архивная папка

проснулся ни свет ни заря, чтобы отправиться на орнитологическую прогулку в парк Александрия добирался до туда почти два часа и в итоге решил сепарироваться от компании. слишком было красиво и хорошо, чтобы не побыть одному и никого не слушать

по дороге в деревню начал читать книгу Жизнь в пограничном слое: Естественная и культурная история мхов, Робин Уолл Киммерер, и не мог себя уже остановить очередное медитативное чтение, от которого в процессе испытывал щемящую нежность, переходящую в некий терапевтический эффект подобное, но не совсем, было и от чтения текста Лонг Литт Вун Путь через лес: О грибах и скорби. оба текста тесно связаны жанрами, но то, как Киммерер через изучение микромира мхов, метафорически вплела в них образ жизни, нашло во мне более глубокий отклик

хаотичность будничной недели во вторник побывал на балете Дон Кихот в Мариинском театре; вечер среды посвятил теме пения птиц: лекция от Школы природоведения и образовательного проекта СосныЕлиШишки; сегодня с утра заглянул к ребятам на открытие новой кофейни, а сейчас уже еду в деревню — спустя целый месяц! ps справочник растений острова Новой Голландии был приобретён в пространстве Сообщество

читаю книгу невероятной красоты, и дело не только во внешнем виде, но в самом тексте. во многом это заслуга переводчицы Елизаветы Бекетовой: её литературный слог изящен и вместе с тем лаконичен, читается свежо и современно, а ведь переводу больше века! сюжет повести увлекает ничуть не меньше: нравится как закручена фабула, интересно наблюдать за перипетиями героев и развитием их чувств, а исход событий всё ещё кажется непредсказуемым фрагмент: Тебе кажется, что ты додумался до истинной правды, а мне кажется, что ты сошел с ума; ты страдаешь, мучишься, а я смотрю на тебя и удивляюсь. Дружба хорошая вещь и годится для поддержки; но когда приходит такой горький час, когда всего сильнее нужно на нее опереться, она ускользает. В худшие минуты душа всегда одинока.

спустя несколько попыток, решил остановиться на этом варианте. по левой стороне можно разглядеть каменные грядки, подальше стоит баня , а по центру сам дом. но все внимание устремляется, конечно, на дугообразные солнечные треки впечатляет, что в кадр попали дни летнего и зимнего солнцестояния, а там, где линии прерываются, означает, что день был облачным или вовсе пасмурным. не ожидал, что кадр выйдет завораживающим экспозиция: 375 дней

в марте поднимались на церковь Святого Иоанна Предтечи, она же Чесменская. в архиве сохранилась небольшая часть фото и видео цель посещения та же — установка соларографических камер были ещё в Академии художеств имени Ильи Репина / писал здесь небольшую заметку, в тот период был приболевшим / и поднимались на крышу Дома Зингера с видом на Казанский собор. такие дела

в феврале прошлого года ввязался в одну занимательную авантюру. моя подруга предложила принять участие в установке самодельных камер для фиксации траектории движения солнца по небу. этот вид фотографии имеет название как соларография (съемка с помощью пинхол-камер / камера-обскура) установка велась на территории Никольского собора и начали мы с колокольни. основное количество камер осталось именно там, так как весь кругозор был в нашем распоряжении. а дальше в обиход пошли деревья, ограждения и балкон самого собора с видом на колокольню к слову, камеры провисели вплоть до солнцестояния и ни одна из них не упала и не была снята кем-то сейчас сижу за проявкой одного снимка с видом на мою деревню. эта камера снимала солнечные треки на протяжении целого года. выходит весьма воодушевляюще

в феврале прошлого года ввязался в одну занимательную авантюру. моя подруга предложила принять участие в установке самодельных камер для фиксации траектории движения солнца по небу. этот вид фотографии имеет название как соларография (съемка с помощью пинхол-камер / камера-обскура) установка велась на территории Никольского собора и начали мы с колокольни. основное количество камер осталось именно там, так как весь кругозор был в нашем распоряжении. а дальше в обиход пошли деревья, ограждения и балкон самого собора с видом на колокольню к слову, камеры провисели вплоть до солнцестояния и ни одна из них не упала и не была снята кем-то сейчас сижу за проявкой одного снимка с видом на мою деревню. эта камера снимала солнечные треки на протяжении целого года. выходит весьма воодушевляюще

вчерашнее бегство из удушающе жаркого города в Екатерининский парк ради неспешных прогулок и созерцаний природы по завершении прогулки — зайти в трапезную Манна, находящуюся в Евангелической-лютеранской церкви Воскресения Христова, за вкусной пиццей и десертами

17:21 // зачитываюсь Тессоном; на полях фиксируются маргиналии; синхронно выписываю в дневник бессвязные мысли; пью эспрессо-тоник. и радуюсь солнцу! фрагмент: «Для меня он символ определенного типа человека — отшельника»

на прогулке познакомился с чудо-ласковым Джеком, которому год и девять месяцев. чуть позже вышел из дома его хозяин. рассказал, что Джека в год подстрелили какие-то нелюди, но, благо, всё обошлось дом у них в лесочке, в двух шагах от речки. напротив — старый дом с неровным рельефом и прудом. в момент, когда я рассматривал его, сзади подкрался Джек. славная была встреча. время там как будто остановилось — такое место за сегодня ещё были услышаны и увидены: зарянка, зяблик, чёрный дрозд, пеночка-теньковка, белая трясогузка и белобровик

фрагменты каждодневных чтений. с приходом теплоты их становится всё больше на открытом воздухе

короткие заметки после прогулки. наблюдал за зябликами, пёстрыми дятлами, белобровиком, чёрными и певчими дроздами и зарянкой. и удалось расслышать седого дятла, пеночку-теньковку и вяхирей

кроме ежедневного чередования дурного настроения со стабильно-допустимым, увлёкся рассказами и повестями великой Александры Михайловны Коллонтай. в основе историй — женщины, чьи попытки найти гармонию между любовью, работой и призванием неизбежно приводят к бытовым конфликтам искренне восхищаюсь Коллонтай, её стремлением оставить след в писательском ремесле, используя его как важнейший инструмент для продвижения своих идей и формирования «нового человека» из писем к Зое Шадурской (1920-е годы) / в период, когда в письмах и дневниковых записях Коллонтай описывает душевную пустоту, невозможность писать из-за партийной цензуры и утрату веры в силу литературного слова: «Знаешь, почему я молчу? У меня внутри выжженная земля. Чтобы писать книги, нужно верить в то, что твои слова что-то изменят. А я сейчас чувствую, что моё перо заржавело от политики. Всё, что я выпускаю в свет, кажется мне мёртвым, едва оно коснётся бумаги» в итоге Коллонтай стала истинным «голосом» эпохи революционных перемен начала XX века

тем временем я вернулся в город. из хороших вестей — начал читать чудесную книгу Генри Уильямсона Выдра по имени Тарка / пока тянет к историям о природе и животных в издании 1979 года присутствуют сюжетные иллюстрации Чарлза Фредерика Танниклиффа, который иллюстрировал сезонные заметки Э. Л. Гранта Уотсона. красота! фрагмент: … он ни с кем не желал делиться своей добычей и, когда мать подошла посмотреть, что он делает, закричал: «Исс-исс-ик-янг!» — извечная угроза всех куньих, означающая в переводе на человечий язык: «Уходи прочь, не то я выпью твою кровь!»

в процессе дочитывания сборник новелл Оливковая ветка. по такому случаю ушёл к речке, до которой не мог дойти всю неделю, там же, наконец-то, услышал и разглядел на дереве пёстрого дятла. следом услышались буроголовая гаичка и длиннохвостая синица. и с далека был распознан седой дятел, но не уверен, что это был он. такие дела а что касаемо сборника, то в нём всё замечательно: ирония, юмор, встречи с людьми разных культур/традиций, попытки найти общий язык с ними. среди всех поднятых тем обнаруживается общая связь — гастрономическая любовь. и тут всплывают в памяти герои Рёко Секигути из её путевых заметок в Бейруте, в которых они делились семейными рецептами различных блюд и спорили, к какому народу относятся те или иные специи… очень своевременно книга попала в руки: поддерживающие, добрые истории о людях с лёгкой грустью

сегодня была небольшая прогулка по давним детским местам. хотел дойти до речки, но издали заметил двух рыбаков. решив не отвлекать их, сместил траекторию маршрута блуждая по поросшей местности, встретил мозаику на разрушенном здании. всё это остатки советских времен. недалеко оттуда случайно нашел чехословацкую плитку того же времени. телефон сел в самый неподходящий момент, поэтому не успел отснять некоторые кадры и, конечно же, без наблюдений за птицами и их пением не обошлось. за эту короткую прогулку встретил и услышал вот этих пернатых: • зяблик / common chaffinch • зарянка / european robin • ворон / common raven • чёрный дрозд / eurasian blackbird • лазоревка / eurasian blue tit

на закате дня, пока топится баня, решил зафиксировать в заметках фрагмент наблюдений, возникшие в процессе сегодняшнего чтения

тихие и спокойные дни в деревне. дочитан Римский зоопарк франко-швейцарского писателя Паскаля Яновьяка, который своевременно вписался в весенний сезон чтений исторические факты в сочетании с воображением нынешнего мира — мое любимое сочетание. довольно меланхоличное повествование о событиях, связанных с зоопарком через призму ХХ века, на которые автор не в силах уже повлиять, но дает себе волю на размышления о возможности_попытках слияния вечности города и дикой природы, создавая их имитацию, сводящую к постепенному упадку

магнетические тексты Вирджинии Вулф продолжают обволакивать и уносить вниз по течению… а я и не сопротивляюсь. в этот раз начал с Мемуарного клуба — три коротких автобиографичных эссе, которые ВВ читала для Старого Блумсбери. в них, не изменяя себе, она пишет о моментах бытия: где-то болюче, где-то с иронией и тревожностью. все это выглядит, как мерцающие вспышки подсознания самой ВВ, в котором становимся свидетелями сборник Быть больным начинается с типичного витиеватого для Вулф языка, исследуя телесный недуг вне расхожего понятия феномена болезни. второе эссе Записки из комнат больных написала мать ВВ — Джулия Стивен. исходя из этих чтений образуется представление насколько разными были две эти женщины в патриархальном мире ps лучшее, что могло произойти — стать обладателем уникального и масштабного тома писем великой Вирджинии Вулф. перевел и издал великолепие Александр Русинов / сборник Мемуарного клуба также переводился им для Ad Marginem