погранично&биполярная варя

я в последнее время очень много фантазирую. и, кажется, только недавно начала замечать, в какие именно моменты это происходит. не тогда, когда мне скучно или хочется просто придумать себе что-нибудь приятное, а чаще там, где я сталкиваюсь с собственным бессилием и довольно быстро понимаю, что в реальности у меня нет способа получить нужный исход. я не могу заставить другого человека почувствовать то, чего он не чувствует, не могу добиться нужной реакции, не могу переписать уже состоявшийся разговор, вернуть себе то, чего не получила когда-то, и иногда даже не могу сделать так, чтобы происходящее перестало быть для меня важным. и вот в таких местах внутри начинает достраиваться другая версия реальности. раньше мне было проще назвать это эскапизмом и на этом закончить. реальность не устраивает — человек уходит в фантазию, потому что там приятнее. звучит довольно логично, пока не начинаешь думать о том, зачем психике вообще может понадобиться настолько настойчиво создавать пространство, которого в реальности именно сейчас нет. ребёнок ведь довольно долго существует в мире, который почти полностью от него не зависит. он не может сделать родителя менее холодным, более внимательным или безопасным. не может объяснить взрослому, что с ним нельзя так обращаться, а потом собрать вещи и уйти туда, где будут обращаться иначе. он не может поменять семью, отменить происходящее или самостоятельно дать себе всё то, что должен был получать в отношениях со значимыми взрослыми. но он может фантазировать. о том, что однажды мама всё поймёт, папа изменится, кто-то заметит, как ему плохо, появится человек, который спасёт, или просто наступит тот момент, когда он станет достаточно большим и вся эта жизнь наконец закончится. 💔 такая фантазия не обязательно возникает из какой-то детской наивности. это буквально единственное пространство, в котором у человека остаётся возможность хоть как-то повлиять на то, на что снаружи он повлиять не способен. если реальность невозможно изменить, её можно хотя бы временно изменить внутри себя. мы взрослеем, но сама эта способность никуда особенно не девается. только вместо фантазии о том, что однажды тебя заберут из плохого дома, появляются гораздо более взрослые сценарии: разговоры, которых никогда не было, отношения, которые могли бы сложиться иначе, собственная жизнь при других обстоятельствах, другой выбор, другая версия человека рядом. можно довольно подробно существовать в реальности, в которой всё ещё можно исправить. и вот сейчас я замечаю, насколько сильно сама туда ухожу. не потому, что я перестала понимать разницу между тем, чего хочу, и тем, что есть. скорее наоборот: иногда я слишком хорошо её понимаю. есть вещи, в которых я сейчас правда бессильна, и это оказывается намного тяжелее, чем мне хотелось бы признать. я могу анализировать происходящее, приносить это в терапию, понимать, откуда во мне берётся та или иная реакция, могу сколько угодно хорошо видеть устройство собственных чувств, но ни одно понимание не даёт мне власти над другими людьми и не делает реальность автоматически более подходящей для меня. кажется, здесь фантазия и становится особенно соблазнительной. в ней не нужно сталкиваться с чужой отдельностью. мне не хочется сейчас отнимать у себя фантазии только потому, что они не являются реальностью. я не считаю, что всякий уход от происходящего обязательно нужно немедленно прекращать и возвращать себя в настоящее, особенно если настоящее в этот момент переживается тяжело. иногда психике, наверное, действительно нужно место, где она может хотя бы ненадолго существовать без тех ограничений, с которыми приходится сталкиваться снаружи. но мне становится интересно не только то, куда человек уходит в фантазии, а то, зачем именно ему нужно оказаться там. потому что фантазия редко строится совсем случайно. в ней может появляться то, чего особенно не хватает в реальности. иногда человек снова и снова придумывает одну и ту же версию будущего не потому, что действительно собирается её реализовать, а потому что внутри неё существует какое-то состояние, которое пока трудно получить другим способом. и здесь фантазия становится интересна уже не как выдумка, а как материал, возможность посмотреть, вокруг какого дефицита или бессилия она всё время собирается. потому что гораздо проще бесконечно достраивать другой исход, чем встретиться с тем, что некоторую часть происходящего невозможно изменить. нельзя переписать прошлое, невозможно полностью контролировать отношение к себе других людей, нельзя гарантировать нужную реакцию, отменить чужие пределы или сделать так, чтобы всё важное обязательно закончилось именно так, как хотелось бы. при этом я не считаю фантазирование чем-то исключительно полезным или безопасным. в нём действительно можно провести слишком много времени, особенно если воображаемая жизнь постепенно становится способом не соприкасаться с настоящей. фантазия может снижать напряжение, поддерживать надежду, давать временное чувство контроля, но она не изменяет обстоятельства сама по себе и не проживает за человека то, с чем однажды всё равно придётся встретиться. возможно, иногда это просто старый и довольно понятный способ психики пережить собственную ограниченность. в детстве можно было представить, что однажды всё станет иначе, потому что иначе пришлось бы слишком рано встретиться с тем, насколько мало ты можешь изменить сам.

иногда расщепление вытаскивает из места, где человек слишком долго пытался всё объяснить, простить и выдержать. 💔 не одну ссору, не одну фразу, не один вечер, после которого хотелось исчезнуть. долго пытался объяснить себе, что другой устал, не хотел, не подумал, не справился, что «у нас же бывает и хорошо», «да и я тоже не идеальная», «а может, я правда слишком чувствительная», «а может, если я скажу иначе, меня наконец услышат».. важно, что насильственный цикл держится не только на боли. там правда бывает хорошее: объятия, разговоры до ночи, нежность, что-то общее. после холода снова становится тепло, после отдаления снова появляется близость, после боли снова будто бы есть дом, в который можно вернуться. и именно поэтому уйти бывает так трудно: человек держится не только за того, кто ранит, но и за того, рядом с кем иногда снова можно наконец-то выдохнуть. расщепление может приходить не потому, что человек «придумал врага» на пустом месте. порой оно случается там, где приходилось удерживать вместе любовь и унижение, привязанность и страх, нежность и необходимость защищаться. где границы раз за разом сдвигались, боль называлась чувствительностью, злость — истерикой, просьбы — давлением, а попытки поговорить заканчивались тем, что виноватым снова оказывался ты. это не обязательно про физическое насилие. насилие может начинаться там, где тебя приучают сомневаться в собственной реальности: ты не так поняла, ты преувеличиваешь, ты сама довела, с тобой невозможно, нормальный человек бы так не реагировал. и если это повторяется достаточно долго, внутри правда может наступить момент, когда всё это больше не выдерживается. и тогда как будто всё схлопывается. и не потому что человек резко перестал быть любимым, а потому что оставаться в этом больше невозможно. слишком часто уже приходилось соединять несовместимое и называть любовью место, в котором всё чаще приходилось защищаться. расщепление может разрушать. оно может заставлять обнулить человека, сжечь мосты, переписать всю историю в чёрный цвет. я не хочу делать из него что-то красивое! однако иногда именно этот резкий внутренний разрыв становится первым моментом, когда человек перестаёт объяснять насилие любовью. и не потому что расщепление всегда говорит правду. оно не всегда говорит правду. но иногда оно показывает, где человек долго предавал себя, чтобы сохранить контакт. после может прийти откат: вина, тоска, желание всё вернуть, привычное сомнение в себе, мысль «может, я правда всё испортила». и здесь легко снова обесценить свою боль, потому что если другой был не только плохим, значит, будто бы всё плохое уже можно и забыть. но одно не отменяет другое. человек мог быть важным, любимым, родным, но рядом с ним всё равно могло становиться небезопасно. в отношениях могло быть много живого, но в них всё равно мог быть цикл, из которого нужно выходить. поэтому задача не в том, чтобы сделать из расщепления святую правду и остаться только в ней, но и не в том, чтобы, когда напряжение отпустило, снова переписать всё обратно: «ничего страшного не было, я просто слишком чувствительная». иногда расщепление не показывает, что человек был только плохим. иногда оно показывает, как долго было плохо мне.

здоровая близость начинается там, где мы можем быть разными и всё ещё оставаться рядом. я долго и упорно считала, что близость это когда человек наконец-то понимает меня без объяснений, когда он чувствует, что со мной происходит, не устаёт, не отдаляется, не берёт паузу, не говорит «нет» там, где мне очень нужно услышать «да». будто если меня любят, то не должны оставлять меня наедине с моими чувствами. (отсюда может идти высокая > интенсивная чувствительность, как способ адаптации) при имеющемся анамнезе это место являлось особенно болезненным, потому что другой человек иногда становился не просто партнёром, а способом почувствовать, что я существую, что я нужна, что меня не бросили, что со мной всё ещё можно быть. неудивительно, что любое несовпадение ощущалось не как несовпадение, а как угроза: он устал, значит я ему в тягость. он не может сейчас говорить, значит он уходит. он не согласен, значит он против меня. он ставит границу, значит для меня больше нет места. здоровая близость не начинается там, где другой человек перестаёт быть отдельным. она начинается там, где я постепенно учусь выдерживать, что он отдельный: со своим состоянием, своей усталостью, своим «нет», своей паузой, своими желаниями и своими пределами. для меня это сложная часть: не путать любовь с обязанностью другого регулировать каждое моё чувство. я могу нуждаться в человеке, хотеть тепла, ответа, объятия, подтверждения, могу говорить об этом прямо, но нуждаться не значит растворяться, а любить не значит отменять другого человека. 📌важно, что это не про терпение к насилию, холодности, унижению или постоянному обесцениванию. не каждая «граница» является здоровой границей, не каждое молчание является паузой, не каждый конфликт нужно чинить только потому, что страшно потерять связь. но если в отношениях есть контакт, уважение и желание обоих возвращаться друг к другу, близость может становиться устойчивее. не потому что никто больше не ранит, а потому что боль перестаёт автоматически становиться концом всего. иногда взрослая близость это не «мы никогда не ссоримся», а «мы поссорились, не уничтожили друг друга, смогли вернуться и посмотреть на то, что произошло». и рядом всё ещё осталось место для нас двоих.

иногда двум людям недостаточно просто поговорить. не потому что они разучились разговаривать или недостаточно любят друг друга. просто в какой-то момент каждый начинает слышать не только то, что партнёр говорит сейчас, но и всё, что уже происходило между ними до этого. одно слово поднимает старую обиду, одна пауза звучит как отвержение, а попытка объясниться превращается в очередное доказательство того, что тебя опять не поняли. у нас с Серёжей вышел третий выпуск подкаста «Пограничник в БАРе», и в этот раз мы говорим о семейной терапии. мы успели поработать с двумя семейными специалистами и сейчас снова находимся в парной терапии у нового терапевта, поэтому нам хотелось поговорить не только о том, как этот формат должен работать, но и о том, каково это — принести третьему человеку то, что годами существовало только между вами. вслух пересказывать общую историю и внезапно обнаруживать, что вы жили в одних отношениях, но запомнили их совершенно по-разному. отдельно говорим о парах, в которых один или оба партнёра живут с ПРЛ, БАР или другими психическими расстройствами. здесь особенно легко либо объяснить диагнозом вообще всё, либо, наоборот, требовать, чтобы симптомы никогда не касались отношений. хотя в реальности сегодняшняя ссора может одновременно быть реальной проблемой между двумя людьми и местом, в котором ожили страх отвержения, депрессивное состояние, импульсивность или старая защита. семейный психолог нужен не для того, чтобы наконец определить виноватого. иногда он нужен, чтобы остановить разговор в той точке, где мы снова перестали слышать друг друга, и перевести привычное «тебе на меня плевать» в то, что под ним на самом деле находится. ещё обсуждаем, почему смена специалиста не всегда означает, что терапия провалилась, что нас раздражало в семейной терапии и почему после нескольких попыток мы всё равно к ней вернулись. в общем, это выпуск о том, можно ли учиться быть вместе, когда в отношениях встречаются не только два человека, но и две истории, два набора защит, диагнозы, травмы и очень разные способы понимать любовь. третий выпуск «Пограничника в БАРе» уже вышел! послушать его можно по ссылке: здесь

я не чиню людей мне важнее понять, почему однажды им пришлось сломаться именно так люди довольно часто приходят в терапию уже с готовым обвинительным заключением на самих себя: я слишком зависимая, слишком злая, слишком чувствительная, не умею строить отношения, снова всё разрушила, со мной что-то не так. обычно к первой встрече уже собрано достаточно улик, чтобы признать себя неисправным человеком, а симптом — частью, которую нужно как можно быстрее вырезать и выбросить. и мне не хочется сразу присоединяться к этому внутреннему следствию. если человек не выдерживает дистанцию, бесконечно проверяет чужую любовь, исчезает после близости, нападает первым, замирает в конфликте или направляет всю злость на себя, это действительно может разрушать его жизнь и ранить других. но ни один из этих способов не появился из воздуха. когда-то психике понадобилось организовать переживание именно так: сделать контроль заменой безопасности, слияние — заменой устойчивой связи, самообвинение — способом сохранить хорошим того, на кого нельзя было злиться. симптом можно рассматривать как компромиссное образование. в нём одновременно живёт то, что пытается проявиться, и защита от этого. человек может отчаянно нуждаться в близости и делать всё, чтобы она не состоялась, хотеть быть увиденным и испытывать ужас, когда его действительно замечают, просить другого остаться и в ту же минуту становиться тем, рядом с кем почти невозможно остаться. поэтому меня интересует не только вопрос «как это прекратить?», мне важно понять, какую внутреннюю задачу решает тот или иной условный симптом. что случится, если человек перестанет контролировать? с чем он встретится, если не уйдёт первым? чью злость ему придётся почувствовать, если он перестанет считать виноватым только себя? иногда за поведением, которое все хотят немедленно убрать, находится переживание, к которому пока вообще нет другого доступа. это не попытка оправдать любой поступок детством, диагнозом или травмой. понимание причины не отменяет последствий. но приговор «я просто плохой человек» тоже ничего не объясняет и редко что-то меняет. он только позволяет снова не встречаться с болью, страхом, зависимостью и невозможностью вынести собственную нуждаемость. я не знаю заранее, какую историю мы найдём. не каждый страх близости вырос из одной и той же семьи, не каждое расщепление означает одно и то же, не всякая зависимость от другого устроена одинаково, поэтому мне важнее исследовать не абстрактного человека с диагнозом, а то, как именно этот человек научился жить с собой и другими. в этом и находится большая часть моей работы: не починить «неправильную» деталь, а вместе посмотреть, почему она вообще стала необходимой и можно ли теперь жить, не заставляя её каждый раз выполнять прежнюю работу. сейчас у меня есть несколько мест для новых клиентов. запись на терапию — здесь

неожиданно личный пост. ❤️ мне скоро 26. и этот год почему-то особенно грустный. я имею в виду год моего двадцатипятилетия, который закончится 19 сентября и который мне совсем не хочется подводить к какому-то итогу. что-то во мне надломилось в последнее время. по крайней мере, на последней встрече терапевт не могла этого не отметить, да и я сама это чувствую. только пока не очень понимаю, что именно произошло: вернулось что-то старое или я наконец перестала удерживать то, что уже давно просилось наружу. в бесконечном самокопании довольно сложно подводить итоги. всегда находится ещё один слой, ещё одно объяснение, ещё одна дверь, за которой обнаруживается следующая. иногда анализ себя превращается в попытку обогнать чувство пониманием: если я достаточно хорошо объясню, почему мне больно, возможно, мне не придётся эту боль чувствовать. только знание о себе не всегда освобождает от необходимости горевать. при этом мне есть что перечислить: фазы БАР больше не беспокоят меня так, как раньше, самоповреждений больше нет, я продолжаю учиться, развивать блог и вижу в этом результат, а моя терапевтическая практика растёт, и я расту вместе с ней как специалист: иначе думаю, иначе слушаю, лучше выдерживаю сложные чувства и всё меньше нуждаюсь в том, чтобы немедленно дать им правильное объяснение. за этот год я ещё и стала мамой во второй раз. Марсель появился уже в той жизни, где у меня есть терапия, лечение и поддержка. этот опыт оказался другим, но другое материнство не переписывает первое задним числом и не забирает ту боль, которая осталась после беременности, рождения Сони и всего, что происходило со мной потом. иногда новый опыт действительно что-то восстанавливает, а иногда только показывает, насколько сильно тебе было нужно всё это ещё тогда. и одновременно какая-то часть меня сейчас очень тоскует. сталкивается с пустотой, потерями и чувствами, которые какое-то время почти не беспокоили. я не хочу превращать это в симптом моих расстройств, искать начало новой фазы или еще что. иногда человеку просто плохо. иногда что-то внутри наконец получает возможность заболеть после долгого времени, в которое нужно было держаться, рожать, растить детей, учиться, работать, лечиться и продолжать жить. ремиссия — это не место, в котором больше ничего не беспокоит. она не делает человека стерильным и не превращает жизнь в прямую линию после правильно пройденной терапии. для меня ремиссия скорее в том, что боль больше не обязана немедленно становиться действием против себя. я могу принести её на терапию, попросить о помощи, переждать особенно тяжёлый день и не выносить себе окончательный приговор. когда-то мой блог был подобием дневника: я открывала все окна и двери и впускала почти в каждую ситуацию. сейчас иначе. я больше не считаю, что честность обязательно требует показать всё, а публичность не должна становиться доказательством того, что мне нечего скрывать. но мне также не хочется создавать образ человека, который однажды разобрал себя от и до, вышел в ремиссию и теперь только спокойно наблюдает за жизнью с профессиональной дистанции. психологи, к счастью, тоже не бывают стерильными. поэтому сегодня я просто оставляю здесь этот текст без красивого итога. во мне одновременно есть та, которая многого добилась, стала устойчивее, родила второго ребёнка, развивает практику и больше не разрушает себя, и та, которая сейчас сильно горюет и не знает, что именно должно закончиться внутри, чтобы началось что-то следующее. наверное, взросление и выглядит не как момент, когда все части наконец приходят к согласию, а как способность не выгонять ни одну из них из собственной жизни. мне скоро 26. я не законченная, не исцелённая до стерильности и пока без выводов. но я остаюсь в терапии, остаюсь рядом с собой и больше не оставляю себя одну в тот момент, когда внутри снова становится плохо. наверное, пока этого достаточно.

почему иногда мы не убегаем и не сопротивляемся? я сейчас читаю книгу Елены Фоер и Екатерины Климочкиной «Травма: Что она делает с нами и что мы можем сделать с ней» и там есть глава о том, что происходит с человеком, когда он сталкивается с травмирующим событием. мы довольно хорошо знаем реакции «бей» и «беги»: когда становится страшно, человек либо пытается сопротивляться, либо старается как можно быстрее выбраться из опасной ситуации. однако гораздо меньше говорят о замирании и особенно о капитуляции, хотя именно здесь находится много того, за что люди потом годами обвиняют себя. замирание можно представить как состояние, в котором человек будто перестает присутствовать в происходящем. тело становится неподвижным, сознание отстраняется, чувствительность может снижаться, а человек словно уходит внутрь себя, потому что происходящая реальность становится слишком пугающей, чтобы оставаться в ней полностью. с капитуляцией еще сложнее. в ней человек перестает сопротивляться, подчиняется, делает то, что от него требуют, может не пытаться убежать или даже внешне вести себя спокойно. и именно поэтому после травмы многие задают себе один и тот же мучительный вопрос: почему я не сопротивлялся? в книге очень хорошо объясняется, что капитуляция может становиться способом самосохранения тогда, когда сопротивление или бегство кажутся невозможными. организм как будто выбирает минимизацию ущерба: если я не могу победить эту угрозу, возможно, мне удастся пережить ее, если я перестану противодействовать. и здесь, на мой взгляд, очень важным разделить две вещи, которые почему-то постоянно смешиваются: капитуляцию и согласие. человек не выбирает травматическую реакцию. в момент угрозы психика не садится за стол переговоров и не составляет список возможных вариантов. включается, условно, система выживания, которая учитывает прошлый опыт, особенности нервной системы, обстоятельства и то, насколько вообще в этот момент возможно сопротивляться. поэтому отсутствие сопротивления не означает, что человек хотел происходящего. подчинение не означает согласие. а невозможность убежать не превращает произошедшее в добровольный выбор. нередко после травмирующего события человек становится собственным обвинителем. он возвращается к ситуации уже из безопасного настоящего и пытается понять, почему тогда не сделал того, что сейчас кажется очевидным. почему не ушел, не сказал, не ударил, не закричал, не остановил, не защитил себя. но в этом есть ловушка: мы оцениваем себя из сегодняшней точки, забывая, что тогда находились внутри совершенно другой реальности. мы как будто предъявляем к себе требования человека, который уже знает, чем все закончится, обладает большей свободой выбора и находится в безопасности. здесь мне особенно интересна тема того, как травматический опыт потом продолжает жить внутри отношения человека к самому себе. потому что травма может закончиться как событие, но не закончиться как внутренний конфликт. человек может годами носить в себе не только воспоминание о том, что с ним произошло, но и вывод, который сделал о себе после этого: я не защитил себя, я позволил, со мной можно так обращаться, я сам виноват. и тогда уже сам человек становится тем, кто продолжает причинять себе боль — только теперь через стыд, вину и постоянное возвращение к вопросу «почему я не сделал иначе?». к слову, многие наши реакции, которые во взрослом возрасте выглядят странными, нелогичными или даже разрушительными, когда-то могли быть вполне функциональными. не обязательно хорошими, не обязательно полезными в долгосрочной перспективе, но имеющими смысл в той реальности, в которой они появились. поэтому для меня терапия и про возможность наконец перестать обвинять себя за то, как психика когда-то пыталась сохранить меня в ситуации, которую невозможно было просто взять и пережить правильно. травматическая ситуация — не экзамен на правильную реакцию. если тогда психика выбрала капитуляцию, это не значит, что человек капитулировал как личность. возможно, в тот момент это был способ сохранить себя настолько, насколько вообще было возможно.

психологический подвал. у каждого из нас есть психологический подвал собственной истории, поскольку психика не может одновременно помнить, понимать и выдерживать все, что с нами происходило или происходит. мы что-то забываем, чему-то не находим слов, какие-то чувства не разрешаем себе испытывать, а некоторые выводы о себе принимаем за истину настолько рано, что потом даже не воспринимаем их как чьи-то идеи. само существование такого подвала не делает человека больным. психические защиты нужны нам для того, чтобы справляться с тревогой, внутренними конфликтами и событиями, которые в конкретный момент ну просто невозможно переработать целиком. вопрос не в том, есть ли у нас подвал, а в том, насколько свободно мы можем перемещаться по собственному дому: можем ли замечать, что находится внизу, давать этому слова и возвращаться обратно или дверь давно заколочена, пока содержимое подвала незаметно управляет жизнью наверху. у каждого такого подвала свое содержимое. там может лежать то, чему когда-то не нашлось ни слов, ни свидетеля, ни взрослого. ребенок не может свободно злиться на человека, от которого зависит его жизнь, не может до конца признать, что рядом небезопасно, не может просто перестать любить того, кто причиняет боль. поэтому часть переживания вытесняется, часть превращается в стыд, а часть становится ранним решением о себе. при этом само по себе вытеснение не означает, что переживание исчезло. прямой доступ к нему закрывается, но само оно продолжает участвовать в жизни. то, что не получилось вспомнить, почувствовать и осмыслить, может возвращаться не воспоминанием, а внезапной тревогой, выбором людей, реакцией на чужую дистанцию, невозможностью просить или уверенностью, что любовь нужно заслужить. мы можем не помнить историю, но продолжать жить внутри ее логики. поэтому некий симптом не всегда является бессмысленной поломкой, которую нужно как можно быстрее убрать. в некоторых методах терапии его называют компромиссным образованием: одна часть психики пытается что-то выразить, другая продолжает это запрещать, а симптом одновременно скрывает конфликт и сообщает о нем. человек может ненавидеть свою ревность, зависимость от чужого внимания, привычку исчезать после близости или неспособность выдерживать границы другого, не замечая, что когда-то именно эти способы помогали сохранить связь, избежать еще более сильной боли или хотя бы создать ощущение контроля. можно вырасти, уехать из родительского дома, много лет не возвращаться к некоторым воспоминаниям и быть уверенной, что все это осталось в прошлом. только подвал обладает неприятным свойством: он переезжает вместе с нами. здесь можно говорить о навязчивом повторении: человек возвращается к знакомой ситуации не потому, что ему нравится страдать, а потому что непрожитое пытается получить другое завершение. мы можем снова выбирать недоступного человека, снова заслуживать внимание, снова доводить отношения до точки, где нас оставят, и каждый раз бессознательно надеяться, что теперь получится иначе. только без понимания сценария меняются люди, а внутренние роли остаются прежними. история, которой не дали стать прошлым, продолжает происходить в настоящем. поэтому на терапии мы иногда долго говорим о партнере, которому стало нужно больше пространства, о страхе быть сложной, о злости, после которой хочется исчезнуть, о невозможности поверить, что тебя любят просто так. а потом оказывается, что нынешняя жизнь все это время была входом в тот самый подвал, только дверь находилась совсем не там, где ее искали. и отношения с терапевтом тоже однажды становятся частью этой истории: старый страх возникает прямо в контакте, в паузе, несогласии или ощущении, что тебя не поняли или сейчас отвергнут. но мне больше не хочется спускаться туда и не хочется превращать подвал в квартиру и поселяться там навсегда. мне важно другое: увидеть, какие решения о себе я приняла тогда, когда еще не могла понимать происходящее, и перестать жить так, будто они до сих пор являются правдой. прошлое уже случилось, но право рассказать себе собственную историю теперь принадлежит мне. (точка!)

мне можно быть? мы сегодня на терапии подняли тему мамы. я редко о ней говорю и не потому что там ничего нет, а потому что там слишком много всего, что долго было закрытой комнатой без ручки. в общем-то я вспомнила один эпизод: мама когда-то рассказывала мне, что не очень-то хотела моего рождения, что вокруг этого были угрозы, страхи, конфликты с отцом, разбитое стекло в подъезде, что папа тогда пытался ее напугать. и я сейчас сижу и думаю: зачем ребенку знать такие подробности?🐸 не взрослому человеку в терапии, не человеку, который уже может отделить чужую жизнь от своей, не человеку, у которого внутри есть хоть какая-то опора и возможность сказать: «это было про них, а не про меня», а именно ребенку. что вообще происходит с психикой ребенка, когда ему рассказывают историю его появления так, будто он появился не как отдельная жизнь, а как часть чужого ужаса, угрозы, несвободы и боли? так вот там рождается очень ужасающая его вина. как будто тебе очень рано передают ощущение: твое существование уже кому-то стоило слишком дорого, из-за тебя кому-то было страшно, из-за тебя кто-то страдал, из-за тебя случилось что-то, что взрослые потом не смогли вынести внутри себя и отдали тебе. и ребенок, конечно, не может подумать: «моя мама была в сложной ситуации, а мой отец вел себя пугающе, и это ответственность взрослых». ребенок думает проще: если бы меня не было, этого бы не было. и это один из самых непосильных долгов, который можно выдать ребенку: долг за собственное рождение. потом этот долг может выглядеть по-разному, — как невозможность занимать место, как страх быть тяжелой, как постоянная попытка быть удобной, как чувство, что за любовь нужно платить хорошестью, как ужас от собственной злости, как ощущение, что если я кому-то мешаю, значит, меня уже слишком много, как привычка заранее сканировать состояние другого человека, чтобы не стать причиной еще одной катастрофы. я думаю об этом и понимаю, сколько чувств у меня было заблокировано не потому, что их не было, а потому что им просто некуда было деться. если ребенку нельзя злиться на мать, которая рассказывает ему такие вещи, злость не исчезает. если ребенку нельзя почувствовать боль, боль не исчезает. если ребенку нельзя сказать «зачем ты мне это дала?», этот вопрос не исчезает. он просто уходит в другие места. и потом в терапии ты много лет можешь разбирать не сам эпизод, а его последствия, которые будто разрослись корнями по всей жизни. почему мне страшно просить? почему мне стыдно нуждаться? почему я так быстро чувствую себя лишней? почему любовь иногда ощущается как экзамен? почему быть выбранной недостаточно, если внутри все равно живет часть, которая уверена, что ее появление уже было ошибкой? я не пишу это сейчас из ненависти к матери или к отцу. я пишу это из места, где я начинаю понимать: некоторые вещи, которые взрослые называют «я просто рассказала правду», для ребенка становятся не правдой, а наследством. ну и это наследство потом приходится очень долго распаковывать. не для того, чтобы найти виноватого, а чтобы всё-таки появилось что-то вроде: мне можно быть. к слову, советую книгу «мамочка и смысл жизни» Ирвин Ялом

решила подравнять кончики 🖤

со мной вышло первое большое интервью! про бар, прл, птср и то, как детский опыт продолжает жить во взрослом человеке: в отношениях, материнстве, страхе отвержения, пустоте, стыде и попытках построить собственную семью иначе. мы поговорили о детстве рядом с зависимостью и насилием, первых обращениях за помощью, диагнозах, подборе терапии, публичном проживании боли, хейте, двух беременностях в очень разных состояниях, пути к ремиссии и работе психологом с собственными диагнозами. для меня это интервью не столько о том, «что со мной было», сколько о том, что тяжёлое прошлое не заканчивается автоматически, когда человек становится взрослым. оно продолжает влиять на выбор партнёров, границы, отношение к себе и собственным детям. но прошлое — не окончательный приговор. не обязательно сначала стать полностью исцелённой, стерильной и правильной версией себя, чтобы работать, любить, растить детей и строить жизнь. иногда жизнь строится одновременно с терапией, остаточными симптомами, ошибками и ответственностью за них. мне было интересно увидеть свою историю, собранную в один разговор. возможно, кому-то важно услышать, что человек не обязан навсегда оставаться своей самой тяжёлой главой. посмотреть интервью можно по ссылке: https://www.youtube.com/watch?v=DT21nlcvZSs буду ждать ваших впечатлений после просмотра! 🖤

психолог не обязан быть стерильным. есть какая-то странная фантазия, что психолог — это человек с чистой биографией: без диагнозов, без семейного ада, без стыда, без зависимостей рядом или внутри собственной жизни, без отношений, после которых ещё долго собираешь себя по частям. такой специально выведенный человек-психолог, который с детства ел кашу, знал свои границы, спокойно говорил о чувствах и никогда не лежал лицом в пол с мыслью: «боже, да что со мной не так». и я понимаю, откуда эта фантазия берётся. наверное, хочется верить, что если ты идёшь к специалисту, он должен быть где-то сильно выше всего человеческого — уже всё пережил, всё понял, всё интегрировал, аккуратно разложил травму по папочкам и теперь сидит в кресле как финальная версия себя. если вы когда-нибудь встретите финальную версию человека-психолога, пожалуйста, сфотографируйте. мне для учебных целей. 😀 психолог не обязан быть стерильным, он не обязан быть человеком, которого жизнь не трогала грязными руками, он не обязан иметь прошлое, которое удобно показать на сайте в разделе «обо мне». да и сама идея стерильности в помогающих профессиях делает очень много плохого, потому что тогда людям с тяжёлым опытом начинает казаться, что они могут быть только клиентами, только «случаями», только теми, кого чинят, но никогда — теми, кто однажды сможет думать, работать, выдерживать, помогать и быть чем-то большим, чем собственная история. при этом личный опыт не заменяет профессию. травма сама по себе не делает человека глубоким, зависимость в семье не выдаёт диплом, ПРЛ не превращает в эксперта по ПРЛ, а БАР не делает автоматически специалистом по биполярному расстройству. было бы удобно, конечно: пережил пиздец — получил сертификат. но нет, к сожалению, приходится ещё учиться, читать, ходить в терапию, супервизию, ошибаться, разбираться, признавать ограничения и не путать свою боль с чужой. но личная история может дать другое: не способность «лучше всех понимать», а память о том, как страшно быть сведённой к диагнозу, симптому, реакции, срыву или своей самой некрасивой минуте. и, наверное, именно эта память не даёт мне забывать, что за любым клиническим языком всё ещё остаётся человек. и именно поэтому мне важно говорить о БАР, ПРЛ, стыде, пустоте, зависимости, насилии и терапии не стерильным языком. не так, будто это темы для аккуратной презентации, ведь для многих людей это не темы, а дом, тело, память, отношения, сон, вина, утро после, переписки, срывы, попытки снова стать нормальной и усталость от самой идеи нормальности. я не думаю, что психолог обязан рассказывать свою историю. вообще нет. у каждого есть право на закрытую дверь, но если психолог говорит о своей нестирильной истории, это не обязательно делает его менее профессиональным. иногда это просто значит: человек знает, что жизнь бывает не только правильной, чистой и хорошо оформленной и всё равно с ней можно работать. не потому что травма делает нас особенными, а потому что она не должна навсегда делать нас непригодными. записаться в регулярную терапию. задать анонимный вопрос.

умный мыслей пока нет, поэтому показываю падение от Марселя 🌟 вернусь с новыми постами в понедельник!

сегодня в тиктоке вас стало 15 тысяч. для меня эта цифра скорее про время, чем про количество людей. иногда я пролистываю аккаунт до самого начала и понимаю, что это буквально архив нескольких лет моей жизни. там остались мои самые тяжелые периоды — обострения, депрессивные эпизоды, срывы, видео, которые я записывала, когда вообще не понимала, как жить дальше. и поэтому я так люблю свой блог, потому что в нем нет истории про человека, который однажды просто «справился», а есть история человека, который очень долго пытался выжить, а потом постепенно начал жить. если пролистать ленту дальше, можно увидеть, как менялась не только моя жизнь, но и я сама: сначала появилось больше психологии, потом — учёба, работа, первые клиенты, встреча человека, за которого я выйду замуж, свадьба, беременность, рождение марселя, ремиссия, компенсация большинства критериев прл. и каждый раз, когда происходило что-то хорошее, мне было очень важно делиться этим с вами. наверное, потому что этот блог никогда не был только про диагнозы — он всегда был про жизнь рядом с ними. иногда я пересматриваю старые видео и думаю о той версии себя. мне очень хочется её обнять и сказать, что она ещё не знает, сколько всего хорошего её ждёт впереди, что однажды она перестанет жить от эпизода к эпизоду, что работа станет не мечтой, а обычной частью жизни, что появятся близкие люди, что диагнозы никуда не исчезнут, но перестанут быть центром всего существования. старые видео напоминают мне: жизнь иногда меняется сильнее, чем мы вообще можем себе представить, и что у любой боли есть год спустя! спасибо каждому, кто оказался рядом на этом пути. кто-то смотрит меня уже несколько лет, кто-то подписался совсем недавно, но так или иначе вы стали свидетелями очень большой части моей жизни. и мне почему-то очень тепло от этой мысли.

просто я — автор, который создает язык для переживаний, которым трудно найти слова 🖤 а вообще, давайте знакомиться! напишите в комментариях — как вас зовут, откуда вы, чем занимаетесь, что любите, почему вообще оказались здесь. можете рассказать о себе столько, сколько хочется

почему человеку с тяжелой детской травмой так важно встретить доброго и безопасного партнера? текст не про созависимость, не про то, что без отношений невозможно быть счастливым. но человеку нужен человек. мы рождаемся в отношениях, развиваемся в отношениях и продолжаем нуждаться в близости всю жизнь. и для человека с тяжелой детской травмой безопасные отношения имеют совершенно другое значение. если в детстве любовь сопровождалась критикой, эмоциональным холодом, непредсказуемостью, унижением, насилием или постоянным страхом быть отвергнутым, психика запоминает не только сами события — она запоминает, что близость может быть опасной, что любовь нужно заслужить, что за ошибку могут наказать, что если показать свои чувства — ими воспользуются, что доверять нельзя. поэтому, даже став взрослым, человек продолжает жить так, словно детство до сих пор не закончилось. именно поэтому многие снова и снова оказываются рядом с эмоционально холодными, недоступными или даже жестокими партнерами. не потому что им нравится страдать, а потому что психика бессознательно пытается перепрожить старую историю и наконец получить в ней другой финал. об этом писал Харвилл Хендрикс — создатель Имаго-терапии. он считал, что мы бессознательно выбираем партнеров, через которых надеемся исцелить детские раны. его фраза стала одной из самых известных в психотерапии: «мы рождаемся в отношениях, мы получаем травмы в отношениях, и мы можем исцелиться только в отношениях.» но исцеление происходит не тогда, когда наконец удается «добиться любви» от человека, который снова причиняет боль. исцеление начинается тогда, когда рядом появляется тот, кто остается, когда вам страшно, не высмеивает вашу уязвимость, не исчезает после конфликта, не заставляет заслуживать любовь, не превращает ошибки в повод для наказания. именно такой опыт психика воспринимает как совершенно новый. еще в 1946 году психоаналитики Франц Александер и Томас Френч описали феномен, который назвали «корректирующим эмоциональным опытом». они показали, что старая психическая травма начинает исцеляться тогда, когда человек снова оказывается в эмоционально похожей ситуации, но впервые получает другую реакцию — безопасную, принимающую и поддерживающую. Александер писал: «чтобы получить помощь, пациент должен пройти через корректирующий эмоциональный опыт, способный исправить травмирующее воздействие прошлого опыта. задача терапии — вновь подвергнуть человека (в более благоприятных условиях) эмоциональным ситуациям, с которыми он не смог справиться в прошлом.» Джон Боулби говорил, что даже если в детстве сформировалась тревожная или избегающая привязанность, это не является приговором. позже его последователи ввели понятие «обретенной надежной привязанности» — состояния, при котором взрослый человек постепенно становится психологически более устойчивым благодаря длительным отношениям с надежным, предсказуемым и эмоционально доступным партнером. Бессел ван дер Колк, автор книги «Тело помнит всё», приходит к очень схожим мыслям. он пишет: «для того чтобы исцелиться от комплексной травмы, нам нужен опыт полной безопасности в отношениях с другим человеком. добрый, предсказуемый партнер — это не просто эмоциональный комфорт. это биологическая необходимость.» Пит Уокер — автор книги «Комплексное ПТСР», кстати, вводит понятие «реляционного исцеления» — исцеления через отношения. он пишет: «настоящее исцеление от ран пренебрежения требует реляционного исцеления — исцеления в отношениях. нам необходим опыт безопасных отношений, чтобы переучить свой мозг и понять, что близость не обязательно означает опасность.» поэтому: добрый и безопасный партнер — это не про слабость, не про зависимость, не про то, что кто-то должен вас «спасти». это про возможность впервые получить тот опыт, которого никогда не было, опыт, в котором любовь не причиняет боль, в котором близость не заканчивается наказанием, в котором можно быть несовершенным, уязвимым, живым и не потерять отношения. иногда именно этот опыт становится тем самым недостающим фрагментом, которого психика ждала всю жизнь. 🧩

почему человеку с прл так важно научиться быть одному? если вы подумали, что сейчас будет текст о независимости, самодостаточности и «сначала полюбите себя» — нет. мне вообще не близка идея, что человеку никто не должен быть нужен. мы рождаемся в отношениях, растём в отношениях и продолжаем нуждаться в близости всю жизнь. проблема не в том, что нам нужны другие люди. проблема начинается тогда, когда другой человек становится единственным местом, где существует твоё «я». при прл другой человек очень легко становится не просто партнёром, другом или любимым человеком. иногда именно через него появляется ощущение собственной устойчивости. пока он рядом — становится спокойнее, появляются желания, планы, интерес к жизни, но стоит ему отдалиться, перестать отвечать или просто уйти по своим делам, как вместе с ним будто начинает исчезать и ощущение самого себя. 🐸именно поэтому при прл так тяжело переносится дистанция. со стороны это может выглядеть как ревность, навязчивость или постоянная потребность во внимании, но очень часто за этим стоит совсем другое. не желание контролировать другого человека, а отчаянная попытка снова почувствовать связь с самим собой. поэтому психика начинает искать любые способы вернуть ощущение близости: бесконечные сообщения, проверки телефона, желание постоянно быть рядом, сильная тревога, если партнёр стал немного холоднее, потому что вместе с ощущением дистанции очень легко появляется ощущение собственного исчезновения. и тогда подтверждением близости может становиться буквально всё: слова любви, объятия, совместные планы и, конечно, секс. про секс в этом контексте вообще говорят очень мало! потому что далеко не всегда речь идёт только о сексуальном желании. иногда секс становится способом перестать чувствовать пустоту. пока тебя хотят, пока тебя выбирают, пока на тебя смотрят с желанием, внутри становится спокойнее. появляется ощущение, что ты нужен, что тебя любят, что ты существуешь. это может происходить и в длительных отношениях. иногда человеку становится настолько страшно от эмоциональной дистанции, что секс превращается не столько в желание разделить близость, сколько в попытку её срочно восстановить. как будто психика говорит: «если мы сейчас занимаемся сексом, значит, между нами всё хорошо. значит, меня всё ещё любят. значит, меня не бросят». проблема только в том, что секс не может решить ту задачу, которую ему незаметно поручили. он действительно способен на время успокоить тревогу, но не способен создать устойчивое ощущение собственного существования. поэтому пустота часто возвращается снова. и тогда хочется ещё больше подтверждений любви. больше объятий. больше секса. и не потому что секса действительно хочется больше, а потому что очень страшно снова потерять ощущение связи. именно поэтому одна из самых важных задач терапии при прл — не научиться жить без людей. это вообще невозможно. задача скорее в том, чтобы постепенно внутри появлялось ощущение собственного существования, которое не исчезает каждый раз, когда кто-то закрывает дверь. потому что близость — это прекрасно! но мне кажется, она становится по-настоящему близостью только тогда, когда другой человек делает твою жизнь теплее, а не становится единственным доказательством того, что ты вообще есть. 🖤

почему человеку с прл так важно научиться быть одному? если вы подумали, что сейчас будет текст о независимости, самодостаточности и «сначала полюбите себя» — нет. мне вообще не близка идея, что человеку никто не должен быть нужен. мы рождаемся в отношениях, растём в отношениях и продолжаем нуждаться в близости всю жизнь. проблема не в том, что нам нужны другие люди. проблема начинается тогда, когда другой человек становится единственным местом, где существует твоё «я». при прл другой человек очень легко становится не просто партнёром, другом или любимым человеком. иногда именно через него появляется ощущение собственной устойчивости. пока он рядом — становится спокойнее, появляются желания, планы, интерес к жизни, но стоит ему отдалиться, перестать отвечать или просто уйти по своим делам, как вместе с ним будто начинает исчезать и ощущение самого себя. 🐸именно поэтому при прл так тяжело переносится дистанция. со стороны это может выглядеть как ревность, навязчивость или постоянная потребность во внимании, но очень часто за этим стоит совсем другое. не желание контролировать другого человека, а отчаянная попытка снова почувствовать связь с самим собой. поэтому психика начинает искать любые способы вернуть ощущение близости: бесконечные сообщения, проверки телефона, желание постоянно быть рядом, сильная тревога, если партнёр стал немного холоднее, потому что вместе с ощущением дистанции очень легко появляется ощущение собственного исчезновения. и тогда подтверждением близости может становиться буквально всё: слова любви, объятия, совместные планы и, конечно, секс. про секс в этом контексте вообще говорят очень мало! потому что далеко не всегда речь идёт только о сексуальном желании. иногда секс становится способом перестать чувствовать пустоту. пока тебя хотят, пока тебя выбирают, пока на тебя смотрят с желанием, внутри становится спокойнее. появляется ощущение, что ты нужен, что тебя любят, что ты существуешь. это может происходить и в длительных отношениях. иногда человеку становится настолько страшно от эмоциональной дистанции, что секс превращается не столько в желание разделить близость, сколько в попытку её срочно восстановить. как будто психика говорит: «если мы сейчас занимаемся сексом, значит, между нами всё хорошо. значит, меня всё ещё любят. значит, меня не бросят». проблема только в том, что секс не может решить ту задачу, которую ему незаметно поручили. он действительно способен на время успокоить тревогу, но не способен создать устойчивое ощущение собственного существования. поэтому пустота часто возвращается снова. и тогда хочется ещё больше подтверждений любви. больше объятий. больше секса. и не потому что секса действительно хочется больше, а потому что очень страшно снова потерять ощущение связи. именно поэтому одна из самых важных задач терапии при прл — не научиться жить без людей. это вообще невозможно. задача скорее в том, чтобы постепенно внутри появлялось ощущение собственного существования, которое не исчезает каждый раз, когда кто-то закрывает дверь. потому что близость — это прекрасно! но мне кажется, она становится по-настоящему близостью только тогда, когда другой человек делает твою жизнь теплее, а не становится единственным доказательством того, что ты вообще есть. 🖤

если долго жить под чужим взглядом, однажды начинаешь смотреть на себя им же. 💔 в последнее время я всё чаще замечаю одну вещь: мне кажется, что за последний год я стала какой-то более зажатой. и дело даже не в настроении. скорее в том, как я существую. иногда мне кажется, что у меня изменилась мимика, что я стала меньше смеяться, меньше жестикулировать, будто тело всё время находится в каком-то напряжении. сначала я думала, что просто изменилась. стала спокойнее, менее эмоциональной, а потом поймала себя на мысли, что это вообще не ощущается как спокойствие. скорее — постоянный внутренний контроль. и мне кажется, мы редко замечаем, что события меняют не только наши мысли. они постепенно меняют то, как мы двигаемся, как улыбаемся, как смотрим на людей и сколько места вообще разрешаем себе занимать. если человек долго живёт с ощущением, что его оценивают, поправляют, критикуют или ему приходится постоянно думать, какой будет реакция другого человека, психика начинает адаптироваться. не потому что хочет, а потому что так безопаснее. и человек становится меньше — меньше смеётся, меньше говорит, реже перебивает, чаще следит за выражением своего лица. как будто внутри появляется кто-то, кто непрерывно наблюдает за каждым движением и спрашивает: «а точно так можно?» и самое неприятное, что спустя какое-то время этот внутренний наблюдатель начинает восприниматься как часть личности. кажется, что ты всегда был таким — сдержанным, осторожным, закрытым. хотя когда-то это было способом приспособиться. мне вообще кажется страшной одна мысль: [человек может уже давно выйти из ситуации, в которой ему приходилось постоянно быть настороже, но сама настороженность никуда не исчезает. она остаётся в теле, остаётся в лице, остаётся в привычке контролировать себя ещё до того, как ты успел что-то сделать]. и тогда тот взгляд, которого когда-то приходилось бояться, больше не нужен, так как ты продолжаешь смотреть на себя его глазами сам. ведь если человека долго оценивают, он перестает жить и начинает постоянно себя редактировать. вопрос к тем, кто за мной следит: вам тоже кажется, что за последний год я стала более зажатой и скованной? или это только моё внутреннее ощущение? 🤔

но не будем о грустном! посмотрим на Марселя 5 секунд перед сном 🐰