девушка». Однако изображенная женщина, скорее всего, не была молочницей в современном понимании — продавщицей или разносчицей молока. Исследователи обычно считают ее домашней служанкой, занятой кухонной работой. Главное здесь не столько событие, сколько способ изображения обыденности. Вермеер с исключительным вниманием передает материальный мир: шероховатость стены, плетение корзины, поверхность керамики, корку хлеба и тонкую струйку молока. Свет связывает все эти вещи в единое пространство. При этом мы почти ничего не знаем о самой женщине и не можем уверенно сказать, о чем она думает или что чувствует. Вермеер словно оставил ее в покое. Мы знаем только, что три с половиной века назад в Делфте кто-то наливал молоко и почему-то этого оказалось достаточно для великой картины.

Нейросеть понимает слова, но не считывает сарказм, иронию или юмор. Как только ИИ убирает эти интонации, остаётся только чистая трагедия. В итоге, без шпаликовской ухмылки стихи превратились в совершенно другое, неожиданно мрачное произведение. Послушайте сами. *** Тихо лаяли собаки В затухающую даль. Я явился к вам во фраке, Элегантный, как рояль. Вы лежали на диване, Двадцати неполных лет. Молча я сжимал в кармане Леденящий пистолет. Обращённый книзу дулом, Сквозь карман он мог стрелять. Я всё думал, думал, думал: Убивать? Не убивать? Было холодно и мокро, Тени жались по углам… Обливали слёзы стёкла, Как герои мелодрам. Я от сырости и лени Превозмочь себя не мог. Вы упали на колени У моих красивых ног. Дым! Огонь! Сверкнуло пламя! Ничего теперь не жаль… Я лежал к двери ногами, Элегантный, как рояль. Геннадий Шпаликов #песнИИ

🎬 «Асса» СССР 1987 Режиссёр — Сергей Соловьёв Зимняя Ялта, молодая медсестра Алика, богатый и опасный Крымов, романтический Бананан. Соловьёв добавляет сюда рок, исторические видения и ощущение, что сама советская действительность вот-вот потеряет равновесие. Взрослые здесь разговаривают о власти, деньгах и смерти, а молодые просто хотят жить иначе, желательно под громкую музыку и без чужих инструкций. Сегодня «Асса» может показаться немного наивной, местами театральной и удивительно красивой именно в своей неровности. "Асса" фиксирует момент, когда страна ещё стоит на месте, а её будущее уже звучит из колонок голосом Виктора Цоя. Кино, которое пересматриваем не ради сюжета, а ради неповторимой атмосферы предчувствия чего-то неизбежно нового. #БремяБабочки #ФильмНаВыходные

Евгений Лансере принадлежал к знаменитой художественной династии Бенуа — Лансере. Его мать - живописец и график Екатерина Бенуа, отец - скульптор Евгений Лансере, дядя - один из основателей «Мира искусства» Александр Бенуа, сестра - художница Зинаида Серебрякова. Лансере пережил революцию и Гражданскую войну, но не эмигрировал. Его спасла и одновременно ограничила приверженность классической форме, благодаря этому он оказался приемлемым для советской системы, не растворившись полностью в соцреализме. В этом смысле его карьера стала примером сложного компромисса между личными убеждениями и требованиями времени. Лансере продолжал работать с историческими сюжетами, книжной графикой, театральными декорациями и монументальным искусством, оформлял станции метро, вокзалы и государственные интерьеры. Советская власть принимала его именно таким — мастером ясной формы и национальной истории, чье искусство можно было встроить в официальную культуру, не превращая его в прямого пропагандиста. *** Евгений Евгеньевич Лансере Константин Сомов. «Портрет Е. Е. Лансере», 1907 «Воцарение Елизаветы Петровны 25 ноября 1741 года», 1911 Иллюстрация к повести Л. Н. Толстого «Хаджи-Мурат». Глава 15. «Донесение Воронцова прибыло в Петербург» «Императрица Елизавета Петровна в Царском Селе», 1905 «Петербург. Сенатская площадь», 1904 «Строительство метро». Станция «Комсомольская» Московского метрополитена, 1935. Майолика

📸 Юрий Абрамочкин #наконецтовечер

Возле могилы запели. Выделялся пронзительный дискант Любы Торшиной из отдела быта. Тут мне кивнул распорядитель. Я подошел к могиле. Наконец пение стихло. — Прощальное слово имеет... Разумеется, он переврал мою фамилию: — Прощальное слово имеет товарищ Долматов. Кем я только не был в жизни — Докладовым, Заплатовым... Я шагнул к могиле. Там стояла вода и белели перерубленные корни. Рядом на специальных козлах возвышался гроб, отбрасывая тень. Неизвестный утопал в цветах. Клочок его лица сиротливо затерялся в белой пене орхидей и гладиолусов. Покойный, разминувшись с именем, казался вещю. Я увидел подпираемый соснами купол голубого шатра. Как на телеэкране, пролетали галки. Ослепительно желтый шпиль церкви, возвышаясь над домами Мустамяэ, подчеркивал их унылую сероватую будничность. Могилу окружали незнакомые люди в темных пальто. Я почувствовал удушливый запах цветов и хвои. Борта неуютного ложа давили мне плечи. Опавшие лепестки щекотали сложенные на груди руки. Над моим изголовьем суетливо перемещался телеоператор. Звучал далекий, окрашенный самолюбованием голос: «...Я не знал этого человека. Его души, его порывов, стойкости, мужества, разочарований и надежд. Я не верю, что истина далась ему без поисков. Не думаю, что угасающий взгляд открыл мерило суматошной жизни, заметных хитростей, побед без триумфа и капитуляций без горечи. Не думаю, чтобы он понял, куда мы идем и что в нашем судорожном отступлении радостно и ценно. И тем не менее он здесь... по собственному выбору...» Я слышал тихий нарастающий ропот. Из приглушенных обрывков складывалось: «Что он говорит?..» Кто-то тронул меня за рукав. Я шевельнул плечом. Заговорил быстрее: «...О чем я думаю, стоя у этой могилы? О тайнах человеческой души. О преодолении смерти и душевного горя. О законах бытия, которые родились в глубине тысячелетий и проживут до угасания солнца...» Кто-то отвел меня в сторону. — Я не понял, — сказал Альтмяэ, — что ты имел в виду? — Я сам не понял, — говорю, — какой-то хаос вокруг. — Я все узнал, — сказал Быковер. Его лицо озарилось светом лукавой причастности к тайне. — Это бухгалтер рыболовецкого колхоза — Гаспль. Ильвеса под видом Гаспля хоронят сейчас на кладбище Мери-вялья. Там невероятный скандал. Только что звонили... Семья в истерике... Решено хоронить, как есть... — Можно завтра или даже сегодня вечером поменять надгробия, — сказал Альтмяэ. — Отнюдь, — возразил Быковер, — Ильвес номенклатурный работник. Он должен быть захоронен на привилегированном кладбище. Существует железный порядок. Ночью поменяют гробы... Я вдруг утратил чувство реальности. В открывшемся мире не было перспективы. Будущее толпилось за плечами. Пережитое заслоняло горизонт. Мне стало казаться, что гармонию выдумали поэты, желая тронуть людские сердца... — Пошли, — сказал Быковер, — надо занять места в автобусе. А то придется в железном ящике трястись... Сергей Довлатов «Компромисс одиннадцатый»

«Натюрморт со сливами, инжиром и кувшином» XVIII век Луис Мелендес #наконецтовечер

Жил-был в норе под землей хоббит. Не в какой-то там мерзкой грязной сырой норе, где со всех сторон торчат хвосты червей и противно пахнет плесенью, но и не в сухой песчаной голой норе, где не на что сесть и нечего съесть. Нет, нора была хоббичья, а значит — благоустроенная. Она начиналась идеально круглой, как иллюминатор, дверью, выкрашенной зеленой краской, с сияющей медной ручкой точно посередине. Дверь отворялась внутрь, в длинный коридор, похожий на железнодорожный туннель, но туннель без гари и без дыма и тоже очень благоустроенный: стены там были обшиты панелями, пол выложен плитками и устлан ковром, вдоль стен стояли полированные стулья, и всюду были прибиты крючочки для шляп и пальто, так как хоббит любил гостей. Туннель вился все дальше и дальше и заходил довольно глубоко, но не в самую глубину Холма, как его именовали жители на много миль в окружности. По обеим сторонам туннеля шли двери — много-много круглых дверей. Хоббит не признавал восхождений по лестницам: спальни, ванные, погреба, кладовые (целая куча кладовых), гардеробные (хоббит отвел несколько комнат под хранение одежды), кухни, столовые располагались в одном этаже и, более того, в одном и том же коридоре. Лучшие комнаты находились по левую руку, и только в них имелись окна — глубоко сидящие круглые окошечки с видом на сад и на дальние луга, спускавшиеся к реке. Наш хоббит был весьма состоятельным хоббитом по фамилии Бэггинс. Бэггинсы проживали в окрестностях Холма с незапамятных времен и считались очень почтенным семейством не только потому, что были богаты, но и потому, что с ними никогда и ничего не приключалось и они не позволяли себе ничего неожиданного: всегда можно было угадать заранее, не спрашивая, что именно скажет тот или иной Бэггинс по тому или иному поводу. Но мы вам поведаем историю о том, как одного из Бэггинсов втянули-таки в приключения и, к собственному удивлению, он начал говорить самые неожиданные вещи и совершать самые неожиданные поступки. Может быть, он и потерял уважение соседей, но зато приобрел… впрочем, увидите сами, приобрел он в конце концов или нет. Джон Рональд Руэл Толкин «Хоббит, или Туда и обратно»

🔍 Ответ на вопрос воскресной викторины ✅ Правильный ответ: А) Деревянный гренадер, которого Серов сам раскрасил за несколько лет до написания картины. На заднем плане, за правым плечом Веры, можно заметить небольшую деревянную фигурку солдата — гренадера-«щелкуна». Мамонтовы приобрели эту нераскрашенную игрушку в Сергиевом Посаде в 1884 году, а расписал её собственноручно молодой Валентин Серов. В музее-заповеднике «Абрамцево» сохранился даже выполненный художником эскиз росписи фигурки. Три года спустя Серов изобразил знакомого гренадера в «Девочке с персиками». Поэтому перед нами редкий и любопытный случай, когда внутри знаменитой картины художник оставил предмет, который ранее уже сам оформил своими руками.

Среди миров… Среди миров, в мерцании светил Одной Звезды я повторяю имя... Не потому, чтоб я Ее любил, А потому, что я томлюсь с другими. И если мне сомненье тяжело, Я у Нее одной ищу ответа, Не потому, что от Нее светло, А потому, что с Ней не надо света. 1909 Тоска припоминания Мне всегда открывается та же Залитая чернилом страница. Я уйду от людей, но куда же, От ночей мне куда схорониться? Все живые так стали далеки, Все небытное стало так внятно, И слились позабытые строки До зари в мутно-черные пятна. Весь я там в невозможном ответе, Где миражные буквы маячут... ...Я люблю, когда в доме есть дети И когда по ночам они плачут. 1909 Смычок и струны Какой тяжелый, темный бред! Как эти выси мутно-лунны! Касаться скрипки столько лет И не узнать при свете струны! Кому ж нас надо? Кто зажег Два желтых лика, два унылых… И вдруг почувствовал смычок, Что кто-то взял и кто-то слил их. «О, как давно! Сквозь эту тьму Скажи одно: ты та ли, та ли?» И струны ластились к нему, Звеня, но, ластясь, трепетали. «Не правда ль, больше никогда Мы не расстанемся? довольно?..» И скрипка отвечала да, Но сердцу скрипки было больно. Смычок все понял, он затих, А в скрипке эхо все держалось… И было мукою для них, Что людям музыкой казалось. Но человек не погасил До утра свеч… И струны пели… Лишь солнце их нашло без сил На черном бархате постели. 1908 Невозможно Есть слова – их дыханье, что цвет, Так же нежно и бело-тревожно, Но меж них ни печальнее нет, Ни нежнее тебя, невозможно. Не познав, я в тебе уж любил Эти в бархат ушедшие звуки: Мне являлись мерцанья могил И сквозь сумрак белевшие руки. Но лишь в белом венце хризантем, Перед первой угрозой забвенья, Этих вэ, этих зэ, этих эм Различить я сумел дуновенья. И, запомнив, невестой в саду, Как в апреле, тебя разубрали, – У забитой калитки я жду, Позвонить к сторожам не пора ли. Если слово за словом, что цвет, Упадает, белея тревожно, Не печальных меж павшими нет, Но люблю я одно – невозможно. 1907 Человек Я завожусь на тридцать лет, Чтоб жить, мучительно дробя Лучи от призрачных планет На «да» и «нет», на «ах!» и «бя», Чтоб жить, волнуясь и скорбя Над тем, чего, гляди, и нет... И был бы, верно, я поэт, Когда бы выдумал себя, В работе ль там не без прорух, Иль в механизме есть подвох, Но был бы мой свободный дух – Теперь не дух, я был бы бог... Когда б не пиль да не тубо, Да не тю-тю после бо-бо!.. 1908 Иннокентий Анненский

«Автопортрет с палитрой» 1971 Вернер Тюбке #наконецтовечер

*** За девками доглядывать, не скис ли в жбане квас, оладьи не остыли ль, Да перстни пересчитывать, анис Всыпая в узкогорлые бутыли. Кудельную расправить бабке нить, Да ладаном курить по дому росным, Да под руку торжественно проплыть Соборной площадью, гремя шелками, с крёстным. Кормилица с крикливым петухом В переднике – как ночь ее повойник! – Докладывает древним шепотком, Что молодой – в часовенке – покойник. И ладанное облако углы Унылой обволакивает ризой, И яблони – что ангелы – белы, И голуби на них – что ладан – сизы. И странница, прихлебывая квас Из ковшика, на краешке лежанки, О Разине досказывает сказ И о его прекрасной персиянке. 26 марта 1916 Оба луча Солнечный? Лунный? О мудрые Парки, Что мне ответить? Ни воли, ни сил! Луч серебристый молился, а яркий Нежно любил. Солнечный? Лунный? Напрасная битва! Каждую искорку, сердце, лови! В каждой молитве – любовь, и молитва В каждой любви! Знаю одно лишь: погашенных в плаче Жалкая мне не заменит свеча. Буду любить, не умея иначе – Оба луча! Weisser Hirsch Лето 1910 *** Без зова, без слова, – Как кровельщик падает с крыш. А может быть, снова Пришел, – в колыбели лежишь? Горишь и не меркнешь, Светильник немногих недель? Какая из смертных Качает твою колыбель? Блаженная тяжесть! Пророческий певчий камыш! О, кто мне расскажет, В какой колыбели лежишь? «Покамест не продан!» Лишь с ревностью этой в уме, Великим обходом Пойду по российской земле. Полночные страны Пройду из конца и в конец. Где рот-его-рана, Очей синеватый свинец? Схватить его! Крепче! Любить и любить его лишь! О, кто мне нашепчет, В какой колыбели лежишь? Жемчужные зерна, Кисейная сонная сень. Не лавром, а тёрном – Чепца острозубая тень. Не полог, а птица Раскрыла два белых крыла! – И снова родиться, Чтоб снова метель замела?! Рвануть его! Выше! Держать! Не отдать его лишь! О, кто мне надышит, В какой колыбели лежишь? А может быть, ложен Мой подвиг, и даром – труды. Как в землю положен, Быть может, – проспишь до трубы. Огромную впалость Висков твоих – вижу опять. Такую усталость – Ее и трубой не поднять! Державная пажить, Надежная, ржавая тишь. Мне сторож покажет, В какой колыбели лежишь. 22 ноября 1921 *** Не сердись, мой Ангел Божий, Если правда выйдет ложью. Встречный ветер не допрашивают, Правды с соловья не спрашивают. 1919

🔍 Вопрос воскресной викторины Валентин Александрович Серов. «Девочка с персиками», 1887  Валентину Серову было всего 22 года, когда он написал картину, которой предстояло стать одним из самых узнаваемых произведений русского искусства. Молодого художника занимала прежде всего «свежесть» живописи — ощущение света, воздуха и непосредственности натуры. Позднее именно эти качества позволят искусствоведам увидеть в «Девочке с персиками» одно из ранних проявлений русского импрессионизма. Картина появилась летом 1887 года в Абрамцеве — подмосковном имении промышленника и мецената Саввы Мамонтова, где Серов был практически своим человеком. Моделью стала его 11-летняя дочь Вера Мамонтова — живая и непоседливая девочка. Работа растянулась больше чем на месяц: Вере приходилось подолгу сидеть за столом, пока художник снова и снова добивался нужного сочетания естественности и живописной законченности. Позже Серов признавался, что за время работы «измучил её, бедную, до смерти». Именно этот контраст и составляет один из секретов «Девочки с персиками»: картина кажется мгновенным снимком случайного летнего дня, хотя за этой легкостью стоят недели напряженной работы. Солнечные блики, розовая блузка Веры, персики на белой скатерти, кленовые листья и предметы старой абрамцевской столовой складываются в тщательно выстроенную композицию. Серов долго работал над полотном ради того, чтобы зрителю, напротив, показалось, будто всё произошло само собой — девочка только что присела за стол и через мгновение снова убежит. Валентин Серов наполнял интерьер вещами, которые имели для дома Мамонтовых личное значение. За правым плечом Веры виднеется небольшая фигурка. Что это за предмет и как он связан с самѝм художником?

Бабочка I Сказать, что ты мертва? Но ты жила лишь сутки. Как много грусти в шутке Творца! едва могу произнести «жила» – единство даты рожденья и когда ты в моей горсти рассыпалась, меня смущает вычесть одно из двух количеств в пределах дня. II Затем, что дни для нас – ничто. Всего лишь ничто. Их не приколешь, и пищей глаз не сделаешь: они на фоне белом, не обладая телом, незримы. Дни, они как ты; верней, что может весить уменьшенный раз в десять один из дней? III Сказать, что вовсе нет тебя? Но что же в руке моей так схоже с тобой? и цвет – не плод небытия. По чьей подсказке и так кладутся краски? Навряд ли я, бормочущий комок слов, чуждых цвету, вообразить бы эту палитру смог. IV На крылышках твоих зрачки, ресницы – красавицы ли, птицы – обрывки чьих, скажи мне, это лиц портрет летучий? Каких, скажи, твой случай частиц, крупиц являет натюрморт: вещей, плодов ли? и даже рыбной ловли трофей простерт. V Возможно, ты – пейзаж, и, взявши лупу, я обнаружу группу нимф, пляску, пляж. Светло ли там, как днем? иль там уныло, как ночью? и светило какое в нем взошло на небосклон? чьи в нем фигуры? Скажи, с какой натуры был сделан он? VI Я думаю, что ты – и то и это: звезды, лица, предмета в тебе черты. Кто был тот ювелир, что, бровь не хмуря, нанес в миниатюре на них тот мир, что сводит нас с ума, берет нас в клещи, где ты, как мысль о вещи, мы – вещь сама? VII Скажи, зачем узор такой был даден тебе всего лишь на день в краю озер, чья амальгама впрок хранит пространство? А ты – лишает шанса столь краткий срок попасть в сачок, затрепетать в ладони, в момент погони пленить зрачок. VIII Ты не ответишь мне не по причине застенчивости и не со зла, и не затем, что ты мертва. Жива, мертва ли – но каждой Божьей твари как знак родства дарован голос для общенья, пенья: продления мгновенья, минуты, дня. IX А ты – ты лишена сего залога. Но, рассуждая строго, так лучше: на кой ляд быть у небес в долгу, в реестре. Не сокрушайся ж, если твой век, твой вес достойны немоты: звук – тоже бремя. Бесплотнее, чем время, беззвучней ты. X Не ощущая, не дожив до страха, ты вьешься легче праха над клумбой, вне похожих на тюрьму с ее удушьем минувшего с грядущим, и потому, когда летишь на луг желая корму, приобретает форму сам воздух вдруг. XI Так делает перо, скользя по глади расчерченной тетради, не зная про судьбу своей строки, где мудрость, ересь смешались, но доверясь толчкам руки, в чьих пальцах бьется речь вполне немая, не пыль с цветка снимая, но тяжесть с плеч. XII Такая красота и срок столь краткий, соединясь, догадкой кривят уста: не высказать ясней, что в самом деле мир создан был без цели, а если с ней, то цель – не мы. Друг-энтомолог, для света нет иголок и нет для тьмы. XIII Сказать тебе «Прощай» как форме суток? Есть люди, чей рассудок стрижет лишай забвенья; но взгляни: тому виною лишь то, что за спиною у них не дни с постелью на двоих, не сны дремучи, не прошлое – но тучи сестер твоих! XIV Ты лучше, чем Ничто. Верней: ты ближе и зримее. Внутри же на все на сто ты родственна ему. В твоем полете оно достигло плоти; и потому ты в сутолке дневной достойна взгляда как легкая преграда меж ним и мной. 1972 Иосиф Бродский #СубботаСоСтихом

🎬 «Персонаж» 2006 США Режиссер: Марк Форстер Унылый налоговый инспектор Гарольд Крик (Уилл Феррелл в своей лучшей и самой сдержанной роли) живет по секундомеру, пока однажды не начинает слышать в собственной голове закадровый голос, который описывает каждое его действие. Вскоре он понимает, что стал персонажем романа, а писательница Карен Эйффел (Эмма Томпсон в образе депрессивного гения) как раз планирует убить своего главного героя. Она не подозревает, что ее главный герой — живой человек, а написанный финал станет для него реальным смертным приговором. Чтобы спастись от намеченной литератором развязки, Гарольд вынужден вырваться из плена своих автоматизмов: учится играть на гитаре, влюбляется в анархичную владелицу пекарни (Мегги Джилленхол) и ищет помощи у профессора филологии (Дастин Хоффман), пытается понять, в трагедии он находится или в комедии. Саундтрек из песен Spoon и графика, оцифровывающая рутину героя в аккуратные схемы, напоминают об эстетике лучшего независимого кино нулевых. #БремяБабочки #ФильмНаВыходные

Письма римскому другу (Из Марциала) * Нынче ветрено и волны с перехлестом. Скоро осень, все изменится в округе. Смена красок этих трогательней, Постум, чем наряда перемены у подруги. Дева тешит до известного предела – дальше локтя не пойдешь или колена. Сколь же радостней прекрасное вне тела: ни объятье невозможно, ни измена! * Посылаю тебе, Постум, эти книги Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко? Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги? Все интриги, вероятно, да обжорство. Я сижу в своем саду, горит светильник. Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых. Вместо слабых мира этого и сильных – лишь согласное гуденье насекомых. * Здесь лежит купец из Азии. Толковым был купцом он – деловит, но незаметен. Умер быстро: лихорадка. По торговым он делам сюда приплыл, а не за этим. Рядом с ним – легионер, под грубым кварцем. Он в сражениях Империю прославил. Столько раз могли убить! а умер старцем. Даже здесь не существует, Постум, правил. * Пусть и вправду, Постум, курица не птица, но с куриными мозгами хватишь горя. Если выпало в Империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря. И от Цезаря далеко, и от вьюги. Лебезить не нужно, трусить, торопиться. Говоришь, что все наместники – ворюги? Но ворюга мне милей, чем кровопийца. * Этот ливень переждать с тобой, гетера, я согласен, но давай-ка без торговли: брать сестерций с покрывающего тела все равно, что дранку требовать у кровли. Протекаю, говоришь? Но где же лужа? Чтобы лужу оставлял я, не бывало. Вот найдешь себе какого-нибудь мужа, он и будет протекать на покрывало. * Вот и прожили мы больше половины. Как сказал мне старый раб перед таверной: «Мы, оглядываясь, видим лишь руины». Взгляд, конечно, очень варварский, но верный. Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом. Разыщу большой кувшин, воды налью им... Как там в Ливии, мой Постум,– или где там? Неужели до сих пор еще воюем? * Помнишь, Постум, у наместника сестрица? Худощавая, но с полными ногами. Ты с ней спал еще... Недавно стала жрица. Жрица, Постум, и общается с богами. Приезжай, попьем вина, закусим хлебом. Или сливами. Расскажешь мне известья. Постелю тебе в саду под чистым небом и скажу, как называются созвездья. * Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье, долг свой давний вычитанию заплатит. Забери из-под подушки сбереженья, там немного, но на похороны хватит. Поезжай на вороной своей кобыле в дом гетер под городскую нашу стену. Дай им цену, за которую любили, чтоб за ту же и оплакивали цену. * Зелень лавра, доходящая до дрожи. Дверь распахнутая, пыльное оконце. Стул покинутый, оставленное ложе. Ткань, впитавшая полуденное солнце. Понт шумит за черной изгородью пиний. Чье-то судно с ветром борется у мыса. На рассохшейся скамейке – Старший Плиний. Дрозд щебечет в шевелюре кипариса. 1972 Иосиф Бродский * Помпеи. I век до н. э. :   Вилла Мистерий Дом Веттиев Кабинет Дома Большого Браслета   Портрет молодой девушки (Портрет поэтессы Сапфо?) Терентий Нео и его жена

Без названия 1960-е 📸 Лев Портер #наконецтовечер