Схоларий | Петр Пашков

«Крестный ход идёт, ад трепещет» — так сообщает нам хоругвь.

«У меня в Москве – купола горят! У меня в Москве – колокола звонят! И гробницы в ряд у меня стоят, – В них царицы спят, и цари. И не знаешь ты, что зарей в Кремле Легче дышится – чем на всей земле!..» — Цветаева

«Книги здешние на Руси не прямы, иные книги переводщики перепортили, не умели их переводити, а иные книги писцы перепортили, ино их надобно переводити». Судные списки Максима Грека и Исака Собаки / Изд. подгот.: Н. Н. Покровский. М., 1971. С. 110

Юлиан и Либаний рассказывают о воспитательном значении классиков — в данном случае Гомера и Демосфена. Это очень характерная эллинская (со времён ещё Исократа) уверенность в том, что παιδεία вообще, а особенно Ὁμηρικὴ παιδεία делает человека не просто образованнее, не просто начитаннее, а именно нравственно лучше. Если позволите, это что-то вроде нашей «интеллигентности» — нравственного хабитуса, который приобретается благодаря гуманитарному образованию. Интересно, что христиане отчасти от этого всего отмежевались, но только отчасти: что такое слово св. Василия «К юношам» или многочисленные тексты св. Григория Богослова о нравственном значении образования? *** «Затем Гомер сводит [Ахиллеса и Агамемнона], уже раскаявшихся, друг с другом в собрании, и сын Фетиды восклицает: “Царь Агамемнон! полезнее было бы, если бы прежде Так поступили мы оба...” (Il. XIX 56) Затем [Гомер повествует], как Ахиллес проклинает причину их ссоры и перечисляет бедствия, причинённые собственным гневом, а царь винит в них Зевса, Судьбу и Эриду. Тем самым, я полагаю, используя представших перед нами, как на сцене, мужей в качестве примера (ὥσπερ εἰκόσι), Гомер преподает урок. Он учит, с одной стороны, царей ничего не делать из гордыни, знать меру насилию и не поддаваться гневу, словно горячий конь, который понёс, не сдерживаемый ни удилами, ни возничим; с другой же, он предостерегает полководцев, чтобы они переносили царскую опалу без негодования, с самообладанием и спокойно, чтобы потом всю жизнь не раскаиваться. Когда я размышляю об этом, дорогой мой государь, я вижу, что ты на деле показываешь, что воспитан Гомером (τὴν Ὁμηρικὴν παιδείαν), и стремишься всячески и облагодетельствовать всех вообще, и лично нас ценишь...» Julian. The Heroic Deeds of Emperor Constantius, or On Kingship, 49C-50C // The Works of the Emperor Julian. L.; N. Y., 1913. Vol. 1. P. 132-134 *** «... а то богатство Демосфена, которое он запас в своей душе... Само по себе образование (παρ’ αὐτῶν τῶν λόγων), наверное, сделает его добрым и умеренным... А тот, кто считает своим долгом делать города счастливыми, кто радуется, когда меч лежит без дела, кто украшает города великолепными постройками и служит Музам... кем и счесть его, как не философом?» Libanius. Epistula 1261. 1, 4 // Libanii Opera. Rec.: R. Foerster. Vol. 11. P. 338-339

Добрый и прекрасный Эразм (читаем его со студентами) рассказывает о счастье и радости во вступлении к Евангелию: «Всем смертным присуще врожденное стремление к счастью. Именно счастье некогда обещали те, кто отличался в какой-нибудь мирской премудрости: одни через издание законов, другие — через преподавание наставлений о том, как правильно жить. Но поскольку они были людьми, то не смогли дать того, что обещали, ведь сами не знали, ни в чем состоит истинное счастье для человека, ни где оно обретается. Поэтому и вышло так, что вместо счастья истинного они привязались к какому-то обманчивому подобию счастья (felicitatis imaginem), а затем своё заблуждение распространили на других, одновременно обманываясь и обманывая. Итак, и законодатели, и философы принесли [роду человеческому] какое-то своё благовестие, но отчасти пустое и обманчивое, отчасти разбавленное и бессильное. Более достоверное и основательное благовестие было дано Моисеем и пророками, но только одному народу и, сообразно с тогдашним временем, облечено в образы и тени; оно только готовило к познанию истины, а для дарования совершенного спасения достаточной силы не имело, хотя и подводило к нему, как по ступеням, так что Божественная премудрость воспроизводила природу, которая словно за руку ведет нас от познания вещей видимых к познанию невидимого. И всё же это их благовестие содержит больше пугает, чем обещает радости: оно скорее изобличило человеческую злобу, чем очистило её; скорее обрушило на души человеческие могущество Божие, чем возвестило им Его милосердие и благость; больше внушило ужаса, чем любви. Ведь когда благодаря Закону люди узнали, что за грех они будут повинны наказанию, а от грехов воздержаться не могут, и вместе с тем поняли, что суда Бога, сурового мстителя, не может избежать никто, — что им оставалось, кроме как трепетать, ужасаться и отчаиваться? А кто может любить того, перед кем испытывает ужас? Далее, ужас перед божественной справедливостью, хотя и бывает началом спасения — как горькое лекарство, от которого содрогается всё тело человека, есть начало здоровья, — всё же не обеспечивает человеку полного счастья. Милость и благотворение — вот чем приобретается любовь. Любовь к Богу делает счастливым. Итак, когда весь мир был так или иначе приготовлен вещаниями пророков, а также Моисеевыми заповедями и прообразами, в эти-то последние времена и было дано то истинно радостное Евангелие, которое нужно с любовью принять всем, потому что оно не только иудеям, но и всем народам мира даром несёт отпущение всех грехов. А чтобы никто не сомневался в верности обещанного, обетование дает Сам Бог, а не какой-нибудь человек. И благовестник теперь — не Моисей и не кто-то из пророков, а Сам Сын Божий Иисус Христос, Который ради нашего спасения сошёл с небес и облачился в нашу смертную плоть, чтобы, будучи невинным, через крест и смерть Свою даровать, не требуя ничего взамен, невинность и жизнь всем, кто, веруя Его обетованиям, возложит бы на Него всю свою надежду. Ибо Бог, по природе милосердный и благодетельный, пожелал таким образом явить Свою высочайшую и неоценимую благосклонность к человеческому роду, больше которой нельзя пожелать и не следует ожидать. Он не мог послать вестника достойнее Собственного единородного Сына; большей благости не мог явить, чем прощая, не требуя взамен ничего, ради одной только веры, всем и все грехи, сколь бы многочисленны и тяжки они ни были; и через Духа Своего усыновляя прежде бывших рабами дьявола в сонаследие Сыну Своему, через Которого Он даровал нам всё, что на небесах и что на земле. А поскольку не могло быть вести радостнее этой, она по полному праву называется Евангелием — Благовестием». *** Desiderius Erasmus. Paraphrasis in Evangelium Marci, I 1 / Ed. E. R. Floyd. 2024. P. 19-21

«Преста́вльшися отъ земли́, Бо́гу предста́ла еси́, Богоро́дице, отъ Бо́га ника́коже отлуче́на бы́вши николи́же отъ утро́бы ма́тере». «Τῷ Θεῷ προσῆλθες, τοῦ Θεοῦ μηδαμῶς, ἡ ἐκ μήτρας χωρισθεῖσα μηδέποτε, Θεοτόκε μεταστᾶσα ἀπὸ γῆς». «Покинула землю и предстала Богу Ты, Богородице, никогда от утробы матери Твоей не бывшая отлученной от Бога».

Перечитываю сейчас «Историю» Фукидида. Удивительно, насколько многим мы обязаны христианскому Откровению и каков оказывается мир классической Греции, мир людей утонченных, образованных, смелых, но уже не верящих в старые священные законы (как у Эсхила) и не имеющих никакой высшей цели, помимо преобладания своей политической партии и своего полиса. *** Итак, в 427 г., в разгар войны между Афинами и Спартой, Афины подавили попытку Митилины (главного полиса на о. Лесбос) переметнуться из Афинского морского союза в Пелопоннесский союз. После победы народное собрание приняло решение казнить всех граждан Митилины: «В раздражении народ решил казнить не только пленников, присланных в Афины, но также всех взрослых митиленцев на острове, детей же и женщин продать в рабство» (Thuc. Hist. III 36 2) Затем гражданам стало как-то не по себе, «...на следующий день афинян охватило нечто вроде раскаяния... их вчерашнее решение, обрекавшее на гибель не только виновных, но и весь город, показалось им жестоким и чрезмерным» (III 36 3-4) Было назначено повторное обсуждение, и вот оно-то и произвело на меня впечатление. Первым выступал Клеон, сторонник истребления митилинцев. Он рассуждает в духе Realpolitik: да, казнить митилинцев несправедливо; но и подчинять себе половину полисов Эллады тоже несправедливо, однако афиняне это делают. Если поступать справедливо и милосердно, то надо отказаться от великодержавных амбиций, а значит следует просто убить митилинцев потому, что афиняне это могут и должны доказать свою власть. «...если вы все-таки намерены, не заботясь о справедливости, властвовать, то вам ничего не остается, как покарать их на таком же основании. Иначе вам придется отказаться от господства над союзниками и мирно красоваться своим великодушием» (III 40 4). Отвечает ему Диодот, вроде бы умеренный оратор, выступающий против массового истребления людей... Но только он вовсе не считает, что надо проявлять милосердие или хотя бы думать о справедливости. Нет, просто геноцид невыгоден: «...если бы я и счел проступок митиленцев до некоторой степени простительным, то не просил бы пощады для них, раз это нам во вред... Мы, однако, не ведем против них судебного процесса и должны рассуждать здесь не о справедливости, а о том, как нам полезнее в наших же интересах поступить с ними» (44 2-4). В итоге афиняне спокойно и целесообразно перебили около тысячи человек, а остальных решили оставить в живых, чтобы не лишить себя доходов с Лесбоса и не подтолкнуть будущих повстанцев к более ожесточённому сопротивлению. *** Что произвело на меня особое впечатление: i. Нормальность всего происходящего. Св. Феодосий Великий устроил побоище после беспорядков в Фессалонике — и его за это обличал свт. Амвросий Медиоланский, вынудил его к публичному покаянию. Здесь массовую казнь обсуждают как вопрос о ценах на яйца. ii. Есть эмоциональная реакция народного собрания (казнить целый город страшно). Но совсем нет осмысленного ораторами чувства хотя бы эллинской солидарности с митилинцами. Нет такой осознанной ценности, нет такой идеи. Сравните с реакцией Алексея Комнина на предложение казнить пленных «варваров» печенегов: «“Скифы – те же люди; враги тоже достойны сострадания. Я не знаю, о чем ты только думаешь, болтая это!”. Затем Алексей с гневом прогнал продолжавшего упорствовать Синесия» (Alex. VIII 6.18). iii. Очень слаба связь между религией и этикой. Как боги посмотрят на расправу с невинными людьми? Это вообще не занимает ни Клеона, ни Диодота. При этом впоследствии народное собрание будет казнить и изгонять афинских же флотоводцев за то, что они оставляли павших без погребения. *** Я это, конечно, не к тому говорю, чтобы развернуть классическое противопоставление и сказать, что, мол, христианская Византия была золотым векрм, а Афины Перикла — тёмным. Но всё-таки именно христианское Откровение дало нам хотя бы разумное и сознательное понимание того, почему человеческая жизнь имеет ценность...

Затем Алексей с гневом прогнал продолжавшего упорствовать Синесия» (Alex. VIII 6.18). iii. Очень слаба связь между религией и этикой. Как боги посмотрят на расправу с невинными людьми? Это вообще не занимает ни Клеона, ни Диодота. При этом впоследствии народное собрание будет казнить и изгонять афинских же флотоводцев за то, что они оставляли павших без погребения. *** Я это, конечно, не к тому говорю, чтобы развернуть просвещенческое противопоставление и сказать, что, мол, христианская Византия была золотым веком, а Афины Перикла — тёмным. Но всё-таки именно христианское Откровение дало нам хотя бы разумное и сознательное понимание того, почему человеческая жизнь имеет ценность...

Перечитываю сейчас «Историю» Фукидида. Удивительно, насколько многим мы обязаны христианскому Откровению и каков оказывается мир классической Греции, мир людей утонченных, образованных, смелых, но уже не верящих в старые священные законы (как у Эсхила) и не имеющих никакой высшей цели, помимо преобладания своей политической партии и своего полиса. *** Итак, в 427 г., в разгар войны между Афинами и Спартой, Афины подавили попытку Митилины (главного полиса на о. Лесбос) переметнуться из Афинского морского союза в Пелопоннесский союз. После победы народное собрание приняло решение казнить всех граждан Митилины: «В раздражении народ решил казнить не только пленников, присланных в Афины, но также всех взрослых митиленцев на острове, детей же и женщин продать в рабство» (Thuc. Hist. III 36 2) Затем гражданам стало как-то не по себе: «Итак, афиняне отправили к Пахету триеру сообщить решение народа и приказ немедленно покончить с митиленцами. Однако на следующий день афинян охватило нечто вроде раскаяния. После спокойного размышления их вчерашнее решение, обрекавшее на гибель не только виновных, но и весь город, показалось им жестоким и чрезмерным» (III 36 3-4) Было назначено повторное обсуждение, и вот оно-то и произвело на меня впечатление. Первым выступал Клеон, сторонник истребления митилинцев. Он рассуждает в духе Realpolitik: да, казнить митилинцев несправедливо; но и подчинять себе половину полисов Эллады тоже несправедливо, однако афиняне это делают. Если поступать справедливо и милосердно, то надо отказаться от великодержавных амбиций, а значит следует просто убить митилинцев потому, что афиняне это могут и должны доказать свою власть. «Ведь если они восстали по справедливости, то вы не вправе господствовать над ними. Но если вы все-таки намерены, не заботясь о справедливости, властвовать, то вам ничего не остается, как покарать их на таком же основании. Иначе вам придется отказаться от господства над союзниками и мирно красоваться своим великодушием» (III 40 4). Отвечает ему Диодот, вроде бы умеренный оратор, выступающий против массового истребления людей... Но только он вовсе не считает, что надо проявлять милосердие или хотя бы думать о справедливости. Нет, просто геноцид невыгоден: «...если бы я и счел проступок митиленцев до некоторой степени простительным, то не просил бы пощады для них, раз это нам во вред... если Клеон особенно настаивает, что смертная казнь (если мы ее постановим) будет целесообразной мерой и в будущем обеспечит нас от восстаний союзников, то и я, исходя из целесообразности для будущего, решительно утверждаю обратное... Мы, однако, не ведем против них судебного процесса и должны рассуждать здесь не о справедливости, а о том, как нам полезнее в наших же интересах поступить с ними» (44 2-4). В итоге афиняне спокойно и целесообразно перебили около тысячи человек, а остальных решили оставить в живых, чтобы не лишить себя доходов с Лесбоса и не подтолкнуть будущих повстанцев к более ожесточённому сопротивлению. «Остальных митиленцев, отосланных в Афины Пахетом, как наиболее виновных в восстании, афиняне по предложению Клеона казнили (их было немного больше 1000)» (50 1). *** Что произвело на меня особое впечатление: i. Нормальность всего происходящего. Св. Феодосий Великий устроил побоище после беспорядков в Фессалонике — и его за это обличал свт. Амвросий Медиоланский, вынудил его к публичному покаянию. Здесь вопрос о массовой казни обсуждается просто как проблема политической тактики. Особенно выразительно, если учесть, что перед нами не стенограмма, а составленные Фукидидом по мотивам реальных событий типизированные речи. ii. Есть эмоциональная реакция народного собрания (казнить целый город страшно). Но совсем нет осмысленного ораторами чувства хотя бы эллинской солидарности с митилинцами. Нет такой осознанной ценности, нет такой идеи. Сравните с реакцией Алексея Комнина на предложение казнить пленных «варваров» печенегов: «“Скифы – те же люди; враги тоже достойны сострадания. Я не знаю, о чем ты только думаешь, болтая это!”.

Интересно, что памятник Пушкину (тот самый, который с речью митр. Макария и который «всемирная отзывчивость русской души») открывали как раз в окружении трехцветных бело-сине-красных петровских флагов. Насколько я понял, в том числе на это Александр III откликнулся своим решением украшать города именно этим флагом, который затем при св. Николае Александровиче окончательно стал государственным. Так что Пушкин настолько «наше всё», что даже флаг у нас пушкинский.

Любопытное. В некоторых антилатинских рукописных сборниках XVII в. можно встретить описание эпизода из полемики Иоанна Грозного с Антонио Поссевино (1582 г.), когда царю пришлось объяснять иезуиту, кто такой «Поламас», то есть свт. Григорий Палама. Интересно, что свт. Марк Эфесский, очевидно, был обоим собеседникам более понятен. В распоряжении Иоанна Грозного мог быть славянский перевод сочинения свт. Григория Паламы против Иоанна Векка -- видимо, он на него ссылался в полемике и благодаря этому сочинению и знал о святителе. *** «А когда папский посланник Антоний Посевинус спросил царя и великого князя всея Руси Иоанна Васильевича о том, что такое "Поламас", царь Иоанн ответил ему так: "Поламас -- это Григорий, архиепископ Солунский, святой, с которым латиняне много спорили о Святом Духе; латиняне одинаково относились к нему и Марку Эфесскому и воздвигли против них вражду"..» «Егда бысть вопрошение к царю и великому князю Иванну Васильевичю всея Русии от папы посланика от Антония Посивинуса о том, что есть Поламас, к нему же ответ царя Иванна сицев: Поламас есть Григорий архиепископ Селунский, муж свят, с ним же латыни много прение имели о Святем Дусе и с Марком Ефесским его совокупиша во единомыслие, и брань на них латыни воздвигошя...» *** Ркп. РНБ. Солов. № 87. Л. 1 об.

Поступить на бюджет уже нельзя, а учиться в ПСТГУ бесплатно — можно. 7 августа во всех вузах выложили приказы о зачислении на бюджет. К сожалению, сейчас многие абитуриенты с высокими баллами часто не попадают на бюджетные места — конкурс высокий, а система ранжированных списков похожа на гонку с закрытыми глазами — оценить свои шансы на поступление очень сложно. 📌 В Свято-Тихоновском университете у студентов есть уникальная возможность учиться на внебюджетном месте бесплатно или оплачивать лишь часть обучения (со скидкой 60% или 80%). Это возможно за счет средств Свято-Тихоновского фонда. Попасть в протокол фонда можно, подав документы на внебюджетное место и предоставив документы, подтверждающие ваше право на участие в программе фонда. БАКАЛАВРИАТ Образовательные программы, на которые еще можно подать документы: 🔹Теология: библейское и святоотеческое богословие 🔹Теология: вероучение и история Церкви 🔹Теология: богословие в истории Церкви (вечерняя и заочная) 🔹Религиоведение 🔹Социология: современные теории и полевые исследования 🔹Социальная работа (очная и дистанционная) 🔹Педагогика 🔹Церковное шитье (подача до 14 августа) 🔗 Подробнее об условиях программы можно посмотреть на сайте ПСТГУ. МАГИСТРАТУРА До 19 августа можно подать документы в наши магистратуры. Это 16 программ по теологии, филологии, философии, религиоведению, педагогике, истории искусства и не только. Бюджетные места, льготы по оплате, академическая программа «Магистратура+Аспирантура». 🔗 Подробнее здесь 🔴🔴🔴 Делитесь этим постом с теми, кто потерялся в сложном процессе зачисления. Еще есть шанс получить прекрасное фундаментальное образование бесплатно!

У Фукидида описывается последнее посольство спартанцев к афинянам перед началом Пелопоннесской войны; после долгого обмена взаимными претензиями и обвинениями спартанцы выдвигают единственное требование к Афинам (зато какое!): фактически отказаться от гегемонии и вмешательства в дела иных городов. Λακεδαιμόνιοι βούλονται τὴν εἰρήνην εἶναι, εἴη δ’ ἂν εἰ τοὺς Ἕλληνας αὐτονόμους ἀφεῖτε «Лакедемоняне желают мира, и мир возможен, если вы дадите эллинам жить по их собственным законам» (Thuc. Hist. I 139.3) *** Чуть дальше Перикл в своей речи, призывая афинян не уступать требованиям Спарты, возмущается: ...οἱ δὲ τελευταῖοι οἵδε ἥκοντες καὶ τοὺς Ἕλληνας προαγορεύουσιν αὐτονόμους ἀφιέναι... «И наконец, вот эти люди приходят и приказывают нам дать эллинам жить по их собственным законам!..» (Thuc. Hist. I 140.3) *** Возмутительно, они хотят, чтобы мы оставили остальных эллинов в покое!..

Введение в теологическую проблематику. КПК Дорогие друзья, группа дружественных социологов попросила нас сделать для них краткий курс повышения квалификации по тому, что такое богословие/теология, что в ней сегодня делается, и какие тут с социальными науками могут быть связки. К ним можно присоединиться! Я вызвался такой организовать и вот что получилось: 🔽https://pstgu.ru/faculties/additional/about/programms-fdo/vvedenie-v-teologicheskuyu-problematiku-v-sotsialnykh-issledovaniyakh/ Собственно, всякие описания излишни, достаточно расписания:

1. И. В. Забаев. Почему для социологии важен богословский дискурс 2. диак. Николай Антонов, И. В. Палюткин. Богословие социального действия: 14 слово свт. Григория Богослова 3. диак. Николай Антонов. Теология как научная специальность 4. диак. Николай Антонов. Актуальные проблемы богословия 5. прот. Павел Хондзинский. Проблема языков богословия 6. диак. Евгений Лютько. Как изучают Церковь? 7. прот. Николай Емельянов. Современная церковная жизнь 8. прот. Константин Польсков. Богословский метод

🔘с сентября по декабрь раз в две недели 🔘5 100 р. Подать документы на этой странице по одноименной кнопке: 🔽https://pstgu.ru/faculties/additional/about/programms-fdo/vvedenie-v-teologicheskuyu-problematiku-v-sotsialnykh-issledovaniyakh/ Расскажите об этом потенциально заинтересованным, пожалуйста!

В фильме Кристофера Нолана «Одиссея», казалось бы, сохранены почти все эпизоды «приключений  Одиссея», отциклопа до истребления женихов. Это красивая история. И все же это история Нолана, а не Гомера, Гомеру едва ли не противоположная. Одиссей Нолана, как мы постепенно узнаём, сознательно не хотел возвращаться домой, потому что его мучало чувство вины за ни много ни мало гибель всей цивилизации. Именно он предложил захватить Трою, оставив на берегу моря деревянного коня с отрядом греческих воинов внутри — будто бы как дар троянцам и общим для них и греков богам. Тем самым было разрушено доверие к священным законам Зевса: гостеприимству,почитанию святынь, погребению мёртвых с честью... Обманув троянцев, Одиссей Нолана сломал сакральный порядок, которым держался мир. И женихи Пенелопы, которые в отсутствие Одиссея грабят его дом и хотят убить его сына —  лишь отдаленное эхо преступления самого героя. Ближе к концу мы узнаём, что даже «народы моря», зловещие варвары, которым предстоит сокрушить мир Бронзового века, кажется, не существуют — есть только варварство человеческой натуры, высвобожденное Одиссеем. Итак, Одиссей, чувствуя свою вину перед прежним миром, не хочет возвращаться домой. Оказавшись на острове нимфы Калипсо, он добровольно ест отнимающие память цветки лотоса, чтобы забыть свой дом и свою вину. Собственно, и прибывает на Итаку Одиссей, только чтобы истребить женихов, оставить трон Телемаху и снова отплыть в изгнание — уже с Пенелопой. При этом он не питает иллюзий: солнце Бронзового века садится. Впереди ночь. История, которую рассказывает Гомер, внешне близка этой. Там тоже в центре находится священный закон Зевса и его попрание (женихами). Только Одиссей Гомера — это не раздробленный внутренне и мучимый чувством вины человек. Это герой, «многострадальный», но полный греческого «агонального» (то есть соревновательного) духа. Даже его проступки связаны именно с избытком силы и любопытства. «Одиссея» Гомера — это, так сказать, «возвращение короля». Герой лжет и меняет маски, но конечная цель у него одна: он хочет вернуться домой, к жене и сыну, и восстановить законный порядок вещей (для такого возвращения в греческом есть термин — nostos). Недаром свою каноничную форму поэмы Гомера приобрели именно во времена, когда Греция возрождалась после катастрофы Бронзового века. Одним словом, Нолан рассказывает историю о вине и гибели законного порядка, а Гомер — о подвиге его возрождения. Недаром фильм Нолана заканчивается видом заходящего солнца, в то время как в поэме Гомера чаще всего повторяется строка «Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос», говорящая о рассвете. ✍ Петр Пашков — кандидат теологии, доцент ПСТГУ 🔭 Академия Фомы — просто о сложном в искусстве

Занимает меня в замечательном нашем византийствующем мыслителе Константине Леонтьеве любовь к «противоположным общим местам». Кажется, как будто он едва ли не четверть своих текстов пишет из любви к противоречию. Если вся публика говорит, что свобода — это хорошо, так будем наперекор ей говорить, что рабство — лучше. Все говорят, что хороша гуманность? скажем, что надо напротив, суровости в законах, да поболе. Скажут, что надо любить людей? а мы им в ответ объявим духовный «эгоизм» — надо в первую очередь о своем личном спасении думать, а люди — дело десятое. Мне в этом видится какая-то почти нарочитость. Отчасти это и понятно: в его эпоху, наверное, чтобы преодолеть эмоциональное направление всей окружающей культуры и полюбить Византию, Православие и Афон, нужно было научиться получать удовольствие от самого противления. «Пощёчина обшественному вкусу». *** Так вот, частный пример. Герцен, критикуя азиатский деспотизм и раболепие (намекая, вероятно, что это «русская душа — тысячелетняя раба» (с)), вспоминает эпизод из Геродота: «... без нравственной личности нет движения, прочности, развития. Смутное понятие чести выражалось у азиатца слепой преданностью семье, племени, касте. Помните ли вы, как Ксеркс подвергался опасности на море и кормчий объявил, что корабль грузен? Царедворцы не задумались погибнуть для спасения Ксеркса: медленно выходил каждый из рядов, приближался к царю, склонялся перед ним, потом твердыми шагами шел к борту и кидался в море. Это восточные Термопилы!..» (Несколько замечаний об историческом развитии чести // А. И. Герцен. Собрание сочинений в 30-ти тт. М., 1954. Т. 2. С. 158-159 Словом, вот он, «Восток Ксеркса» без нравственно развитых личностей. Леонтьев отзывается: «Герцен справедливо зовет это персидскими Фермопилами. Это страшнее и гораздо величавее Фермопил! Это доказывает силу идеи, силу убеждения большую, чем у самих сподвижников Леонида; ибо гораздо легче положить свою голову в пылу битвы, чем обдуманно и холодно, без всякого принуждения, решаться на самоубийство из-за религиозно-государственной идеи!» (Византизм и славянство // Леонтьев К. Н. Восток, Россия и славянство. М., 1885. Т. 1. С. 88). И вот уже выходит не «слепая преданность» азиатского раба, а осознанное самопожертвование во имя религиозной идеи (это, пожалуй, и верное наблюдение), и притом величавее «канонического» для европейской культуры подвига трёхсот спартанцев (а вот это нарочито). Да, тысячелетняя раба — но это хорошо. *** Впрочем, оба автора делают большие и глубокие выводы, обсуждая эпизод, который сам Геродот помечает как вымышленный. «Ксеркс, как говорят, сказал: “Персы! Теперь вы можете показать свою любовь к царю! От вас зависит мое спасение!”. Так он сказал, а персы пали к его ногам и затем стали бросаться в море. Тогда облегченный корабль благополучно прибыл в Азию. А Ксеркс, лишь только сошел на берег, говорят, сделал вот что. Он пожаловал кормчему золотой венец за спасение царской жизни и велел отрубить голову за то, что тот погубил столь много персов. Впрочем, этот рассказ о возвращении Ксеркса, мне думается, вообще не заслуживает доверия, в особенности в той его части, где речь идет о гибели персов» (Herod. Hist. VIII 118-119). *** Не знаю, как кому, а мне кажется, что в этой нарочитости есть надрыв, ненужный для любви ни к Византии, ни к России. Леонтьев мне часто бывает близок, но вот только за вычетом этого духа противоречия.

Оказывается, памятник Пушкину (тот самый) освящал в 1870 г. митр. Макарий Булгаков — тоже тот самый, который, по мнению Хомякова, «провонял схоластикой» и который составил и замечательную историю Русской Церкви, и до сих пор ценные пособия по догматике. *** «Мы чествуем человека-избранника, которого сам Творец отличил и возвысил посреди нас необыкновенными талантами, и которому указал этими самыми талантами особенное призвание в области русской поэзии. Чествуем нашего величайшего поэта, который понял и вполне сознал свое призвание; не зарыл в землю талантов, данных ему от Бога, а употребил их на то самое дело, на которое был избран и послан, и совершил для русской поэзии столько, сколько не совершил никто. Он поставил ее на такую высоту, на которой она никогда не стояла, и над которою не поднялась доселе. Он сообщил русскому слову в своих творениях такую естественность, простоту и вместе такую обаятельную художественность, каких мы напрасно стали бы искать у прежних наших писателей. Он создал для русских такой стих, какого до того времени не слыхала Россия, стих в высшей степени гармонический, который поражал, изумлял, восхищал современников, и доставлял им невыразимое эстетическое наслаждение, и который надолго останется образцовым для русских поэтов. Мы чествуем не только величайшего нашего поэта, но и поэта нашего народного, какими явился он если не во всех, то в лучших своих произведениях. Он отозвался своею чуткою душою на все предания русской старины и русской истории, на все своеобразные проявления русской жизни. Он глубоко проникся русскими духом, и все воспринятое им от русского народа, перетворив своим гениальным умом, воплотил и передал тому же народу в сладкозвучных песнях своей лиры, которыми и услаждал соотечественников».

[1] Письмо от И. С. Аксакова к А. С. Хомякову // Колюпанов Н. Биография Александра Ивановича Кошелева: В 2 т. М., 1889–1892. Т. 2. Приложения. С. 67. [2] Павел Хондзинский, прот. «Теология счастья» // Вестник ПСТГУ. 2014. Вып. 1 (51). С. 29. [3] Он же. «Православное учение о спасении» архимандрита Сергия (Страгородского) и его критика священноисповедником Виктором (Островидовым) и архиепископом Серафимом (Соболевым) // Вестник ПСТГУ. 2014. Вып. 2 (57). С. 108-109

Закончил сейчас и отослал в журнал статью о первородном грехе у протопресвитеров Иоаннов, Романидиса и Мейендорфа. Закончил и подумал — ну, хорошо, положим, их учение о грехопадении и спасении не соответствует тому, что написано у св. Григория Паламы или св. Николая Кавасилы по тем же поводам. Положим, это не возвращение к отцам, а богословский проект ХХ в. — переосмысление греха в терминах терапевтических (Романидис), экзистенциалистских (Мейендорф) и в целом «органических», категориях смерти и жизни. Они ведь создали вполне психологически и философски осмысленную схему: грех как удаление от жизни; «бытие-к-смерти» как наследие падения; само грехопадение как своего рода «травма», за которой следует страх и экзистенциальное отчаяние; Христова жертва как опыт преодоления смерти жизнью (так сказать Лого-терапия, почти по Франклу). Чем же мне так дорог «юридизм», что я за него так воюю? Зачем мне, чтобы Бог удалялся от грешника, а не только грешник удалял себя от Бога? Зачем мне, чтобы помимо травмы, страха и отчаяния было ещё преступление, осуждение и проклятие? Чем мне так дорог наказывающий Бог? Ведь не из чистой любви к точности цитирования же я сижу ночами и ругаюсь на Романидиса, верно? Иногда, как мне кажется, «августинистами» (сознательно беру в кавычки) или просто юридистами бывают от какого-то жестокосердия, любви к карам и наказаниям, из нарочитого антигуманизма в пику современному мiру (когда человек и сам хочет каких-нибудь нехороших людей пересажать на кол, и Бога видит подобным образом). Но в себе я такого не нахожу: многим грешен, но не этим. *** Так вот, дело в том, что все формы антиюридизма ярко подчёркивают ту мысль, что Бог никого не наказывает; что грех сам собою органически лишает человека жизни; что скорби следуют из греха без какого-либо участия Божия (хотя бы намеренного «оставления» с Его стороны). Соответственно и спасение связано с тем, что человек сам вернулся и сблизился с Богом; что он обьективно прошел «терапию» и вылечил «травму». Как писал один из славянофилов, предтеч неопатристики: «Если несчастен человек душою, если ему холодно и темно, так он сам виноват, что удалился от источника света и тепла. Если же человек, которому холодно, вознес к Богу свою молитву и тепло сделалось ему, то человек сам, молитвою своею, придвинул себя к Богу и ощутил тепло. Итак, истинная молитва есть движение души к Богу и признание ею воли Божией, т. е. всех законов Его премудрости» [1]. Романидис описывает грехопадение очень похожим образом, как бы помимо любого активного суда Божия. Между тем, «если Бог никого не наказывает, то точно так же, очевидно, никого и не милует» [2]. Несмотря на весь персонализм богословия ХХ века, сами категории «жизни» и «смерти», болезни и «органической необходимости» — они все довольно безличны. Понятия суда, милости, вины, прощения, проклятия и благословения — они говорят об отношениях между лицами. Если я виноват, меня можно простить; если я перед Кем-то виноват систематически, многократно, не исправляюсь, но хочу сохранить отношения и прошу о милости, то и тут я могу надеяться на прощение из любви. Но если я болен, то причем тут мои отношения с врачом? Правильная диета и процедуры мне нужны, а не любовь. Если я в экзистенциальном отчаянии по причине страха смерти, вновь вся драма моего спасения разыгрывается внутри меня, а не в моих отношениях с Господом Иисусом Христом, Сыном Божиим, который милует меня, грешного. Понятно, что в личной духовной жизни неопатристические авторы наверняка стяжали любовь ко Христу куда больше моего. Но их понимание спасения, на мой взгляд, взятое само по себе, безлично и «не нуждается, собственно, в милующем Христе» [3]. Вот именно это «самоспасение» через приближение к источнику жизни и тепла, через излечение болезни, через освобождение от отчаяния мне не кажется по-христиански верным. Поэтому описывать срасение через органические категории исключительно или преимущественно мне и кажется неправильным. ***

Дорогие коллеги и друзья Кирилл Алексин и Вячеслав Ячменик обсуждают евхаристическую экклезиологию прот. Николая Афанасьева и отказ от попыток понять, является ли она исторически утраченной нормой учения о Церкви или все же просто одним из богословских проектов ХХ века. Мне кажется, тут всё-таки есть один важный момент. Помимо научной продуктивности такой постановки вопроса (может, это и вправду не очень продуктивно), есть еще вопрос об истинности самой концепции. Богословие бывает, помимо историчного и неисторичного, ещё и истинным и ложным, кажется. Бывает, насколько я понимаю, ересь и ортодоксия, бывают допустимые и недопустимые мнения, бывает легитимное и не очень развитие вероучения (паламитская оппозиция anaptyxis / kainotomia, о которой я писал в диссертации). Все это верно и применительно к богословию ХХ века и его концепциям. Либо, скажем, первородный грех есть попросту унаследованная смертность, либо это всё-таки унаследованное проклятие/падение/осуждение/грех. Либо в Чаше по сущности пребывают Кровь и Тело Христа, либо там «халкидонское соединение хлеба и вина с Божеством». Либо софиология описывает Божественную реальность, либо это поэтическая фантазия. Какой-то из ответов, кажется, истинен, так скажем, метафизически. А другой ложен. И с этой точки зрения наследие ХХ века тоже нужно оценивать, кажется. Сами авторы — С. Булгаков, Лосский, Афанасьев, Романидис, Мейендорф — вовсе не считали, кажется, что находятся вне вопроса об истинности. Они в истинность своих построений верили и прямым текстом претендовали на преемственность своего богословия по отношению к отцам, на тождество с ними («Отцы Церкви не умерли, потому что я еще жив!»). Они использовали термины патристического языка так, как будто они им самим принадлежали (порой на ходу меняя их значение и даже этого не замечая). Они ставили диагнозы и оценки (порой брезгливые: «Досифей превосходит даже Могилу в своем увлечении латынщиной»). Понятно, конечно, что попытка расклеить ярлычки ереси и ортодоксии на каждого крупного автора ХХ века будет выглядеть не очень красиво. Но мне все-таки кажется, что полностью выводить этот вопрос за скобки нельзя. Мы все же изучаем богословие, а не особенности досократической греческой натурфилософии...