Философия не для всех

Здесь следует упомянуть соответствующее, весьма глубокое и никогда в достаточной степени не оцененное различие между античной и западной математикой. Античное числовое мышление ухватывает вещи такими, каковы они есть, как величины, во вневременном и чисто современном смысле. Это привело к евклидовой геометрии, математической статике и завершению духовной системы учением о конических сечениях. Мы же (люди западноевропейской культуры - прим.) постигаем вещи такими, какими они становятся, как они себя ведут, в качестве функций. Это привело к динамике, аналитической геометрии, а от неё - к дифференциальному исчислению. Современная теория функций представляет собой исполинское упорядочение всей этой массы идей.

Во всемирной истории я усматриваю картину постоянного образования и преобразования, восхитительного становления и гибели органических форм. Ремесленному же историку она представляется глистой, вычленяющей из себя все новые эпохи

Пифагорейцы советовали бросать по утрам взгляд на небо, чтобы вспомнить о том, что оно всегда исполняет свое дело, оставаясь верным своему пути и образу действий, и о порядке, чистоте и обнажении. Ибо светила не знают покровов

Среди московской интеллигенции еще находилось много сторонников того стараго уклада, которые думали, что главное назначение жизни человека есть спасение души, как это было формулировано когда-то Иоанном Вишенским. Православная наука, говорит он, должна быть «оградой благочестия, препятствующей благочестивому помыслу выходить самомненной душой изнутри православной мысли на двор за ограду, где зверь ереси живет и слабоумных прельщает и похищает». Он находит, что «лживая диалектика» учит претворять белое в черное. В основе обучения, по его мнению, должно лежать изучение Евангелия и Апостола с толкованием простым, а не хитрым. «Не высокоумствуйте, братия, говорится в одном памятнике, но в смирении пребывайте… Если кто тебе скажет: знаешь ли философию, — ты ему отвечай: «еллинских борзостей не текох, ни риторских астроном не читах, ни с мудрыми философы в беседе не бывах, — учусь книгам благодатного закона, аще бы можно моя грешная душа от греха очистить». Обыкновенно историки, цитируя это место, указывают на крайнюю отсталость в культурном отношении русскаго народа; но это едва ли верно, особенно если мы припомним, что гений России — Л. Н. Толстой также говорит то же самое, хотя и другими словами. Очевидно, здесь не умственная и культурная отсталость, а особое миpoвоззрение, определенное философское обоснование жизни.»

«Русская философская мысль, устав от религиозных споров, с особенной настойчивостью бросилась в новую для нея область естествознания и готовилась к нарождению всенародного гения в лице Ломоносова. Исправление текста богослужебных книг, сделанное по желанию царя Алексея Михайловича, глубоко и сильно взволновало русскую религиозную мысль; это волнение было тем значительнее, что вновь исправленныя книги вводились в жизнь военной силой» при чем явилось много людей, пострадавших за веру, за то, в чем они видели высшее назначение своей жизни — спасение души. Жители Москвы далеко не были столь православными, как это рисуется нам при изучении истории. Здесь возникали крупные религиозные вопросы и крупныя сомнения хотя бы по тому же вопросу о почитании икон. Еще в 1651 году отмечено дело Федора Шиловцева, который говорит, что не следует поклоняться св. иконам: «всякому человечу можно Бога умными очами видеть». Надо сказать, что в прежнее время, когда еще Неглинка не была засыпана, со стороны Красной площади, где находятся Торговые ряды и церковь Василия Блаженнаго, вокруг Кремля шел глубокий и широкий ров; через этот ров от ворот были устроены мосты, в роде того, который в настоящее время идет от Троицких ворот к Манежу. На том мосту, который шел от Спасских ворот и назывался «Спасским мостом», находились по бокам книжныя лавки. В конце лавок на правой стороне, идя от Спасских ворот, в разстоянии сажен 15 от самих ворот, было обширное здание в два этажа с хорами в 5 сажен в квадрате, которое называлось «Библиотека». Это здание помечено на плане 1729 года и на глазомерном плане 1738 года. Невдалеке от этого книжнаго рынка находился знаменитый «Спасский Крестец», где собирались безработные священники и предлагали свои услуги, когда нужно было заменить кого-либо из священников ь или совершить службу в домашней церкви. На этом книжном рынке продавались рукописи, написанныя грамотными людьми, как священнаго писания, так и светскаго, а иногда даже довольно неприличныя… Но когда вопрос о расколе всколыхнул высшие круги церковнаго и политическаго правительства, то возник вопрос об ограничении права торговли книгами на Спасском мосту… Но вскоре явилась и другого рода опасность. До сведения патриарха Иоакима дошло, что многие торговые люди печатают на бумажных листах изображения Иисуса Христа, Богородицы и св. угодников, которые «ни малаго подобия первообразных лиц являют», только укор и безчиние наносят церкви и иконному почитанию. Такими изображениями обыватели украшают стены своих жилищ, как картинами, и тем умаляют значение св. икон. Кроме того, торговые люди покупают также бумажные немецкие печатные листы, на которых еритики-немцы изображаюсь Спасителя нaпoдoбиe лиц своей страны и в одеждах своестранных, немецких, а не с древних подлинников, которые обретаются у православных. Вследствие всего этого падает почитание св. икон, на что пaтpиapx обращает внимание великих государей. Это распоряжение было подтверждено синодом в 1721 году. Однако, несмотря на это, листы печатались самовольно даже во второй половине 18 столетия…. На Запади еще не угасло оригинальное смешение языческой древности с христианским учением… Боккачо называет Христа сыном Юпитера, который грабит царство Плутона. При венчании Петрарка сатиры, фавны и нимфы танцуют перед поэтом во время шествия его в храм св. Петра, где он, помолясь у алтаря, приносит в дар Аполлону свои венки…

Везде, где водворяются европейцы, они желают распространять так называемые «блага образования», всегда следуя одним и тем же методам, без малейшей попытки приспособления и не спрашивая себя, не существует ли уже там какой-нибудь другой вид обучения; все, что исходит не от них, должно считаться за ничто, за недействительное; «равенство» не позволяет различным народам и различным расам иметь свой собственный склад ума; к тому же, главное «благодеяние», ожидаемое от этого обучения теми, кто его навязывает, это, вероятно, всегда и повсюду разрушение традиционного духа. «Равенство», столь дорогое для западных людей, сводится, когда оно исходит от них, к одному только единообразию; все остальное, в нем заключающееся, не становится предметом экспорта и касается только отношений западных людей между собой, так как они считают себя несравненно выше других людей, среди которых они не делают никакого различия: к самым варварским неграм и к самым утонченным восточным людям они относятся почти одним и тем же образом, потому что они в равной мере находятся вне единственной «цивилизации», имеющей право на существование. Поэтому европейцы ограничиваются, в основном, преподаванием самых элементарных их всех своих познаний; не трудно вообразить себе, как должны их оценивать восточные люди, которым даже самое возвышенное из этих познаний кажется отличающимся как раз своей узостью и печатью довольно грубой наивности. А так как народы, которые имеют свою собственную цивилизацию, оказываются неподдающимися этому столь превозносимому образованию, тогда как народы без культуры переносят его гораздо более покорно, то западные люди не далеки от того, чтобы считать вторых выше первых; они отдают дань уважения, по крайней мере, относительного, тем, кого они считают способным «возвыситься» до их уровня, хотя бы это было после нескольких веков режима «обязательного начального образования». К несчастью, то, что западные люди называются «возвыситься», те, кого это касается, назвали бы «падением»; именно так думают все восточные люди, даже если они этого не говорят и предпочитают, как это чаще всего и бывает, закрыться в полном пренебрежения молчании, оставляя западному тщеславию свободно интерпретировать свою позицию, как им будет угодно, настолько это их мало интересует.

Неудивительно, что перечень изучаемых дисциплин, согласно педагогическим принципам бусидо, был таков: владение мечом, стрельба из лука, джиу-джиутсу или явара, верховая езда, владение копьем, тактика, каллиграфия, этика, литература и история...[ ] Кого-то может удивить то, что в этом перечне отсутствует такой ожидаемый в программе подготовки воина предмет, как математика. Её отсутствие объясняется тем, что для ведения войны в эпоху феодализма не требовалось математической точности. Но, кроме того, вся подготовка самурая не способствовала усвоению численной премудрости.

Греки, поклоняясь богам, поднимали глаза к небу, и их молитва была созерцанием. Римляне покрывали голову - их молитва была размышлением

И я думаю, что широкое пьянство, которому предаются христианские народы ( в отличие от трезвых магометан, буддистов и евреев), всего больше похоже на религию врага Христова (в отличии от сатанизма - прим. автора). Пусть в этой непризнанной религии нет определенного ритуала, но зато есть крайняя убежденность и жар последователей. Недаром алкоголь получил название духа (spiritus): первые, кто открыли его, были твердо убеждены, что материальное тело не могло бы столь могущественно влиять на душу другого человека. Они думали, что спирт - это демоническая сила, с которою как с таковой нужно быть крайне осторожным. И в этом они были как нельзя более правы.

Если это зависит от тебя, то зачем ты делаешь это? Если от другого, то к кому ты обращаешься с упреками? К атомам или богам? И то, и другое достойно безумца. Ни на что не следует сетовать. Если можешь, исправь того, кто действует, если не можешь, исправь хотя бы само дело. Если же и это для тебя невозможно, то какой для тебя прок в сетованиях? Зря ничего не следует делать.

«Ты можешь сделать мне одолжение?» – спросил он Жан-Клода. «Если смогу». «Можешь купить мне револьвер?»

...западные люди придают чрезмерное значение деятельности небольших шумливых меньшинств, образованных из людей, которых их собственные соотечественники часто полностью игнорируют или, во всяком случае, не испытывают ни малейшего уважения. Мы имеем в виду тех некоторых индивидов, воспитанных в Европе или в Америке и встречающихся в большем или меньшем количестве во всех восточных странах, которые, потеряв из-за этого образования традиционное направление и забыв о своей собственной цивилизации, верят, что делают добро, афишируя самый крайний «модернизм». Эти «молодцы» Востока, как они себя называют сами, чтобы лучше обозначить свои тенденции, никогда не смогут приобрести реального влияния у себя дома; иногда их используют без их ведома для той роли, о которой они и не подозревают, а это сделать тем легче, чем серьезнее они сами себя воспринимают; но бывает также, что, вновь вступая в контакт со своей расой, они мало-помалу отрезвляются, отдают себе отчет в том, что их самомнение было вызвано невежеством, и заканчивают тем, что снова становятся восточными людьми. Эти группы людей представляют незначительные исключения, но поскольку они производят некоторый шум вовне, то они привлекают внимание западных людей, которые, естественно, рассматривают их с симпатией, и которых они заставляют забыть о молчаливом большинстве, в глазах которых эти группы совершенно не существуют. Настоящие восточные люди совсем не стремятся, чтобы их знали заграницей; этим объясняются довольно странные ошибки; мы часто бываем поражены легкостью, с которой принимаются в качестве подлинных представителей восточной мысли некоторые писатели, лишенные компетенции и полномочий, иногда даже находящиеся на содержании европейских властей и выражающие почти только западные идеи; поскольку они носят восточные имена, то им охотно верят на слово, а так как сравнивать не с чем, то исходя из этого, всем их соотечественникам приписывают концепции и мнения, присущие только им самим и часто являющиеся антиподами восточному духу; разумеется, их продукция предназначена строго для европейской или американской публики, а на Востоке о них никто никогда не слышал

Математика, рассматриваемая правильно, обладает не только истиной, но и высшей красотой – красотой холодной и аскетичной, подобной красоте скульптуры, без обращения к какой-либо части нашей более слабой природы, без великолепных атрибутов живописи или музыки, но возвышенно чистой и способной к суровому совершенству, которое может показать только величайшее искусство. Истинный дух восторга, экзальтации, ощущения себя чем-то большим, чем Человек, который является пробным камнем высшего совершенства, можно найти в математике так же верно, как и в поэзии. Лучшее в математике заслуживает не просто изучения как задачи, но усвоения как части повседневной мысли и представления уму снова и снова с постоянно обновляющимся воодушевлением.