Алина! Анализируй!

Диагноз часто становится объектом романтизации, но романтизировать страдание — значит не понимать его природу. Сегодня часто можно услышать, что человека с пограничным расстройством личности называют глубоким и сверхчувствительным. Его внутреннюю боль романтизируют, а симптомы психического расстройства превращают в признаки особой душевной организации, но глубина, к которой имеют предрасположенность люди более невротического склада и психическая травма — не одно и то же. Тяжелые травмы не делают человека глубже, напротив, они приводят к тому, что психика оказывается не способна перерабатывать собственный опыт, не говоря уже о чужом. Вместо внутренней глубины возникает хаос аффектов, резкие колебания самоощущения, мучительная нестабильность отношений и постоянное чувство внутренней пустоты. Высокая чувствительность — это так же не то же самое, что эмоциональная неустойчивость. Чувствительность предполагает способность распознавать свои переживания, выдерживать их, понимать эмоциональные состояния другого человека и оставаться с этим всем в контакте или быстро восстанавливаться, если случился регресс, для чего необходим развитый эмоциональный интеллект и способность к рефлексии. Пограничная организация личности предполагает диффузию идентичности: представления о себе и других фрагментарны, эмоциональные состояния переживаются как захватывающие и невыносимые, а способность осмыслять собственные чувства и чувства окружающих оказывается существенно ограниченной. Вместо понимания возникает действие, вместо рефлексии импульсивная реакция, вместо устойчивого контакта идеализация и обесценивание, поэтому окружающим может казаться, что человек чувствует слишком много, но речь идет не о большей чувствительности, а о меньшей способности контейнировать и перерабатывать свои же эмоциональные переживания. Когда собственный внутренний мир плохо осознается, возникает потребность размещать его вовне, и тогда другому человеку приписываются собственные чувства, намерения и переживания. В психоанализе этот механизм называется проекцией. Человек начинает воспринимать окружающих через призму тех состояний, которые сам не может распознать и выдержать, что создает ещё один вид примитивной защиты - проективная идентификация. Это не делает пограничника плохим или виноватым, но это говорит о том, насколько тяжелой может быть организация его внутреннего мира, что не равно глубокой, рефлексирующей и эмпатичной. При пограничном расстройстве, как и при других расстройствах, важно назвать вещи своими именами: не «невероятная глубина», а дефицит устойчивого чувства собственного Я. Не «сверхчувствительность», а трудности с распознаванием, регуляцией и символизацией эмоционального опыта. Вот с этим всем и работает психотерапия, помогая человеку постепенно обрести способность чувствовать, понимать и выдерживать себя и уже дальше других.

Так что цель современного психоанализа — не только облегчить состояние психики, хотя и это, безусловно, важно, но ещё помочь человеку лучше понимать себя, свои бессознательные мотивы, свои повторяющиеся жизненные сценарии и обрести большую внутреннюю свободу. Современный психоанализ давно перестал быть тем, каким его показывают в кино. Это не просто бесконечные разговоры о детстве с молчаливым аналитиком, сидящим за кушеткой пациента, сегодня это живой диалог двух людей, в котором внимание уделяется не только прошлому, но и тому, что происходит между терапевтом и пациентом здесь и сейчас. Современный психоанализ активно опирается на достижения исследований привязанности, нейронаук, психологии развития и теории аффектов, так что ставить вопрос «А что лучше и что научнее?», в корне не верно. Корректно задеваться вопросом, какую задачу человек хочет решить. Если цель — быстро уменьшить выраженность конкретного симптома, краткосрочные методы могут быть очень полезны (за исключением работы с личностными расстройствами), если же человек хочет понять, почему одни и те же проблемы повторяются годами, почему отношения складываются по одному сценарию, почему внутренние конфликты снова и снова приводят к страданию, — психоанализ предлагает путь к исследованию причин симптомов. Я выбираю современный психоанализ не только за его глубину и многогранность, а ещё за то, что он рассматривает человека не просто как набор симптомов, чего-то, что видно снаружи, а как уникальную личность с собственной историей, бессознательными смыслами и внутренним миром.

«Психоанализ не доказан научно! Это легальное длительное использование людей, что обогащает аналитиков и инвалидизирует пациентов. Зачем он вообще нужен? Ведь существуют методы, эффективность которых доказана и которые рекомендует ВОЗ». Такие рассуждения и вопросы имеют место быть, но ответы на них гораздо интереснее, чем кажется на первый взгляд. Начнем с того, что рекомендации ВОЗ — это не рейтинг лучшей и самой эффективной психотерапии, это скорее рекомендации для систем здравоохранения. Когда Всемирная организация здравоохранения оценивает методы терапии, она учитывает не столько их эффективность, сколько то, как легко их стандартизировать, обучить специалистов, внедрить в государственных учреждениях и исследовать в рамках клинических испытаний. Именно поэтому в рекомендациях чаще оказываются краткосрочные, структурированные методы с четким протоколом работы, но это совершенно не означает, что остальные направления менее эффективны. Психоаналитическая терапия — совсем другой тип терапии. Даже в некотором смысле нарциссический, стоящий отдельно от всех терапий и не зря, ведь он отец психотерапии в принципе. Классический и современный психоанализ не работает по заранее прописанному сценарию. Невозможно заранее определить четкую схему работы, здесь нет прописанных по пунктам протоколов, так же невозможно спланировать, что на десятой сессии мы будем говорить о детстве, а на двенадцатой про отношения с матерью. Каждый человек приходит со своей историей, своим способом переживать, любить, защищаться и страдать, поэтому работа строится не по протоколу, а вокруг личности конкретного человека. И вот тут возникает сложность с научными исследованиями. Понимаете, о чем я? Человеческую психику невозможно стандартизировать, а затем определить, что вот он «тот самый» одобренный метод психотерапии, подходящий всем. В современной же медицине золотым стандартом считаются рандомизированные контролируемые исследования, которые предполагают, что на всех участников оказывается одинаковое воздействие. Как вам такое? Психоанализ отвергает такой подход, потому что два человека с одинаковым диагнозом могут нуждаться в совершенно разном лечении, даже если они жалуются на одни и те же симптомы, их бессознательные причины могут быть совершенно разными, из-за чего психоаналитическую терапию гораздо сложнее исследовать привычными медицинскими инструментами, но это не означает, что исследований нет, в реальности их довольно много. За последние десятилетия накопилось большое количество данных, показывающих эффективность психодинамической терапии при депрессии, тревожных расстройствах, расстройствах личности и хронических психологических трудностях. Более того, ряд исследований демонстрирует интересный феномен: положительные изменения нередко продолжают усиливаться уже после окончания терапии. Это называют «эффектом нарастающего действия», когда человек не просто научился справляться с симптомами, а изменил внутренние способы переживания себя и отношений с другими. Вот вам основная и принципиальная, на мой взгляд, разница: быстрые методы чаще всего направлены на уменьшение симптомов, в то время как психоанализ интересуется вопросами: «Почему именно этот симптом возник именно у этого человека?», «Почему один человек испытывает панические атаки, другой постоянно выбирает недоступных партнеров, третий годами живет с ощущением собственной никчемности, а четвертый снова и снова оказывается в разрушительных отношениях?». Для психоанализа симптом — не враг, которого нужно как можно быстрее устранить. Симптом — это сообщение психики или попытка бессознательного справиться с внутренним конфликтом. Если убрать симптом, не поняв его глубинного смысла, а просто назвать его «деструктивным паттерном», появившимся из-за некорректного обращения в детстве, часто на его месте появляется другой симптом.

Пограничник: «Хочу дружить, но боюсь!». Человек с пограничной организацией личности может настойчиво стремиться к дружбе, инициирувать контакт, проявлять живой интерес к другому, однако в тот момент, когда другой принимает приглашение к близости и символически санкционирует отношения, пограничное пылкое желание стремительно угасает. Пока объект остается желаемым, но еще не присвоенным психически, он способен поддерживать либидинозный катексис. Дистанция сохраняет возможность идеализации, а желание питается отсутствием. Однако признание со стороны объекта означает качественное изменение самой структуры отношений. Воображаемый объект уступает место реальному другому — человеку, обладающему собственной субъективностью, автономией и непредсказуемостью и, вуаля, активизируются примитивные конфликты. Пограничной личностью приближение объекта переживается не только как удовлетворение потребности в привязанности, но и как угроза. Близость разрушает возможность поддерживать расщепление между идеализированным и преследующим объектом. Другой перестает быть экраном для проекций и начинает существовать как целостная фигура, способная одновременно любить, фрустрировать, ограничивать и разочаровывать. Такое усложнение объектной репрезентации требует интеграции противоположных аффективных состояний — любви и ненависти, зависимости и агрессии, и если интеграция оказывается недостаточно устойчивой, психика регрессирует к более ранним процессам. Отказ от дружбы в этот момент становится не отказом от объекта как такового, а отказом от неразрешимой психической задачи — выдержать существование объекта вне всемогущего контроля собственного желания. Интересно, что пограничник может страдать не от отсутствия отношений, а от невозможности психически удерживать их реальность. Желание оказывается безопасным лишь до тех пор, пока объект остается потенциальным. Реальная взаимность требует признания отдельности другого, а вместе с ней признания собственной зависимости, амбивалентности и неизбежной ограниченности. Именно поэтому иногда человек способен бесконечно искать близость и столь же последовательно разрушать ее в момент, когда она становится возможной, потому что его внутренний объектный мир еще не позволяет пережить их без катастрофической тревоги.

Сегодня я учусь ТФП. Тема двухдневки «Психоанализ искусства и роль символизации в ТФП». Говорим мы, разумеется, об отношениях, на примерах кинопроизведений. И вот вам принцип, по которому нарциссическая личность строит отношения. Я часто слышала от людей с нарциссическим складом психики, что выгода не важна для них, а деньги вообще не главное в жизни, но каким-то удивительным образом в их жизни всегда были те, кто обеспечивал и закрывал их нужды. И в отношения они вступали исключительно с такими людьми. Простой обыватель сказал бы, что это стечение обстоятельств, а лишь психоаналитик улыбнётся, помня о силе бессознательного. Очень легко обесценивать то, что у тебя есть или то, что тебе по факту дают, не правда ли? Так же как легко превозносить то, чего у тебя нет. Таков вот извечный внутренний конфликт.

Пограничная агрессия в терапии. Когда пограничный пациент открыто говорит, что ему больше не хочется ходить на терапию, потому что он очень злится на аналитика, это часто отражает положительную динамику процесса, так как здесь проявлен невозможны отказ от отношений, в которых безопасно можно разместить свою ярость, так как для пациента с пограничной организацией личности аналитик становится контейнером для расщеплённых аффектов: ненависть, зависть, ощущение унижения, страх зависимости — всё это проецируется в аналитика. В такие моменты терапевт часто переживается как холодный, отвергающий, жестокий или безразличный объект, но угроза прекратить терапию — далеко не всегда желание уйти. Часто это попытка уничтожить отношения раньше, чем они смогут причинить боль, что является формой контроля над страхом быть покинутым, но одновременно существует и другая часть личности, которая отчаянно нуждается в объекте, способном выдержать разрушительные импульсы, не разрушившись и не ответив ответной агрессией, поэтому пациент приходит снова, чтобы проверить выдержит ли аналитик его ненависть. Это одна из точек перехода на более глубокий уровень работы. Если терапевт отвечает защитой, моралью, раздражением или стремлением немедленно восстановить хорошие отношения, проективная идентификация лишь усиливается, если же он способен сохранять нейтральность и анализировать, не отрицая ни агрессии пациента, ни собственной эмоциональной реакции, постепенно возникает новый опыт, в котором пациент обнаруживает, что его ярость не уничтожает объект, отношения способны выдерживать конфликт, а любовь и ненависть могут существовать по отношению к одному и тому же человеку одновременно. Именно в этом заключается один из центральных механизмов изменений при лечении пограничной организации личности: интеграция расщеплённых представлений о себе и объекте становится возможной только тогда, когда аналитик выдерживает интенсивную агрессию, не переставая быть мыслящим и устойчивым объектом.

Когда зависть толкает вперед, а когда уничтожает? Представим младенца, который голоден и видит грудь матери или взрослого человека, который лишен любви, безопасности, признания, средств к существованию. В таких случаях зависть связана с реальной нехваткой, так как человек видит у другого нечто, без чего ему трудно жить или развиваться, тогда зависть выполняет адаптивную функцию: сигнализирует о дефиците, направляет энергию на получение необходимого, помогает понять собственные потребности, стимулирует развитие. Например, одинокий человек завидует счастливой семье и ищет близкие отношения, или начинающий психотерапевт завидует мастерству и опыту продвинутого коллеги и начинает развиваться. В этих случаях зависть не стремится уничтожить объект, она сообщает, что «У тебя есть то, что мне необходимо. Я тоже хочу это получить». Такую форму иногда называют конструктивной или развивающей завистью. Мелани Кляйн считала зависть одной из самых ранних эмоций человека, когда ребёнок сталкивается с опытом, что у другого есть благо, а у его нет, поэтому он зависим от другого, и это переживание зависимости чрезвычайно болезненно. И вот вам, пожалуйста, 2 варианта переживаний: «Мне чего-то не хватает, я нуждаюсь» и «Плохо не то, что мне не хватает. Плохо то, что у другого это есть», и из второго переживания возникает патологическая зависть. Позже, Отто Кернберг подчеркивал, что зрелое желание стремится получить объект, а зависть стремится испортить его, и в эта разница принципиальна. Когда человек видит чью-то красоту, талант, успех, любовь или счастье, он сталкивается с болезненным сравнением, (хотя всеми силами может отрицать это), потому что другой напоминает ему о его собственных ограничениях, и если личность недостаточно устойчива, то человек сталкивается с переживанием того, что раз он не может обладать этим, то пусть этого не будет и у другого, именно поэтому зависть всегда сопровождается обесцениванием, позицией «сверху», критикой, стремлением найти недостаток, желанием разрушить репутацию другого, ведь тот, кто завидует не получает удовольствия от собственного роста, он получает облегчение от падения другого. Но интересно то, что человек завидует тому, что на самом деле считает ценным, но одновременно он атакует это ценное, одновременно он и хочет, и ненавидит и разрушает это хорошее. Такой вот внутренний конфликт, но постепенно психика начинает уничтожать способность радоваться любым достижениям, как чужим, так и своим. Если кто-то успешен, то это вызывает прямое или скрытое раздражение. Если же сам завистник достигает успеха, то он не может им наслаждаться, потому что ценность уже обесценена, и так зависть превращается в хроническое недовольство. Кернберг неоднократно писал, что противоположностью зависти является не отсутствие зависти (это важно!!! Ибо отрицание зависти и есть зависть!!!), а благодарность. Благодарный человек способен ценить нечто хорошее, что есть у другого, а завистливый может переживать лишь свое унижение рядом с чем-то чужим хорошим. Благодарность укрепляет отношения, а зависть их разрушает. Чем сильнее зависть, тем труднее человеку восхищаться, учиться, принимать помощь, признавать чужие достоинства, строить отношения, дружить, любить. Любовь предполагает способность радоваться благу другого. Зависть делает это почти невозможным. Зависть особенно тесно связана с нарциссической организацией личности. Нарциссическая психика стремится поддерживать фантазию собственной исключительности, но реальность такова, что всегда существуют люди моложе, красивее, умнее, талантливее, богаче, успешнее, это просто факт, данность. Каждое столкновение с реальностью будоражит нарциссическую рану. Вместо признания собственных ограничений зарождается желание уничтожить источник боли, то есть того, кто превосходит.

Человек с ПРЛ может планировать невозможное и не замечать опасности. Центральная особенность пограничной организации личности — это расщепление, являющееся примитивным психологическим механизмом защиты, который препятствует интеграции противоречивых аспектов реальности в единое целое. Когда человек способен удерживать одновременно свои желания и объективные ограничения, он соотносит мечту с реальностью. Он может хотеть дорогую поездку, новое дело, переезд в другую квартиру, город или страну, но при этом учитывать свои финансовые возможности, ресурсы и риски. При пограничной же организации личности эта способность оказывается нарушена. В определенные моменты внутрипсихическая реальность доминирует над внешней. Желание переживается как нечто настолько интенсивное и убедительное, что фактические ограничения словно перестают существовать.э, поэтому для человека с ПРЛ может казаться абсолютно нормальным строить планы, реализация которых объективно невозможна. Он может увольняться без источника дохода, переезжать без понимания, на что и как он будет жить, вступать в проекты, для которых у него отсутствуют необходимые ресурсы. Речь идет не просто об импульсивности или плохо сформированном навыке финансового планирования, нет, я сейчас о более глубоком нарушении способности интегрировать разные аспекты реальности. Внутри психики одновременно существуют две несовместимые картины мира: в одной человек всемогущ, спасен, любим и обязательно достиг желаемого, а в другой его ждут ограничения, зависимость, фрустрация и необходимость считаться с реальными обстоятельствами. Расщепление не позволяет этим двум картинам встретиться и образовать реалистичную оценку ситуации. В результате чего возникает характерный разрыв между фантазией, реальностью и действиями. Человек действует так, словно желаемое уже обеспечено, словно ресурсы каким-то образом появятся сами собой, словно опасность не относится именно к нему. Самое интересное, что столкновение с реальностью обычно не приводит к постепенной коррекции поведения. Вот так! Так что ожидание «дна» или «удара судьбы» — это иллюзия. Когда внешние обстоятельства разрушают фантазию, человек нередко переживает это как катастрофу, предательство или внезапное нападение мира. Его жизнь может превращаться в череду кризисов, которые со стороны выглядят совершенно предсказуемыми и даже закономерными, но пограничником они воспринимаются как неожиданные, будто кто-то или что-то несправедливо вмешалось в его жизнь. Именно поэтому люди с выраженной пограничной патологией часто оказываются в финансово, социально и даже физически опасных ситуациях. Они могут недооценивать угрозу не потому, что не знают о ней интеллектуально, а потому, что эмоционально живут в иной реальности, где ограничения утрачивают свою убедительность. Часто, единственное, что их связывает с реальностью — это тревога, но они ее успешно глушат. Что же делать? Идти в терапию. Если что, это не реклама!!!! Это реальность!!! Никак по-другому не выпутаться из той реальности, которую сформировал патологическая психика. Если вам кажется, что все будет хорошо, я вас разочарую, будет только хуже. И дело вообще не во внешних обстоятельствах. Даже если вам кажется, что это просто черная полоса, вам кажется, все намного серьезнее, ведь сколько веревочке на вейся, конец в нее всё равно есть. И поймите уже наконец, что задача психотерапии не в том, чтобы отнять у человека надежду или мечту, она заключается в постепенном укреплении способности выдерживать реальность такой, какая она есть, не разрушаясь от разочарования и не убегая в фантазии всемогущества. Только тогда желание и реальность перестают существовать в разных мирах и начинают работать вместе, с жизнь становится ясной, понятной, безопасной и по-настоящему глубокой.

О нарциссической грандиозности. Первое, что бросается в глаза при встрече с грандиозно нарциссическим человеком — его потребность превосходить других, его сила, уверенность и неуязвимость, но за что я искренне и непоколебимо люблю психоанализ так это за то, что с помощью него можно посмотреть в самую суть человека, а не только то, что он показывает. Часто за демонстрацией силы стоит тяжелый жизненный опыт, который научил человека, что показывать уязвимость и боль просто напросто опасно. Скорее всего его чувства игнорировали, высмеивали или использовали против, за потребность в любви унижали, а доверие оборачивалось разочарованием. И если в случае формирования надеждой привязанности, ребёнок всегда получает отклик на свою уязвимость, то в случае с нарциссом все диаметрально противоположно, от чего уязвимость ассоциируется не с близостью, а с угрозой уничтожения. Таким образом, психика формирует защиты, и вместо переживания собственной зависимости, страха, стыда и нужды в другом человеке нарцисс демонстрирует образ сильного, особенного, превосходящего, не нуждающегося ни в ком и ни а чем, кроме внешних атрибутов, и это становится специфической броней от столкновения с болезненным опытом беспомощности. С точки зрения объектных отношений, грандиозность нарциссической личности — это не просто завышенная самооценка. Это попытка удержаться от контакта с глубоко переживаемыми чувствами внутренней пустоты, унижения и уязвимости, и чем сильнее вытеснены эти чувства, тем более неприступным может выглядеть человек. Важно понимать, что за демонстрацией отсутствия слабости и нуждаемости чаще всего скрывается страх быть отвергнутым или даже уничтоженным, а за обесцениванием других — страх оказаться недостаточно ценным или даже ничтожным. Разумеется, это всё не означает, что нарциссическое поведение перестает причинять боль окружающим и за него не нужно брать ответственность, но в терапевтическом процессе понимание причин такого поведения позволяет увидеть за каркасом железобетонных защит живого человека, который когда-то решил, что единственный способ выжить — больше никогда не показывать свою боль. Путь к изменениям однозначно бедно долгим, и он должен начаться не с разрушения защит, а с постепенного создания такого опыта отношений, в котором уязвимость перестанет приравниваться к уничтожению.

И ещё одна причина несоответствия между словами и действиями заключается в том, что переживания для пограничной личности оказываются важнее существующей реальности. Если человек чувствует себя покинутым, то субъективное ощущение покинутости может полностью вытеснить объективный факт присутствия и заботы со стороны близких. Если он переживает себя отвергнутым, любые доказательства обратного теряют значение. В этом смысле эмоциональное состояние становится главным органом восприятия. Не удивительно, что жизнь человека с пограничной организацией личности зачастую выглядит совершенно иначе, чем ее описание, потому что его способность удерживать целостную картину себя, других людей и собственного опыта серьезно нарушена.

Одной из самых «прикольных» особенностей людей с пограничной организацией личности является разрыв между их рассказом о собственной жизни и тем, как эта жизнь выглядит в действительности. Я не устаю наблюдать за тем, как человек говорит одно, чувствует другое, а делает третье и совершенно этого не замечает. И, если в своём аналитическом кресле я это воспринимаю, как важный материал пациента, который необходимой будет помочь ему переработать и соединить внутри своей психики, то в обычной жизни, в обычных человеческих отношениях, я каждый раз даюсь диву, а так же шокируюсь своей личной проделанной терапевтической работе, ибо я была такой же. Интересно, что пограничник может быть абсолютно искренним в своих словах, несмотря на очевидное несоответствие фактам, которое не является сознательной ложью, а отражает глубокие структурные нарушения личности. Человек с пограничной организацией личности не существует в единой и непрерывной картине себя и других, он живёт в череде эмоционально насыщенных состояний, которые слабо или вообще не связаны между собой, каждое из которых стремится стать единственной реальностью. Если сегодня пограничная личность чувствует себя любимым, весь его рассказ будет строиться вокруг убеждения, что отношения прекрасны и стабильны. Если завтра он переживает разочарование, те же отношения будут описаны как токсичные, унизительные и никогда не приносившие удовлетворения. В обоих случаях человек говорит искренне, и меняется не степень его честности, а сама внутренняя реальность, в которой он находится, поэтому слова таких людей вообще не являются показателем их поведения. Они могут говорить о стремлении к близости и одновременно разрушать любые отношения, в которых близость становится возможной. Могут заявлять о желании независимости и при этом отчаянно цепляться за объекты привязанности. Могут рассказывать о ненависти к партнеру, но возвращаться к нему снова и снова. Или, напротив, уверять окружающих в любви и преданности, одновременно совершая действия, которые неизбежно ведут к разрыву. Разумеется, для их окружения это выглядит, как хаос, а порой как лицемерие или отсутствие принципов. Однако, здесь имеет место быть совершенно иная суть, в основе которой лежит диффузия идентичности. У такого человека отсутствует устойчивый образ самого себя. Его представления о собственной личности фрагментированы и противоречивы. В разные моменты времени он переживает себя как совершенно разных людей, и вместе с этим так же меняются представления об окружающих. В их жизни часто возникают такие ситуации, когда обещание, данное вчера, как будто принадлежит одной части личности, а решение, принятое сегодня другой. Человек может искренне верить в свою готовность изменить жизнь, прекратить деструктивные отношения, отказаться от импульсивного поведения или начать заботиться о себе, но когда эмоциональное состояние меняется, «исчезает» и та часть, внутри которой это решение было принято. Для того, чтобы понять пограничную личность нужно наблюдать не за их разговорами, а за устойчивыми поведенческими паттернами, которые ярко проявлены в отношениях. Пограничник может много говорить о своей способности любить, о преданности и эмоциональной глубине, но реальная история его отношений обнажает бесконечную череду конфликтов, разрывов, идеализаций и обесценивания. Он может считать себя жертвой предательства, не замечая собственной агрессии. Может обвинять окружающих в отвержении, одновременно провоцируя их на дистанцирование. Пока другой человек воспринимается как исключительно хороший, пограничник не видит собственной враждебности по отношению к нему. Когда же объект, напротив, становится плохим, исчезает память о его положительных качествах. Вследствие этого, жизненная история постоянно переписывается под влиянием текущего аффекта. Так что рассказы о собственной жизни у таких людей (особенно это заметно в терапии) часто напоминают серию отдельных эпизодов, а не единую биографию.

Ещё одна из центральных особенностей нарциссической личности — стремление сохранять контроль над собой, над отношениями и, конечно же, над тем, как его воспринимают другие люди. Со стороны это похоже на уверенность, независимость и силу, но глубинно контроль является защитой от уязвимости и хрупкости Я. Для нарциссической личности контроль выполняет важную психологическую функцию помощи держать чувства зависимости, стыда, бессилия, потребности в другом человеке на дистанции, так как они переживаются как опасные. Пока существует ощущение контроля, сохраняется вера в собственную неуязвимость, мол нет никакой Ахиллесовой пяты. Любое событие, которое угрожает этому ощущению, разумеется, вызывает тревогу, ярость или обесценивание, так что одним из самых сложных моментов в психотерапии становится не столкновение с собственными недостатками и, нет, даже не признание внутренних конфликтов. Самым пугающим открытием оказывается осознание того, что абсолютного контроля не существует и никогда не существовало. Нарцисс начинает замечать, что не способен полностью управлять не только чужими чувствами, он не может управлять даже своими. Рано или поздно он сталкивается с тем, что не может контролировать любовь, потерю, привязанность, разочарование, а так же с тем, что он не способен гарантировать восхищение окружающих, предотвратить их критику и негативные последствия своих действий. Более того, он не может контролировать собственное бессознательное, и обнаружить наличие чего-то внутри себя, чем невозможно управлять совершенно невыносимо. Для нарциссической личности это переживается буквально как угроза целостности. Если контроль — иллюзия, то что же тогда защищает от боли, фрустрации, разочарования, краха иллюзий? Что удерживает от стыда, отвержения и зависимости? Вот тут-то и начинается глубинная терапевтическая работа, когда защиты рушатся, и ты шаг за шагом осознаешь последствия своих действий, хотя даже здесь психика будет защищаться и пытаться вернуться в исходную точку, и даже если на какое-то время самообман удастся, то реальность всё равно возьмёт своё, потому что терапия запускает необратимый процесс внутрипсихического созревания. Невозможно тому, кто прозрел перестать видеть, ну разве что только взять шило в свои руки и выколоть глаза, но даже это не уничтожит память, мысли, осознания, новые нейронные связи, что были когда-то сформированы и интегрированы. Постепенно человек обнаруживает, что психологическая зрелость строится не на всемогуществе, а на способности выдерживать собственную уязвимость и важно не контролировать каждое чувство, а переживать его, осознавая всю цепочку причинно-следственных связей, интегрируя новые осознания в психику, с помощью чего в итоге будут меняться действия. Важно не устранять зависимость от других людей, а признавать её как естественную часть человеческой жизни. Не поддерживать грандиозный образ себя, а принимать свою сложность и ограниченность. Всё дело в том, что отказ от иллюзии контроля не делает человека слабее, наоборот, он открывает доступ к психической зрелости и устойчивости. Пысы:

«В чём сила, брат? В неуязвимости?». «Нет, брат, в способности быть уязвимым не разрушаясь!».

Ещё одна из центральных особенностей нарциссической личности — стремление сохранять контроль над собой, над отношениями и, конечно же, над тем, как его воспринимают другие люди. Со стороны это похоже на уверенность, независимость и сила, но глубинно контроль является защитой от уязвимости и хрупкости Я. Для нарциссической личности контроль выполняет важную психологическую функцию помощи держать чувства зависимости, стыда, бессилия, потребности в другом человеке на дистанции, так как они переживаются как опасные. Пока существует ощущение контроля, сохраняется вера в собственную неуязвимость, мол нет никакой Ахиллесовой пяты. Любое событие, которое угрожает этому ощущению, разумеется, вызывает тревогу, ярость или обесценивание, так что одним из самых сложных моментов в психотерапии становится не столкновение с собственными недостатками и, нет, даже не признание внутренних конфликтов. Самым пугающим открытием оказывается осознание того, что абсолютного контроля не существует и никогда не существовало. Нарцисс начинает замечать, что не способен полностью управлять не только чужими чувствами, он не может управлять даже своими. Рано или поздно он сталкивается с тем, что не может контролировать любовь, потерю, привязанность, разочарование, а так же с тем, что он не способен гарантировать восхищение окружающих, предотвратить их критику и негативные последствия своих действий. Более того, он не может контролировать собственное бессознательное, и обнаружить наличие чего-то внутри себя, чем невозможно управлять совершенно невыносимо. Для нарциссической личности это переживается буквально как угроза целостности. Если контроль — иллюзия, то что же тогда защищает от боли, фрустрации, разочарования, краха иллюзий? Что удерживает от стыда, отвержения и зависимости? Вот тут-то и начинается глубинная терапевтическая работа, когда защиты рушатся, и ты шаг за шагом осознаешь последствия своих действий, хотя даже здесь психика будет защищаться и пытаться вернуться в исходную точку, и даже если на какое-то время самообман удастся, то реальность всё равно возьмёт своё, потому что терапия запускает необратимый процесс внутрипсихического созревания. Невозможно тому, кто прозрел перестать видеть, ну разве что только взять шило в свои руки и выколоть глаза, но даже это не уничтожит память, мысли, осознания, новые нейронные связи, что были когда-то сформированы и интегрированы. Постепенно человек обнаруживает, что психологическая зрелость строится не на всемогуществе, а на способности выдерживать собственную уязвимость и важно не контролировать каждое чувство, а переживать его, осознавая всю цепочку причинно-следственных связей, интегрируя новые осознания в психику, с помощью чего в итоге будут меняться действия. Важно не устранять зависимость от других людей, а признавать её как естественную часть человеческой жизни. Не поддерживать грандиозный образ себя, а принимать свою сложность и ограниченность. Всё дело в том, что отказ от иллюзии контроля не делает человека слабее, наоборот, он открывает доступ к психической зрелости и устойчивости. Пысы:

- «В чём сила, брат? В неуязвимости?».

- «Нет, брат, в способности быть уязвимым не разрушаясь!».

Один из моментов в терапии пограничного расстройства личности, который невозможно избежать — это столкновение с откатом, который казалось никогда не наступит, то есть то, что ощущалось как выздоровление, на деле оказывается лишь временным затишьем. Человек начинает чувствовать себя стабильнее, уходят эмоциональные качели, уменьшается тревога, отношения становятся менее драматичными. Возникает ощущение, что все это позади, но затем происходит столкновением с триггером, которое затрагивает глубинный конфликт: разочарование в партнёре, угроза расставания, дистанция значимого другого, переживание исключённости или невыносимого стыда, и знакомые ранее, но уже как будто забытые состояния внезапно возвращаются : отчаяние, ярость, ощущение гигантского размера незаполняемой пустоты, страх быть покинутым. Сам человек в такой момент может обесценить терапию, решив, что изменений не произошло, и ему ничего не помогло на самом деле. Однако с точки зрения современного психоанализа вопрос заключается не в том, исчезли или нет симптомы, а в том, насколько преобразовалась организация личности. На ранних этапах терапии улучшение нередко связано не столько со структурными изменениями, сколько с благоприятными внешними обстоятельствами. В такие периоды может создаваться впечатление ремиссии, но привычные механизмы — расщепление, примитивная идеализация, страх утраты объекта, неустойчивость чувства собственного Я по-прежнему живут свою жизнь внутри психики, оставаясь незаметными до момента активации. Важно понимать, что сам факт отката не является возвращением к исходной точке. Скорее, это встреча с теми частями психики, которые ещё не были интегрированы. Парадоксально, но именно кризис и следующий за ним аффект позволяет увидеть реальное состояние внутреннего мира. Пока ничего не угрожает привязанности, трудно оценить, насколько устойчивыми стали изменения и, разумеется, это все проверяется именно в момент фрустрации. Настоящая ремиссия при ПРЛ вообще не про то, чтобы перестать отсутствие сильных чувств, это именно способность переживать их без разрушения себя и отношений. Это возможность сохранить образ другого человека как одновременно любящего и разочаровывающего, это способность выдерживать дистанцию без переживания катастрофы и злость без необходимости уничтожать связь. Так что откат — это часть процесса терапии, а ещё это тот самый момент, когда работа только становится по-настоящему глубокой.

То, что не может быть открыто и полноценно пережито в отношениях, начинает разыгрываться через вещества, компульсии и многочисленные саморазрушительные сценарии. Психика одновременно стремится к зависимости и боится ее. Она ищет объект, который сможет заполнить внутреннюю пустоту, успокоить тревогу и поддержать чувство собственного существования, но как только появляется риск признать свою нужду в этом объекте, включаются защиты: отрицание, обесценивание, всемогущество и иллюзия контроля. Интересно, что путь к настоящей внутренней свободе начинается не с борьбы против зависимости как таковой, а с признания простой, но очень трудной истины, что человек нуждается в других людях не из-за слабости и ничтожности, а просто потому, что так устроена человеческая психика.

Одна из самых болезненных тем для человека с выраженными нарциссическими чертами — это зависимость от другого человека. Не просто любовь, привязанность или потребность в близости, а именно осознание того факта, что другой становится психологически значимым настолько, что его присутствие, внимание, признание или любовь начинают влиять на внутреннее состояние. Так на минуточку, это все имеет место быть, и это нормально, при условии, что мы отделяем себя от другого. Но как вы помните, нарцисс не умеет это делать. Другой — это его продолжение или его зеркало, поэтому зависимость воспринимается и переживается им буквально как слияние, поглощение и последующее растворение в другом, иными словами, это угроза существованию. Нарцисс может яростно отрицать свою эмоциональную зависимость от партнера, друзей или терапевта, но одновременно становиться зависимым от наркотиков, деструктивного сценария в отношениях, алкоголя, работы, азартных игр, секса, риска, власти, достижений или бесконечного поиска восхищения, и при этом, искренне считать, что он полностью контролирует ситуацию. В основе нарциссической организации личности всегда лежит глубокий конфликт между потребностью в другом человеке и страхом этой потребности. Ребенок неизбежно зависит от родителей, но если опыт зависимости сопровождался унижением, стыдом, эмоциональной непредсказуемостью, обесцениванием или ощущением, что нуждаться в ком-то опасно, то во взрослом возрасте сама идея зависимости начинает восприниматься как нечто унизительное, на фоне этого формируется одна из психологических защит — сделать всё возможное, чтобы никогда ни от кого не зависеть. Но проблема заключается в том, что психика не может отменить человеческую потребность в привязанности. Всё, что она может, лишь попытаться скрыть ее от сознания, из-за чего зависимость просто маскируется. Человек убеждает себя, что отношения не имеют для него большого значения, что он может уйти в любой момент, как только ему все окончательно надоест, что он свободен и автономен, что никто не властен над ним, но чем сильнее вытесняется потребность в другом, тем сильнее она начинает проявляться в деструктивном проявлении. Партнер становится объектом навязчивого контроля. Появляется болезненная чувствительность к отвержению. Возникает потребность постоянно получать подтверждение собственной значимости. Любая дистанция начинает переживаться как катастрофа, хотя внешне человек может демонстрировать холодность и независимость. Именно поэтому рядом с утверждениями о свободе существует огромная скрытая зависимость от чужого мнения, эмоций и даже взгляда и жеста. Однако эмоциональная зависимость от человека имеет одно неприятное свойство: другой субъект обладает собственной волей. Он может уйти, отказать, разочароваться или разочаровать, не дать желаемого отклика. Это делает зависимость крайне тревожной. Наркотик, алкоголь, деньги или деструктивное поведение в этом смысле оказываются психологически более удобными объектами. Они не предъявляют требований, не имеют собственных чувств и создают иллюзию управляемости. Человек говорит себе, что может остановиться, когда захочет, но именно эта уверенность есть часть огромного пласта нарциссических защит. Психоанализ давно обратил внимание на то, что ощущение всемогущества возникает там, где есть переживание глубокой уязвимости. Чем сильнее страх зависимости, тем настойчивее может быть фантазия полного контроля над ней. В этом смысле, зависимость от вещества или разрушительного поведения нередко воспринимается не как зависимость, а как доказательство независимости: «Я выбираю это сам», «Это мое решение», «Я контролирую процесс». Такой же процесс происходит и с созависимым человеком, потому что «соза» — это та же зависимость, власть, страх зависимости и иллюзия контроля и всемогущества. Человек пытается избежать зависимости через отрицание собственной нуждаемости в другом, но именно это отрицание делает его особенно уязвимым для других форм зависимости.

А существует ли «ДНО»? В современной психологии до сих пор живет идея, что человек с личностным расстройством должен дойти до какого-то своего дна. Я тоже так считала, пока не стала рассуждать на предмет того, а где вообще это одно? Сказать, что я пришла в серьезную терапию и начала в ней иначе работать, дойдя до пределов своего дна, я не могу, потому что были ситуации как будто гораздо «днее», чем в тот отрезок жизни, в который я решилась на изменения. Думаю, это миф, что только лишь потеряв отношения, работу, деньги, репутацию или столкнувшись с полным внутренним крахом, человек с расстройством, наконец, захочет лечиться. Данная позиция, на мой взгляд, основана на ошибочном представлении о человеческой психике как о системе, которая меняется исключительно через катастрофу, ибо клиническая практика показывает обратное. Всё дело в том, что никакого универсального «дна» не существует, что для одного человека выглядит как полная жизненная катастрофа, для другого оказывается привычным способом существования. Некоторые люди годами живут в хроническом одиночестве, разрушительных отношениях, финансовом хаосе, состоянии внутренней пустоты и даже химической зависимости, при этом не переживают это как нечто невыносимое. Их психика адаптировалась к страданию настолько, что оно стало частью идентичности. С психоаналитической точки зрения гораздо полезнее говорить не о дне, а о соотношении двух фундаментальных психических сил — либидо и мортидо. Либидо — это энергия жизни. Это стремление к связи, удовольствию, развитию, творчеству, любви, любопытству и созданию новых объектов привязанности. Мортидо — энергия разрушения, распада, обесценивания, отказа от связей, движения к психической или социальной смерти. Это не обязательно прямая агрессия. Мортидо может проявляться через хроническое самосаботирование, повторение травматических сценариев, отказ от помощи или разрушение всего ценного, что появляется в жизни человека. Психическая жизнь всегда представляет собой определенное соотношение этих сил. Когда доминирует либидо, даже страдающий человек сохраняет способность искать помощь, строить отношения, интересоваться собой и своим будущим. Когда преобладает мортидо, человек может все глубже погружаться в саморазрушение, но это вовсе не означает, что где-то впереди находится волшебное «дно», после которого автоматически наступит прозрение. Напротив, чем сильнее становится мортидо, тем меньше остается психической энергии для изменений. В этом смысле ожидание дна может быть опасной иллюзией. Нет никакой гарантии, что очередная потеря приведет к терапии. Иногда очередная потеря приводит лишь к еще большей потере способности желать, надеяться и связываться с другими людьми.

Я адепт идеи, что нарциссы чаще всего притягивают и строят отношения с такими же нарциссами, только с иным градусом и, часто, другими его гранями, как говорится, каждой твари по паре. Но, если взглянуть на это глубже, стоит отметить, что мы не просто встречаем и выбираем других людей, мы бессознательно ищем знакомые внутренние объекты. Теория объектных отношений гласит, что каждый человек носит внутри целый мир внутренних фигур: любящих и отвергающих, заботливых и жестоких, сильных и беспомощных. Эти внутренние объекты формируются в ранних отношениях, а затем становятся шаблоном для выбора партнеров. Когда женщина вновь и вновь оказывается рядом с нарциссическим или психопатическим мужчиной, это не обязательно означает, что она сама является нарциссом или психопатом в клиническом смысле, чаще всего это говорит о том, что определенные нарциссические части ее собственной личности остаются вытесненными, подавленными, не распознанными. Например, ей может быть запрещено чувствовать свое превосходство, агрессию, право на эксплуатацию других (хотя она это, разумеется, делает), желание быть особенной или всемогущей (хотя она это, несомненно, разыгрывает в отношениях), но это всё не исчезает, эти аспекты психики становятся как будто бы чужими внутри собственного Я. А так как наша психика удивительна и многогранна, она находит изящное решение — разместить эти отвергаемые части в другом человеке. Мужчина становится носителем того, что женщина не может признать в себе. Он оказывается грандиозным, холодным, эгоцентричным, безжалостным, а она исключительно понимающей, терпеливой и любящей. Эдакие палач и жертва. Именно поэтому связь оказывается такой сильной. Она держится не только на любви и зависимости, но ещё и на бессознательной встрече с собственной тенью, ну или вытесненной и непризнанной частью, которая распознаётся в партнёре, одновременно пугая и маня. В психоаналитическом контексте, нас особенно завораживают те люди, которые живут так, как мы запрещаем себе, но очень хотим, даже если осознаем, что это деструктивно. Нарцисс может открыто требовать восхищения, а психопат без вины брать желаемое, что вызывает смесь ужаса, зависти, восхищения и притяжения. Ну и любопытный факт заключается в том, что вопреки уязвимой и уязвленной позиции жертвы, у неё огромное количество власти, просто колоссальное и отказаться от неё совершенно невыносимо. Кстати, выход из подобных отношений начинается не с поиска подходящего мужчины, а с признания собственных отвергаемых частей. Чем больше человек способен выдерживать свою агрессию, эгоизм, амбиции и жажду власти как часть собственной психики и управлять этим, тем меньше у него необходимости искать их носителя во внешнем мире.

От людей с нарциссической организацией личности часто можно услышать, что психологу от них нужны только деньги, но вот вопрос, а насколько это соответствует реальности? Если психолог регулярно проходит личную терапию, супервизии, имеет соответсвующую профессиональную подготовку и, что не маловажно, осознанно выбрал свою профессию, то его работа строится далеко не вокруг оплаты. Деньги являются частью профессиональных отношений (кстати, как и частью любых отношений), но отнюдь не их смыслом. Психолог вкладывает в работу гораздо больше, чем просто время приема и полученную за него оплату. Он удерживает в памяти историю клиента, размышляет о происходящем между сессиями, анализирует собственные реакции, обращается к супервизии, постоянно учится и повышает квалификацию, находится в непрерывной личной терапии. И, да, все это является не только вкладом в себя, но и в клиента, поэтому совершать такое количество сложных, энерго и финансово затратных действий просто напросто невозможно без искреннего живого и профессионального интереса к человеку и его внутреннему миру. Почему же нарциссические клиенты убеждены в обратном? Потому что за этим стоит их личный опыт. Нарциссической личности бывает трудно поверить, что другой может проявлять устойчивый интерес без скрытой выгоды, потому что для него самого это именно так, хотя не редко он убежден в обратном. Если в его жизни любовь, внимание и забота связаны с использованием, контролем или необходимостью что-то заслуживать, то и терапевтические отношения воспринимаются через эту же призму, и возникает как будто бы логичная фантазия: «Если бы я не платил, мной бы никто не интересовался». Разумеется, это не имеет никакого отношения к реальной личности аналитика, но имеет прямое отношение к болезненным переживаниям самого человека. Интересно, что именно в терапии человек получает опыт корректных отношений, где его слушают не ради восхищения, не ради подчинения и не ради использования. Да, эти отношения имеют профессиональные рамки и оплачиваются, но это не отменяет подлинного человеческого интереса и профессиональной вовлеченности, как и подлинное человеческое теплое отношение в обычной жизни не отменяет необходимости вкладываться в отношения: временем, силами, чувствами, деньгами и иными материальными и не материальными ресурсами. Более того, хороший аналитик заинтересован не в том, чтобы удерживать клиента как можно дольше, а в том, чтобы помочь ему лучше понимать себя, строить более устойчивые отношения и становиться внутренне свободнее, а так же менее деструктивным к себе и своим у окружению. Профессионал не спасает, не использует и не эксплуатирует клиента. Он работает рядом с ним, помогая исследовать то, что долгое время оставалось непонятым и непрожитым. Так что наруиссическая фраза «психологу нужны только деньги» чаще говорит о внутренних страхах и недоверии клиента, чем о реальной мотивации специалиста.

Вы же тоже время от времени слышите: «Это женщины эмоциональные, у них вечно крыша едет. Мужчины — собранные, логичные, умеют себя контролировать»? На первый взгляд кажется, что так и есть. Мужчины реже плачут, реже говорят о переживаниях, реже жалуются на эмоциональные трудности, но это не означает, что эмоций у них и переживаний меньше. Скорее с точностью до наоборот. Психика не работает по принципу вкл/выкл. Нельзя отключить тревогу, страх, боль, стыд, уязвимость. Можно только перестать их замечать, вытеснять, игнорировать или выражать другими способами, порой крайне деструктивными и опасными, как для самого человека, так и для его окружения. Подавленные чувства часто превращаются в раздражительность, вспышки агрессии, эмоциональную отстранённость, трудоголизм, зависимости, психосоматические симптомы или хроническое ощущение внутренней пустоты. Проблема общества на протяжении многих веков заключается в том, что мужчина не имел право на эмоции. В современным мире происходят серьезные сдвиги, но об этом мы поговорим в другой раз, потому что система движется из крайности в крайность, прежде, чем будет найден баланс. Такая вот пограничная динамика, которая пытается дорасти до невротического уровня. Но суть остаётся сутью: мужчина учится контролировать не эмоции, а их проявление, и цена часто оказывается крайне высокой. Мужчины значительно реже обращаются за психологической помощью, а в терапию приходят уже тогда, когда отношения необратимо рушатся, тело начинает болеть, появляется выгорание или депрессия становится невозможной для игнорирования. Терапия вообще не про место для слабых людей. Она является местом, где человек перестаёт тратить силы на подавление себя и начинает понимать, что с ним происходит на самом деле. Эмоции, чувства, переживания, боль есть у всех, но почему-то общество когда-то решило, что это дело не мужское.